Валентинов день

По старинной, еще в прошлом, наверное, веке заведенной традиции именно дворецкому приходилось раздавать эти глупые валентинки. Одна, вторая, пятая – Бейтс от Бейтса, Бакстер от Мозли (и неважно, что большая часть сентиментальных посланий, по традиции же, не подписана – каждый из присутствующих прекрасно знает своего Валентина). Одна – лакею Невиллу, одна – горничной Ирме, и сразу три для молоденькой смазливой посудомойки Джейн. Привычная, тоску навевающая рутина. Томас – теперь мистер Барроу – скучным голосом зачитывал имена и вручал конвертики с таким лицом, словно оказывал очередной жертве чьих-то теплых чувств величайшее из одолжений. Никто, впрочем, не обижался – давно привыкли, а некоторые, например, Анна Бейтс, даже позволяли себе понимающие, если не сказать сочувственные взгляды. Последнее бесило до такой степени, что мистер Барроу почти готов был сорваться и напомнить им всем, что прежний Томас все еще здесь. Но пока что ему удавалось держать себя в рамках. Впрочем, ранним вечером 14 февраля 1936 года мистер Барроу едва не пусти псу под хвост все до единого плоды тяжелой работы над собственной неповторимой натурой. Он озвучивал очередное имя и, не глядя, протягивал руку с конвертом, и не сразу понял, что после очередного оглашения очередной дурацкий конвертик так и не перешел в нетерпеливые руки адресата. Мистер Барроу соизволил поднять пока еще в меру сердитый взгляд и окинул им притихших вокруг стола людей. Рука с конвертом продолжала беспомощно висеть над столешницей, а слуги вдруг принялись дружно прятать глаза, и до Томаса наконец-то дошло, что имя на конверте было на сей раз его собственным. Идиотская ситуация; идиотский обычай. Он сто лет как не получал никаких валентинок. Осознание ударило по черепу не хуже пресловутого кирпича: это кто же додумался? И следом – идиотский, под стать ситуации, вопрос: неуместная жалость или жестокая шутка? Настроение, и без того отвратительное, испортилось окончательно. Слава богу, эта дрянь была последним из слащавых посланий. Томас хотел было выбросить и конверт, и то, что в нем находилось, но все же сдержался. Достал, на всякий случай проверив, не подписано ли. Как и ожидалось – ни строчки, ни буковки. Яркая, пошловато-слащавая картинка, сплошные сердечки и розочки – подобного сорта товарец можно найти в деревенской лавке. Что до конверта, то имя Томаса было старательно выведено большими печатными буквами. Неизвестный шутник позаботился о том, чтобы его никак не сумели разоблачить. Мистер Барроу, под перекрестным прицелом любопытных и настороженных взглядов, сунул проклятый конвертик в карман и, не сказав ни слова, удалился, из последних сил сохраняя достоинство. Чертовы умники. Поганые жалельщики. Я вам покажу всеобщую любовь, мало не покажется. Самое мерзкое, что ни малейших идей по поводу личности этого шутника у Томаса не имелось. Не сэр же Роберт вздумал чудить на старости лет. Томасу остро требовалось закурить. Успокоить хоть как-то расшатавшиеся нервы, обдумать еще раз чью-то нелепую, жестокую даже в понимании Томаса Барроу выходку. На заднем крыльце обнаружилась девушка. Стройная, даже хрупкая, в совершенно не подходящем для вечерних прогулок легком платье. Девушка зябко ежилась и, подняв лицо к темному небу, пыталась поймать языком одну из кружащихся в воздухе снежинок. Томас узнал ее, и нахмурился, и отбросил на время бессильную злость и обиду, грызущие изнутри; он решительно шагнул вперед, расстегивая на ходу теплый пиджак и произнес настолько строго, насколько сумел: - Вы с ума сошли? На холод в подобном виде! Она не ответила, лишь опустила голову, словно бы стыдясь того, что ее застали за таким детским занятием. Улыбнулась с искренней благодарностью, когда теплый пиджак укрыл ее тонкие, несомненно успевшие озябнуть плечи. - Что вы забыли здесь в этот час? – спросил Томас с той ласковой суровостью, которая всегда появлялась в его голосе при встрече с этой самую чуточку взбалмошной девицей. - Такой славный вечер, - задумчиво прошептала она, на секунду прижавшись щекой к собственному плечу. - Быть может, и славный, но вам, я полагаю, стоит вернуться в дом. - Через минуту, быть может, - кротко ответила она, и вновь подняла к небу тонкое лицо. – Вам понравилась валентинка, мистер Барроу? Как всегда – прямо и безыскусно. Словно пыльным мешком по голове. И в кого же ты удалась такая, мисс Сибил Бренсон… Томас молчал – он просто не знал, что сказать. Он понадумал себе, успел обозлиться, и отчаяться, и даже немного себя пожалеть, а дело-то вовсе не в чьих-либо глупых шутках. Мисс Сибби, дщерь Бренсонова, поджидала его здесь, прекрасно зная, что рано или поздно он выйдет на воздух с неизменной сигаретой, и теперь печально улыбается равнодушному небу и чуть не прямым текстом признается в любви. А он, Томас, должен теперь с этим жить. Нет, не так – он должен – обязан – как можно скорее что-нибудь с этим сделать. Что-то сказать. Что-нибудь очень взрослое, очень умное и очень, очень правильное. Он ведь понимает, насколько все это… Даже будь он таким же, как прочие мужчины, он ни за что не осмелился бы… Господи, да от одной только мысли ему делается так страшно, как бывало, наверное, в первые недели на передовой! Господи, но как же девочку угораздило? Ведь Томас знает ее с самого детства… И на спине таскал, и с деревьев снимал, и мокрый нос вытирал собственным, заметьте, накрахмаленным платком! Пауза непоправимо затягивалась. Лицо Сибби постепенно теряло мечтательное, чуть торжественное выражение, плечи опускались под невидимой тяжестью еще не озвученной, но беспощадной правды. Томас с трудом разжал губы, выдавая совершенную банальность: - Мисс Сибби, это неправильно. Она повернулась к нему резко, возмущенно: - Хотя бы сейчас не говорите мне «мисс»! Он сдался без боя. - Хорошо. Просто Сибби. Это неправильно. Ее глаза – совершенно как у Бренсона, кстати – сердито блеснули: - Потому что я хозяйская дочка, а вы всего лишь дворецкий? Мама не побоялась выйти за простого шофера; почему вы все думаете, будто я чем-то хуже?! Она стояла напротив – маленькая, изящная, решительная, - и Томас видел вспыхнувшие щеки и трогательно покрасневший от холода носик, и решительно сжавшийся рот, и сердце его заныло тревожно и болезненно. - Вы знаете, сколько мне лет, Сибби? Однажды она узнает – кто-нибудь да насплетничает однажды о том, что такое Томас Барроу, - и, может быть, скривится от отвращения; но узнает все Сибби Бренсон не сейчас и не от него. - У меня уйма седых волос, и я… - Да плевать я хотела! В этот возглас, совершенно неуместный для благовоспитанной леди, она сумела вложить все свое отчаянье, все горячее нетерпение расцветающей юности. Томас опомниться не успел, а она уже вжималась лицом в его грудь, плечи ее судорожно вздрагивали, и сквозь ткань рубашки он ощутил горячую влагу. - Сибби… - он наощупь нашел трогательно дрожащие пальцы. – Боже, да вы совершенно озябли! Он нашел в себе силы медленно, со всей ни разу не высказанной вслух нежностью отстранить ее от себя, чтобы удобней было поймать в плен собственных ладоней холодные тонкие пальцы. - Я люблю вас, мистер Барроу, - сказала она, и по гладкой девичьей щеке скатилась, оставляя влажный след, огромная, чистейшая во всей вселенной слезинка. - Разве старикашка Томас достоин ваших слез? Он попытался выдавить ободряющую улыбку, но оказался способен лишь жалкое подобие болезненной гримасы. - Я люблю вас, - повторила она, неотрывно глядя ему в глаза. – Мне наплевать на седые волосы, и я прекрасно знаю, сколько вам лет, мистер Барроу. Еще одна слезинка. Томас задумчиво поднял руку, стер теплую каплю подушечкой пальца. - А вы разве совсем меня..? - Люблю, Сибби, - ответил он, совершенно не кривя душой. – Очень люблю, вас нельзя не любить. Только… Она вздохнула, вновь пряча лицо у Томаса на груди. - Только не думайте, будто я совсем ничего не понимаю. Вы меня любите, но не так… Вот папа – он тоже меня любит, но разве стала бы я слать ему валентинки? Он подумал уже, что опасность миновала, но Сибби, так же как и ее покойная матушка, умела удивлять. Вздохнув длинно и обреченно, она вдруг с силой прижалась руками к многострадальной груди Томаса. Оттолкнула – почти неощутимо, лишь для того, чтобы он во всех деталях мог рассмотреть до последней черточки знакомое лицо. - Поцелуйте меня, мистер Барроу. Она не просила – требовала. Глазами, голосом, всем отчаянно напрягшимся телом. Он сдался – снова. Но, даже сдавшись, не осмелился переступить через незримую черту. Наклонился к бледному – не считая морозного румянца – лицу, невесомо коснулся ртом одной холодной и влажной щеки. - Не так. Он коротко мотнул головой: - По-другому не будет. Не со мной. Она выглядела искренне возмущенной: - Но с кем же тогда?! На этот вопрос он, пожалуй, сумеет ответить. - Однажды, - начал он, бережно обнимая Сибби за плечи, - вы встретите прекрасного юношу. Он будет добрым, и умным, и смелым – это будет лучший человек на земле. И он влюбится в вас с первого взгляда. И вы тоже полюбите его. И ваш первый поцелуй будет самым прекрасным из всех поцелуев. Незабываемым. - Как красиво вы врете, мистер Барроу, - прошептала Сибби. – Так красиво, что я почти верю… - Так все и будет, Сибби. Я знаю. Она тихонько вздохнула, пристраивая голову у него на плече. - Мне так грустно сейчас, мистер Барроу. Он помолчал, чувствуя, как февральский холод пробирается под рубашку. - Идемте в дом, Сибби. Она обняла его обеими руками: - Хорошо. Только… Соврите еще что-нибудь?