зелёные яблоки

      так давно мне хотелось прикоснуться к тебе.

      обнять.

      поцеловать.       но ты всё время казался таким далёким. постоянно смотрел в противоположную сторону от меня.       я мог совершенно незаметно, так хорошо разглядывать только твой затылок.       наверное, в моей памяти, он отпечатался чётче, чем само твоё лицо, как ни странно.       но это не значит, что я не запомнил каждую ямочку, образовавшуюся при сладкой улыбке твоей; каждый изгиб и все линии, очертающие форму его, будто ты кукла из фарфора заботливого скульптора-художника, только при этом всём — ещё и живая.       я помню, какого мягко-розового цвета твои щёки.       в моей памяти также отпечатались твои глаза, цвет которых — словно кофе, какое я пью по утрам. подолгу засматриваясь в него, застреваю в своих столь сладких мечтаниях, где, отражаясь в твоих глазах, я бы волел утонуть в том тёмном океане, не задумываясь. и это до такой степени, что когда прихожу в себя, возвращаясь в реальность, — вкус его остывшего уже далеко не тот, какой был прежде, ещё теплым. хотя, я не имею права жаловаться.       сам виноват.       да, я прекрасно понимаю — мы никогда не будем вместе, а то, что я задыхаюсь от мысли, будто в эту самую минуту ты прижимаешься к кому-то другому, шепчешь всякие нежности и ласки на ушко другому, переплетаешь пальцы с кем-то другим, целуешь губы кого-то другого, просто пребываешь рядом с кем-то другим, с кем-то — кто не я… блять, давайте не будем об этом.       «это временно» — пытаюсь успокоить сам себя. если бы это только была правда, боже. лгать себе — наверное, это последнее, что бы я сделал, но чувства к тебе — это то, что убивает меня, а я, не желая умирать, хватаюсь за любую ниточку, чтобы выжить, помогая себе, пусть таким жалким способом, некогда противным мне. да и сейчас.       но всё тщётно.       ты — вирус, болезнь, яд, распространяющийся по всему моему телу, растекающийся по венам и одновременно — мой кислород, без которого, кажется, что задохнусь, как и от передозировки этих чувств. не выдержу и сломаюсь, как дешёвая игрушка в руках разбалованного ребёнка, которому нравится ломать бездыханные тела — вещи — милые, раскрашенные, хрупкие — все, что лишь попадуться под руку.       но я живой.       по вечерам моя душа кричит, сердце изнывает от боли, а мысли… честно, мыслями это больше не назовёшь.       мне не спится, сна ни в одном глазу. чтобы хоть как-то успокоить себя, я пью по несколько кружек кофе, опять же — цвета твоих блядских глаз. сам себе объясняя, сам себя утешая — это ради того, чтобы была мысль, хоть чуточку правдоподобнее, — моя бессонница из-за кофеина в крови, а не потому, что в голове моей живёшь ты.       и в этом состоянии у меня появляется желание разбить все зеркала в доме и пройтись босиком по осколкам битого стекла, разорвать все диваны, одеяла, подушки, карапкаться на стены, лежать на полу, и реветь, и скулить, и кричать:       — господи, да что со мной не так?!

***

      а ты знал? я пишу тебе стихи. ахах, да что я говорю. конечно же, ты не знаешь. мы ни разу не говорили с тобой. ни о чём. никогда. вообще. да.       чёрт, думаю, называть тебя и меня — «мы» — это повод моим двадцати четырём рёбрам, по двенадцать слева и справа, переломаться по шесть раз во внутрь, разорвав мои лёгкие к чертям, перекрыв кислород литрами крови, что заполнит их из-за резко поменявшегося давления.       у меня нет права вот так просто называть тебя и меня — «мы».       забавно, ведь я — не тот человек, который живёт по правилам, скорее — это вынужденно, не по желанию. хотел бы я это изменить, ты даже не представляешь как сильно хотел бы.       думаю, близко время, когда я больше не смогу терпеть это всё — и окончательно сойду с ума, напьюсь в хлам и буду признаваться. тебе. во всём. и сразу. захлёбываясь своими слезами, речь будет раздельной настолько, что будь я трезвым и услышал бы себя таким пьяным — не разобрал бы и единой связи между сказанными хоть двумя словами. но главные слова, суть всей речи, моего ненормального, затуманеного, нетрезвого, больного в край признания разобрал бы любой человек и в любом состоянии, да хоть при смерти.

***

      я сделал это так, как и описал. я признался. я сказал это. сказал, глядя просто в глаза, те самые — кофейные, в которых всё же утонул в конце, не успев сделать последнего глотка воздуха, премкнув на самое дно.       да, взахлеб слезами, голосом дрожащим, едва слышно, но чётко, произнёс:       — я так устал любить тебя, но я чертовски сильно тебя люблю.       я надеялся, что меня отпустит. душащая, отравляющая, разрывающая боль исчезнет, когда ты услышишь наконец мою исповедь. я думал, что провалюсь под землю, похоронившись заживо или всё-таки захлебнусь проклятыми солёными слезами. ну, не знаю что, но что-то из этого уж точно. вот только… не случилось.       вместо этого, в глазах всё потемнело, силуэт твой поплыл, хоть, конечно, из-за слёз, но также и из-за алкоголя в организме — плыл он и так всё то время, пока я пытался донести до тебя, собственно, весь смысл всей этой — жалкой с моей, неожиданной с твоей стороны — ситуации, в которой оказались мы оба.       на секунду я потерял связь с реальностью, ноги подкосились и… я было уже приготовился ощутить всю твердость асфальта, но, вдруг, меня так нежно, со всей заботой подхватили давно не чужие, но никогда раньше не прикасавшиеся ко мне, — твои тёплые руки. ты поймал меня, не дал упасть и удариться так, что завтра утром, наверное, болело бы и видно было бы очень сильно, учитывая мой низкий болевой порог. ты прижал меня к себе так крепко, а в моей почти не соображающей голове пронеслось то единое долгожданное осознание — наконец-то в твоих объятиях.       я был счастлив. так безумно счастлив. меня окутал запах свежих зелёных яблок — это был твой аромат, такой сладкий, приятный, любимый.       я слышал, как ты шептал мне на ушко, что любишь, что не представлял, как признаться, ибо думал о невзаимности и о многом другом, о чём боялся и я, точно так же, как и ты.       я был таким пьяным, но так хорошо помню, во всех деталях, как успокаивал тебя, потому что ты тоже разрыдался, как и я в порыве чувств. обнимая, посыпая нежно поцелуями всё твоё лицо. мне не верилось. мне казалось — сон, но нет — реальность, правда.       смешалось всё, и разобраться было невозможно, но мы и не хотели разбираться во всём теперь, когда у нас наконец есть мы. мы, мы и только мы.

***

      не особо чётко помню, как так быстро мы оказалось в твоей квартире. от неё веяло холодом ещё из самого порога — пахло одиночеством. на мгновенье пронеслась мысль — ты не был ни с кем.       коридор, на краю глаза мелькнула кухня, впереди дверь, за ней постель с алыми простынями — тоже холодные. мои руки блуждали по твоему телу, изучая каждую неровность, словно касания эти к чему-то святому, что не от мира сего. на секунду я испугался, что ты исчезнешь, как ангел, растворившись в пустоте, но ты вернул меня на землю поцелуем в губы. мои об твои. жадно. страстно. затем нежно и трепетно. обняв тебя за шею, желаемо ближе прижимая тебя к себе, мои пальцы путались в твоих каштановых бархатный волосах. твои руки у меня на талии: сначала выше, потом ниже. опалённое дыхание в шею. поцелуй. укус. и так поочерёдно, много-много раз. до тёмно-бордовых знаков на всём твоём и моём телах. вдоль всей шеи, ты пробовал на вкус мои ключицы, как и я твои. за всю ночь мы сделали то, чего желали долгое время в тайне по одиночку, но, казалось, это ничто по сравнению с тем, что нас ждёт впереди. хотелось путешествий вместе по всему миру, только с тобой. или просто сидеть дома, любуясь один другим.       только бы ты был рядом со мной. только бы мне быть рядом с тобой.

      [я буду любить тебя вечно, пусть так чертовски устал.]