Корень зла

Дневник Лауры Викториано, 23 декабря, 2005 г. «Эта ручка мне не нравится. Она не похожа на ту, которой я писала дома. Дома было все хорошо, пока не появилось пресс-папье. Оно. Оно. Оно. Оно плохое. Оно сделало больно Руби. Руби был хороший. И я нашла старого Руби! Старый Руби такой милый. Он говорит, что его зовут Лесли, но я говорю, что мне он может не врать. Отец нас не найдет. И пресс-папье тоже. Мы со старым Руби будем в безопасности. Вместе».

Три следующих дня — ядреные, заряженные гневом и злостью — скрутили Себастьяна похлеще любого напарника. Каждая смена — как новый вид пыток, ломающий и без того изношенный организм. Навязанные ночные часы насиловали то, что оставалось. Энергетики, кофе, сигареты давали эффект крайне короткий, и Себастьян с ворчанием приседал. Три подхода по пятьдесят раз — как и учили в академии. Это работало, давало силы не сдаваться в течение получаса, и он успевал справиться хоть с чем-то. Тихий, лишенный привычной суеты, ночной участок позволил наконец закончить все отчеты: висяки, раскрытые дела и полугодовой — по статистике. Было очевидно: без тщательной проверки Джозефа не обойтись, но у него хватало своих дел: две пресс-конференции, добровольное посещение родственников Коннелли, наверняка очередная статья и Рубен Викториано. Себастьяну, впрочем, было не легче. Инспектор Браун запретил проверять теорию Джозефа и пригрозил отстранением от службы за нарушение приказа. Причина его раздражительности проглядывалась из каждого окна, лупящегося на перекресток: на департамент накатывали волны из журналистов и частных экспертов. Происшествие на автостраде вызвало серьезный резонанс, и СМИ перетряхнули последние висяки, включая и дело М63. Первые полосы все-таки кто-то получил, и жаль, что не Фантом. Себастьян, не сумев воспользоваться отгулами, добросовестно просмотрел записи с автострады и разобрался в происшествии. Хотя — и он признавал это честно — поначалу было несколько тоскливо. Успев нацелиться на поездку в тюрьму, он вспоминал, как здорово мчаться по трассе, пить кофе на заправках и слушать обычные радиостанции — с музыкой, болтовней ведущих и бесконечной рекламой. Было бы реально хорошо забыть о Майре, их общей трагедии, работе и всех странностях, касавшихся Рубена Викториано. Однако встающее перед глазами лицо Коннелли — счастливое и беззаботное — заставляло впрягаться в работу. В отличие от Себастьяна, Коннелли уже ничего не светит, и надо попробовать уважить его напоследок. Закрыть общие дела. Найти фуру. Засадить водителя. По записи все выглядело как глупая случайность. Скользкие дороги, утренний туман и возможный недосып. Фура — номера другого штата, а, значит, наверняка дальнобойщик — столь быстро вписалась в «Ауди», что выглядело почти красиво. На кузове, не отмеченном логотипами, осталась легкая вмятина. Себастьян, особо ни на что не надеясь, рассчитал примерный маршрут фуры, отметил встречающиеся автосервисы и поручил сержантам обзвонить все. На всякий случай. И, разумеется, сначала — дорожные патрули. На второй день его выловил Джозеф, разыгравший карту напарников. Справедливо выложенный козырь, против которого Себастьяну нечего ставить. Пришлось тащиться на допрос охранника из «Кримы». Убийство из ревности, где каждый факт не требовал доказательств, неожиданно запросило официальных подтверждений. Дерьмовая эта сфера, юриспруденция. Охранник — Бейли Хилл, тридцать четыре года, растерявший форму боксер — выглядел утомленным и раскаявшимся. Однако его адвокат потребовал провести повторный допрос в его присутствии. Себастьян без раздумий отдал обоих Джозефу. Сам же, пристроившись у стенки с другой стороны, ознакомился с протоколом допроса доктора Хименеса. Ничего выдающегося, сплошное негодование. Однако Себастьян, не забывая поглядывать на стекло, все же отметил пару моментов. «Я не думаю, что смогу вам это объяснить. Понимаете, в психиатрии принято менять терапию, если она не оказывает должного эффекта на пациента. Но подозревать меня в использовании чего-то незаконного? Это абсурд! Вы можете спросить любого из „Маяка“: я делал свою работу и делал хорошо». «Экспериментальное лечение? Боже правый, вы что, думаете, я настолько сумасшедший, чтобы так рисковать своей карьерой? Я назначал пациентам только официальные препараты, вы можете свериться с отчетностью. Спросите любого в „Маяке“, я никогда не имел намерения навредить пациентам. Другое дело, что Рубен этого не понимал... Конечно, у него богатый практический опыт в фармацевтике, но ведь он мог его использовать не в лучших целях. К примеру, навредить сестре самому, за мой счет. Зачем?.. „Маяк“ — достаточно дорогое удовольствие. Особенно если вкладываться в благотворительные программы, к тому же... Буду с вами откровенен: Лаура его боялась. По-настоящему боялась. Терпеть такое состояние годами бывает действительно непросто». «И вы еще удивляетесь, что Рубен пытался испортить мою карьеру!.. Хорошо, ему это удалось. Правда, я был бы гораздо больше рад, если бы он прислушивался ко мне и разрушал жизни тех людей, которые того заслуживали. Научное сообщество — это мышеловка, вокруг которой клубятся ядовитые змеи. Приходится идти на многое, чтобы там удержаться и получить очки влияния. Пусть даже за чужой счет. Конечно, Рубен этого не понимал и считал себя оскорбленным лично, но он мог бы радоваться, что его труд — вне зависимости от авторства — оказал воздействие на научный мир. Мне кажется, все дело в этом: из-за своего эгоцентризма он не разглядел выгоды и предпочел обвинить меня в нарушении врачебной этики». «Джули Кидман? А, девушка, которая на него работает. Она выглядит... достаточно милой. Не буду скрывать: я пытался найти с ней общий язык, чтобы через нее повлиять на Рубена, но все мои действия были восприняты ошибочно. Это просто недопонимание! В моем возрасте совершенно неразумно приставать к молодой девушке. Не то чтобы я этим гордился, но мне нечем ее привлечь. По крайней мере, стало нечем благодаря Рубену». «Да, после ухода из „Маяка“ я продолжал туда приезжать. Потихоньку перевозил старые вещи, снимал копии с интересных историй и консультировал бывших коллег. Как я уже говорил, научное сообщество не принимает всех подряд, и если кто-то хотел моего совета — я давал его. В будущем это... определенно принесет дивиденды. Но я не понимаю, к чему вы клоните». «А, вы имеете в виду это. У меня бы просто не хватило времени. Я приехал под самый конец дневной смены и едва-едва успел застать Юкико. Вот и все». Себастьян откинул голову к стене. Зачем буквально каждому размениваться на свою правду? Всегда разнятся мелочи — причем не в личном отношении, а по фактам — и надо делать выбор. Полагаться на чутье. Вычислять того, кто ближе подобрался к истине, и равнять всех по нему. В дело М63, пожалуй, на правдоруба походила только Эсмеральда Торрес. С нее, однако, ничего особо не собрать: в момент убийства на территории лечебницы она отсутствовала. В ее словах сомнений почему-то не было — и вовсе не из-за снимков Валентини. Очередной проблемный персонаж, с которым придется разбираться отдельно. Себастьян медленно повернул голову к стеклу. Адвокат — еврейский большой нос, врожденной хитростью несет за милю — прикрыл глаза и кивал в такт словам Хилла. Тот объяснял свой промах шоковым состоянием, возникшим из-за входа в нарколептическое состояние. Последнюю фразу Хилл проговорил с явным трудом, но Себастьян все равно кивнул. С нарколепсией он не сталкивался, оспаривать ее возможные последствия глупо. — Я не уверен, что мои таблетки помогают, — помедлив, сказал Хилл. — Их регулярно приходится менять, и это каждый раз откатывает мои припадки до прежнего состояния. — Припадки не совсем корректное слово, — мягко поправил его адвокат. — Уместнее говорить о временных помутнениях сознания, впавшего в состояние дремоты. Джозеф, идеально выпрямившись, слушал Хилла со всем вниманием и выбивал, подобно кегле, все замечания адвоката. — Так вы говорите, мистер Хилл, что не среагировали на неадекватное состояние миссис Эллиот из-за отсутствия положительных эффектов ваших препаратов? — Именно, — кивнул Хилл, явно приободрившись. — Понимаете... Сквозь дрему мир воспринимается как будто смотришь на него из-под воды. Вроде он и есть, но до него не дотянуться. И... Я просто не успел. — Он шмыгнул носом и опустил взгляд. — А потом прозвучали выстрелы. — Только выстрелы? Значит, до этого была относительная тишина? Даже когда миссис Эллиот вошла в кабинет в первый раз? — Ну... да. Она ведь очень тихо ходит, в ней весу-то почти и нет. Она прошла мимо меня, не здороваясь, и также тихо вышла. А потом... — Хилл вздохнул и прохрустел пальцами. — Все и случилось. Я даже не уверен, как она выходила, но ведь она должна была, верно? Иначе бы как она отобрала мое оружие? Попытка рассуждать вслух — легальный способ потянуть время или на самом деле вспомнить нужный день. На лжеца Хилл не походил. Его положение выглядело предельно ясным — идиот, проморгавший обязанности. Джозеф, похоже, так не считал и явно пытался добиться чего-то другого. И сколько бы Себастьян не думал, ясности не прибавлялось. Он был совершенно бесполезен для Хилла. Протяжно зевнув, он несколько раз крепко зажмурился и вновь погрузился в допрос Хименеса, старательно совмещая его показания со словами Рубена. Получалось не очень хорошо. Напечатанные буквы приобрели выпуклую форму и вязко-упругую консистенцию, отчего пробираться сквозь них было трудно. С показаниями Рубена — все иначе: они буквально царапали череп и отдавали боль вискам. Как тяжело его воспринимать, особенно на расстоянии. Себастьян глупо и непрофессионально терялся, и разве есть этому причина? Он медленно сполз по стенке и расстегнул ставший тесным жилет. От деревянного пола веяло холодом, к нему хотелось прижаться лбом, но это — фактический больничный. Не то чтобы Себастьян в нем не нуждался — можно использовать вместо отгула и рвануть к Фантому, — просто... С головой так не разобраться, она требует большего, чем алкоголь и диван. Нет, не она — Рубен. Себастьян уставился на ботинки — потасканные шнурки, стоптанные мыски и содранная по бокам кожа. Как будто он сам выглядел лучше. И все же Рубен льнул к нему не как к детективу. Рубен винил его в нерасторопности, глупости, неловкой попытке забить одиночество работой, а будь у них больше времени — нашел бы гораздо больше поводов посмеяться. Такие, как он, людьми манипулируют, просчитывают их слабости и дальше уже дело за техникой. С ним лично Рубен справился за пару разговоров, буквально навязав опасные желания. Вот и все. Ничего личного и лишнего. Мысли о Рубене его взбудоражили, и, чтобы отвлечься, Себастьян насильно вперил взгляд в потолок, вернувшись к диалогу за стеклом. Насколько все просто с Хиллом! Выбоины в памяти — реакция на стресс, что очевидно. Себастьян сам ими терзался, когда не пробовал остановиться. Стоп. Вот же оно. Алкоголь или что-то схожее по действию, способное притупить мышление и координацию Хилла. Что-то вроде психотропных веществ или нейролептиков. Кроме того, Хилл принимает какие-то таблетки переменного действия. Вскочив, Себастьян жахнул кулаком по кнопке около двери. Короткий мелочный звонок заставил Джозефа прерваться и, коротко извинившись, выйти. Его лицо — напряженное, с поджатыми губами — грозило разразиться чем-то похлеще «Катрины» [28]. — Я знаю, что делать с Хиллом, — торопливо заговорил Себастьян, поглядывая на стекло. Воспользовавшись моментом, адвокат что-то нашептывал Хиллу, и речь его совсем терялась за шелестом бумаг. Напрасные старания — экспертиза им только на руку. Из крови препараты выводятся не быстро, и если уговорить О’Нила на очередной срочняк, то к вечеру Бейли Хилла наконец отпустят. Джозеф сразу же отправил Себастьяна в лабораторию. Она, как оказалось, располагалась в той части здания, куда Себастьян практически не заглядывал. Просторная, забитая незнакомыми приборами и сильным запахом реактивов комната визуально молодила О’Нила. Отглаженный белый халат и цепкий, на грани с агрессией, взгляд, правда, остановили у порога. Однако, узнав Себастьяна, О’Нил моргнул и жестом пригласил зайти. Он выдвинул ногой из-под стола железную, обитую кожей табуретку и снова сгорбился. Перед ним — расстеленная пластиковая пленка, поверх которой разложена клетчатая рубашка, на вид совершенно обычная. О’Нил брызгал на нее из невзрачного баллончика без этикеток и медленно водил поверх ручной ультрафиолетовой лампой. Значит, поиск следов крови. Люминол, особый свет и тягучее предвкушение, отдающее в пах. Оно гораздо чаще перерастало в торжество, чем ладно уложенные улики — среди бумаг особой зрелищности ждать и не стоит. Если, конечно, не пропускать их через шредер. Коротко изложив соображения по делу «Кримы», Себастьян почесал запястье, невесть где стертое чуть ли не в кровь, и неожиданно замер, когда по нему снова ударила паранойя. Хватит. Впадать в нее бездоказательно не стоит никому. Особенно если она опять касается Рубена Викториано. Тому невыгодно подмешивать что-то Себастьяну, ведь дело может уйти в другие, более цепкие руки. Работа детектива Кастелланоса устраивала Рубена Викториано, что было вполне четко озвучено. Но а если?.. Кожа запястья, поверх венок, — самая тонкая, ее легко заставить гореть и без ногтей. Нет. Себастьян скрипнул зубами и удержался, чтобы не выхватить баллончик у О’Нила. Сколько не брызгайся люминолом, он выявляет кровь и некоторые металлы; ментальные поражения — вне его зоны доступа. — Я бы хотел думать, что это рубашка Коннелли, — неожиданно сказал О’Нил. Крутанувшись на табуретке так, чтоб оказаться лицом к Себастьяну, он очень подавленно глянул на баллончик. — Он заслужил последний подарок. От каждого из нас. — Да, было бы неплохо, — отозвался Себастьян. Он предпочел бы живого и надоедливого Коннелли, а о памятном жесте думать не хотел. Смерть снова предстала инъекцией ботокса: отсекла старость и, точно не рассчитав, все остальное. Коннелли не занял особого места в жизни Себастьяна: застрял среди рабочих воспоминаний, однако в личные так и не проник. Первый визит в «Маяк», заполненная мелочью банка, американо, совместная работа над снимками, назойливые сообщения. Раздолбанная личная «Ауди» и близкое знакомство с инспектором Брауном. Делиться этим — неловко, и растянутое на добрые десять минут молчание порадовало Себастьяна. Он наблюдал за движениями О’Нила, опрыскивающего ткань, и, кажется, почти не думал. — Я не могу заняться экспертизой Хилла сегодня, но вы с Джозефом можете спустить его сюда, чтобы сдать кровь и таблетки. — О большем я и не прошу. Дышать пропитанным химикатами воздухом стало неприятно. Ртом втягивать воздух — чуть проще, но все равно казалось, что на языке оседала вязкая и мокрая пыль. Себастьян огляделся и, высмотрев кулер, подставил под него стаканчик. Обычный пластиковый, устроенный на подносе неподалеку, — в лаборатории всегда следует быть начеку. — Кстати, — прочистив водой рот, заговорил Себастьян, — мне нужны дневники Викториано. Ты ведь с ними закончил, так? — Большой картонный ящик слева от двери. Коробка с вещдоками по делу М63 стоит на нем. О’Нил, не отводя взгляд, встряхнул рубашку и перевернул ее, бережно расправляя складки. Он слегка сутулился, увлекаясь, и странно заводил плечи назад. Себастьян предпочитал думать, что эта поза имеет практический смысл, но до игры воображения мысль не разводил. Одиннадцать потрепанных тетрадей, каждая из которых запечатана в отдельную пленку, его действительно ждали. Объемистые и увесистые — артикул целых 126 страниц — насильно пронумерованные О’Нилом, они вогнали Себастьяна в уныние. Материал, который может пройти сквозь него вхолостую. Наугад выбрав пятый дневник, Себастьян прокрутил его в руках. О чем могла писать женщина, подверженная тревоге, панике и страху принимать меняющуюся реальность? Вероятно, об увлечениях, общении с близкими людьми или выбрасывать на бумагу несвязанные друг с другом буквы, лишь бы ей стало хоть немного полегче. Вряд ли. О таком О’Нил бы предупредил. Себастьян вытащил все тетради и простучал дно коробки. Ожидаемо не двойное. — А где остальные вещи? Уже передал Рубену? — Ага, — кивнул О’Нил, встряхнув баллончик. — Он заезжал около часу назад, забрал ее книги, скрипку, одежду и извинился, что не сообщил нам о дате похорон. Формальная вежливость, но я сделал вид, что поверил. Себастьян машинально кивнул. Смерть Коннелли выбила из планов не только Фантома. Похороны Викториано и Визерса прошли без участия полиции. Угнетающие мероприятия, давящие на нервы гораздо сильнее, чем переквалификация на точность стрельбы. В обоих случаях не хочется идти, что-то говорить и делать, однако отказ никем не воспринимается. Хотя покойникам, скорее, все равно. Бледное, выбеленное природой до самых ресниц, лицо Визерса вспыхнуло в памяти и кольнуло Себастьяна под сердцем. О нем никто заботиться не собирался, наверняка и закопали без особой охоты на месте, где давно спилены оградки. Бедного парня лишали всего насильно: семьи, нормальной жизни и, наконец, памяти. А ведь Себастьян обещал найти убийцу ради него, в то время как департамент жаждал расквитаться за Коннелли. И чем все они отличаются? Отношением к людям? Приоритетами? — Наверно, не стоило давать интернам отгул, — мрачно заявил О’Нил, поднеся лампу вплотную к рубашке. — С другой стороны, сейчас они не создают лишнее шумовое пространство. — Потому что их нет? О’Нил довольно хмыкнул и брызнул люминолом сильнее. Химический запах рассеянно доплыл до Себастьяна, но на знакомые составляющие так и не поделился. Как, впрочем, и многие лабораторные штуки. Себастьян распознал микроскоп, набор пробирок, горелку и специальные подносы, но этого мало, чтобы понять работу эксперта, в особенности по АБК: у них принято много работать с искусственной кровью. Вот она, постоянная практика, нехватку которой О’Нил компенсировал целой лабораторией. Сунув коробку с дневниками подмышку, Себастьян почесал нос. Осмотревшись напоследок, он понял, что в сложной системе стеллажей, шкафов и незнакомых приборов без карты ему не сориентироваться. Зато он ошибался в другом. О’Нилу в очки плескать кофе совсем не хочется, но вот остаться и погрузиться в экспертизы — другое дело, возможно, стоящее брошенного юрфака. — Ты что-то еще хотел? — не оборачиваясь, бросил О’Нил. От баллончика он избавился и погрузился в замеры. Закрепив ультрафиолетовую лампу на специальной подставке, О’Нил направил свет на линию бокового шва и приложил линейку. — Просто задумался. Не обращай внимания. — Хороший совет, — покладисто согласился О’Нил, чтобы добавить с несвойственным ему ехидством, — для детектива, чрезмерно увлекшегося... работой? Вопрос-намек подвел Себастьяна к озлобленности, чуть не столкнув в нее. Покрепче перехватив коробку — та пробовала решиться на побег — добрался до О’Нила и грубо отключил лампу. Кнопка щелкнула громко, выбив ненужный перерыв, и стихла, прижатая ладонью Себастьяна. — Если тебе есть что сказать, говори прямо. О’Нил тяжело вздохнул, отложил инструменты и крутанулся к Себастьяну. — Мне кажется, — осторожно заговорил О’Нил, всматриваясь в него сквозь бликующие стекла, — ты испытываешь сложные эмоции по отношению к Викториано. — Замешательство Себастьяна несколько его расслабило, позволив шумно сглотнуть слюну и лишние слова. — Конечно, мы все имеем право на ошибку, но твои сложности с Викториано отражаются на состоянии Джозефа. — Что ты имеешь в виду? Себастьян напрягся, точно внутри него вызревал грязный, поросший плесенью секрет, грозивший вот-вот лопнуть. Тянуться к нему небезопасно, но если свалить все на О’Нила, то вскоре и опереться будет не на кого. — Он считает, что ты одержим Рубеном. Отгородившись коробкой, Себастьян вжал указательные пальцы в углы на днище: острые, обитые железом, они вдавились в окрепшие мозоли — и самого Себастьяна. — А ты? — А я считаю, что он одержим идеей выставлять тебя в невыгодном свете. Алкоголь, разваливающийся брак, теперь намеки на влечение к мужчине. — Да это безумие! Себастьян не выдержал, швырнул коробку на пол с такой силой, будто желал ей провалиться до самого центра земли. Быть может, и сам бы сиганул следом. Тщательно выпестованный образ педантичного напарника разошелся, вскрывая новую, не привязанную к Джозефу Оде, личность. Такого не может и не должно быть, ведь Джозеф — единственная константа в жизни Себастьяна. Он не способен осуждать за спиной. Да и осталось ли у него право после теорий о преступлениях Фантома? Себастьян и Джозеф взаимно надоели друг другу по некоторым направлениям, но все-таки срываться первым Джозеф не стал бы. Они же напарники, верно? Себастьян, распаленный, повторно пнул коробку — почти до самой двери — и зыркнул на О’Нила. Если представить, что каждое моргание — это отдельный выстрел, ему бы впаяли особую жестокость. — Ты злишься из-за, — нервно заскрипевшие зубы, — Джозефа? Ты же понимаешь, что я утрирую? В голосе О’Нила сквозила надежда, помноженная на искренность, и это привело Себастьяна в подобие равновесия. Он плюхнулся на соседний табурет и, чтобы не зацепить оборудование, ухватился за ремни кобуры, затягивая те до предела. — Себастьян? О’Нил позвал его осторожно, виновато, забавно вытягивая шею. — Забей. — Джозеф просто не видит логики в твоих попытках повесить убийства на Рубена Викториано. О’Нил пожал плечами и, приподняв ноги, покрутил стопами. Застоявшиеся в районе щиколоток жидкости сдвинулись с места, пустив по костям хруст. Эхом отозвалась спина Себастьяна, и он нанес удар по пояснице. Быстрый, крепкий, по позвоночному столбу, он временно заглушал дискомфорт и, если задействовать костяшки, снимал отеки с поясницы. Может, и почкам полегчает? — Против него хотя бы есть улики. И я продолжаю искать их, в отличие от Джозефа. Мелочное оправдание. Оно даже звучало глупо, и Себастьян раздраженно запустил руку под форменный жилет в районе поясницы. Плотный тиар без должного ухода пустил катышки и подмял рубашку. С таким не справиться ни ударом, ни почесыванием, и если пытаться расправить складки — станет только хуже. — Вы оба устали от этого дела, — констатировал О’Нил, включив лампу. — След все равно уже остыл, так что возьмите тайм-аут. Хотя бы на сутки. Доля разумности в его словах была. Пытаясь связать все найденное по М63, Себастьян и Джозеф едва ли заметили, что часть улик погребена под их предвзятостью. Отдел в любом случае разделили: на тех, кого насильно заняли смертью Коннелли, и тех, кто вызвался добровольцем. Фуру с таким подходом должны отследить буквально вот-вот. Дорожные патрули, камеры, свидетели с места аварии против семи тонн на колесах. Без замены номеров фуре не выехать за пределы штата, а бросить ее... Себастьян сомневался, что это реально. Пустыми фуры не перегоняют, и за потерю груза придется ручаться если не головой, то закладом дома. Себастьян, успевший стащить жилет, хотел уточнить, на сколько тонн экспертный глаз О’Нила оценит фуру, однако отвлекся на мобильник. Диспетчерское оповещение о времени и месте похорон Коннелли. Так сухо и формально, словно никто всерьез не беспокоился. — Что там? — безразлично спросил О’Нил, повторно уткнувшийся в рубашку. Его мобильник пискнул с другого конца лаборатории, но с ходу его и не найти. От выстроившихся стеллажей с реактивами хотелось держаться подальше; незапечатанные образцы, помеченные желтыми пиктограммами, бросались в глаза не сразу, и у Себастьяна возникли подозрения в легальности их хранения. Напрасно отодвинувшись, Себастьян зачитал сообщение. О’Нил кивнул, пообещал прийти и неожиданно развернулся, задумчиво покусывая железную линейку. — На твоем месте я бы держался от брата Викториано подальше, Себастьян. — Предлагаешь его допрашивать на расстоянии? — Достаточно не звать по имени, — совершенно серьезно сказал О’Нил, сместив линейку к подбородку. — С некоторыми людьми на личный контакт лучше не выходить. — Как будто имя что-то меняет. Возможно, я путаюсь в его дурацкой фамилии. — Возможно. Однако моего имени ты так и не запомнил. Себастьян ошарашенно заморгал. О’Нил всегда был парнем-из-лаборатории с неудобным апострофом в фамилии и скучными байками об ирландских предках. Его имя никто не произносил, оно уворачивалось ото всех, точно проклятое, а к ID-карте присматриваться было не принято. И если правда не колет глаза, то что прошло до самых век, казалось, сквозь каждый лопнувший сосуд? Имя Рубена гораздо нужнее того, что принадлежало О’Нилу: оно же сработало как раздражитель, и только сейчас до Себастьяна дошло, насколько он измотал глаза. Он начал их растирать с тяжелым, чуть ли не скрипящим стоном. Казалось, еще немного, и из-под век полетят первые искры. Сила трения — как один из законов физики, которую, по словам Рубена, не стоит прикладывать к отношениям. Рубен. Он забирался под кожу прямо сейчас, под обвинительные рекомендации О’Нила; карабкался по спине — жарко, липко, тревожно; и сдавливал глаза — похлеще, чем руки самого Себастьяна. Несколько секунд физического ужаса — от вскрывшейся перед посторонним правды — показались вечными. Тело одеревенело, крайне неуклюже, едва не сбив со стола какие-то папки, сползло с табурета и наконец разблокировало сознание. Себастьян медленно провел рукой по лицу, снимая незримую противную паутинку, и снова наткнулся взглядом на реактивы с опасными пометками. Похоже, с непривычки его накрыло. — Ты когда-нибудь слышал о свежем воздухе, черт возьми? В лаборатории О’Нила он бы не распахнул окно и за возможность лично пристрелить Маттео Денаро [29]. Отхлестанный Рубеном Викториано скорее разобьет стекла, не пожалев ладоней и карьеры. — Я не люблю сквозняки. — Ну просто замечательно, — проворчал Себастьян. — Осталось выбить разрешение в суде и можно заводить в твою газовую камеру смертников. Вежливо проскочив ответ, О’Нил скептически хмыкнул и вернулся к работе. Его сгорбленная, обтянутая мятым халатом спина отсекла намеки на продолжение беседы, и Себастьян, швырнув жилет на коробку с дневниками, покинул лабораторию. Он так и не понял, чего добивался О’Нил. Затеянная ссора не имела смысла: простое подначивание переросло в личное — и след, оставленный Рубеном, был наконец расшифрован. Себастьян нехотя вернулся в отдел, порадовался отсутствию Джозефа и швырнул коробку под стол. Выудил из стола фляжку и подобрался к окну. Иронично яркое солнце светило на пыльные, с грязными разводами от дождей стекла. От перекрестка неторопливо катила полицейская «Импала», вслед за которой, не отрываясь ни на фут, двигалась знакомая «Ауди». Обе машины небрежно припарковались у самого бордюра, загородив канализационные решетки, и вытолкнули пассажиров. Себастьян разглядел Брауна, заплаканную пожилую женщину — похоже, мать Коннелли — и отстраненного мужчину с зализанными волосами. Он крепко прижимал к груди черный кейс, держался по правую руку от женщины и своевременно подавал ей бумажные платки. Как сильно Себастьян хотел не понимать ее горя. Болезненно поморщившись, он запрокинул голову и опустошил фляжку. Виски прошло сквозь горло незаметно, зато подействовало обручальное кольцо, блеснувшее на пальце. Оно выглядело совершенно неуместным, и Себастьян со стыдом завел руку за спину. Позади хлопнула дверь. Тихие шаги и суетливое молчание сдали загруженного работой Джозефа, к которому Себастьян не обернулся. Опершись рукой о подоконник, он нехотя подставлял лицо солнцу и старался расслабиться. Давили на него всего три вещи — галстук, кобура и мысли о Рубене. Отстегнув кобуру, Себастьян пожалел, что пулю, способную выбить ненужные мысли, оставив мозги на месте, никто и не пытался изобрести. Насколько бы резко упали в цене психиатрия и фармацевтика. Он хмыкнул и размял освободившиеся плечи. Мышцы — трапециевидные и подлопаточные — отозвались благодарной болью. Почти нормальное и спокойное состояние — идеальное для потенциальной аутентификации — для будущего биометрии: отсканировать, как пальцы, черты лица и голос, чтобы прикладывать к личности для проверки работоспособности. Шуршащий бумагами Джозеф его не отвлекал, создавал естественный шум, и ненадолго Себастьян почти поверил, что прошлой недели в его жизни и не было. Точно он мог обернуться, влезть в любимый плащ и выйти, притворяясь, что за кофе. Столкнуться на лестнице с Коннелли, отвесить несколько советов и, чуть пошатываясь, добраться до бара за углом. Реальность ему, однако, помешала весьма вульгарно. Щурясь сквозь пробивающееся в просветах между зданиями солнце, Себастьян размечал маршрут к бару и споткнулся сразу за переходом. У самой лестницы, змеящейся прямо за переходом до ближней станции метро, толкались мелкие киоски. Пресса, дешевый обжигающий кофе, хот-доги. Очередь всегда пихалась оживленно, перебрасываясь руганью, изредка шутками и мелочью; порой пропускали дурно пахнущих, обросших бородами бомжей с обветренными лицами. Однако Себастьян смотрел правее, точно под панель-кронштейн «Кримсон банка». Черное прямое пальто, спускающееся до колен, скрывало худощавость Рубена, однако подчеркивало бледность кожи и волос. Он выговаривал кому-то по мобильнику и поправлял аккуратно подвязанный шарф. Увидеть его на безопасном расстоянии было странно. Похоже, посетив лабораторию, Рубен задержался — в банке, департаменте или где-то еще. Вещи сестры он наверняка сгрузил в «Хонду» и взялся за решение оставшихся вопросов. Такие, как Рубен, никогда не теряют времени — в отличие от людей попроще. Себастьян наклонился к самому стеклу, запаривая его дыханием. Сглотнул, настороженно обернулся, проверяя Джозефа, и снова присмотрелся к Рубену. С ним же нельзя — никак и ни за что. Плевать, что он из другой лиги, гораздо важнее, кто он. Манипулятор. Гордец. Одиночка. Назойливый белобрысый хер. Дерьмо на ножках с папашкиными деньгами. Бледная таблеточная крыса. Фармацевтическая дрянь. Заноза в заднице. Чертов псих без принципов и нормальных, мать его, эмоций. Шесть дней назад все это хотя бы не отдавало лицемерием, но охарактеризовать Рубена Викториано иначе — практически невозможно. Себастьян не видел в нем ничего хорошего, правильного или мирного, но, чтоб им обоим провалиться в ад, тянуло к нему невероятно. Особенно после вечера танцев. Рубен не случайно спросил о свадьбе. Все у него — выверено и намеренно. Себастьян почти поверил, что даже внешность Рубена — светлые волосы, глаза, холодность в чертах лица — была подогнана под его намерения. У них с Майрой очень схожие типажи. Значит ли это хоть что-то? Оправдывает ли мысли Себастьяна? Объясняет их? Может, он просто пытался найти в Рубене отголоски того, что любил в Майре? Себастьян прижал левую руку к окну. Кольцо — покрытое царапинами и медным налетом — так долго срасталось с пальцем, что было скручено неожиданно просто и бездумно. Сунув его в нагрудный карман рубашки, Себастьян принялся растирать бледную узкую полосу под нижней фалангой. От кожи, казалось, несло перебродившими, заросшими мхом и плесенью дрожжами. Грязь, рождающаяся из-за постоянного ношения кольца, легка въедалась — и не в сплав металлов. Без мыла и антисептика с вонью не справиться. К туалету Себастьян двинулся сразу за Рубеном, который, отключившись, прошел в стеклянную дверь «Кримсон банка». Зачем? Счетов у него там не было, а выводить наличность через банкоматы с высокой комиссией — выгодно не для клиента. Но срываться к банку Себастьян не стал. Сцепил зубы, растер ладони бумажными полотенцами до красноты и пригладил волосы. Руки заметно подрагивали — от сделанного признания — и следовало их чем-то занять, чтобы не совершить ошибку. Он выбрал звонок Хоффман. _______________________________ [28] Ураган «Катрина» – самый разрушительный ураган в истории США [29] Маттео Денаро – крупный сицилийский мафиози