Корень зла

Чикаго, ноябрь 2014 года

Душное темное помещение действовало на нервы. Серо-зеленая краска на стенах, залитые грязью и кафелем полы смыкались небрежно, за криво проложенными плинтусами. Забранных решетками окон, выбитых примерно на семифутовой высоте, Себастьян насчитал всего два. Нахмурившись, он попытался найти хотя бы вентилятор, но, получив сильный тычок в бок, чуть не сорвался с лавки. Неудобные и узкие, они пытались вместить до десяти человек, без жалости спихивающих друг друга. Держаться вместе в этом тюремном блоке было не принято. Рассчитано ударив в ответ — чтобы попасть точно под ребра — Себастьян поднялся и раздраженно растер макушку. Протрясшись в рейсовом автобусе почти двенадцать часов, он столько раз приложился макушкой о низкий потолок, что боль не утихала до сих пор. Себастьян скрестил на груди руки, прижался спиной к стене и схлопотал мгновенно. Охранник — в тяжелой форме со множеством вшитых пластин — сурово окрикнул его и погрозил шокером. Как будто, коснувшись стены, он может спровоцировать побег. Особенно из камер на двадцать седьмом этаже [42]. Тюремный кодекс, разбавленный негласными правилами, давил похлеще духоты, и Себастьяну пришлось обмахиваться рекламным буклетом, найденным чуть ранее под лавкой. Он нехотя вытащил мобильник и убедился, что связь так и не появилась. Глухая зона простиралась примерно на третью часть мили, и вышек сотовой связи Себастьян не заметил, как, впрочем, и блокаторов сигналов. Охраняющий персонал наверняка располагает личными зашифрованными каналами связи — с коллегами, городским подкреплением, чрезвычайной службой и, конечно, родственниками — но разгадать их у Себастьяна не вышло. В Кримсоне все было намного проще: один официальный мобильник на камеру, оплата тарифа — за счет заключенных, зарядка — строго по расписанию. Пеницитарное учреждение округа Чикаго — треугольный небоскреб мутно-песочного цвета, обвитый проводами, камерами и стальными тросами — диктовало собственные правила, столь непохожие на действующие в тюрьме Кримсона. Себастьян уважал эту разницу в теории, однако на практике несколько раз ошибся. Пробовал стать своим среди охранников, завязывать разговор с другими ждущими и слишком рьяно осматриваться. Его сразу вычеркнули из группы своих, и пришлось, сверив время, безынициативно дожидаться. Будущее льготное свидание пока что привилегий не одалживало. С другой стороны, учитывая последние безумства, Себастьян их не заслуживал. Разваленное дело Викториано-Визерса, загубленное партнерство с Джозефом, нелепая гибель Коннелли и, чтобы добить, Майры. Чертовски взаимосвязанные события, уничтожившие вдобавок и самого Себастьяна. Он не был уверен, что человек, нетерпеливо отсчитывающий минуты в чикагском треугольнике строгого режима, похож на изголодавшегося и отчаявшегося копа из Кримсона. Да, общее тело, воспоминания, трагедии, но все — опустевшее, выдолбленное изнутри одним чертовым ублюдком. Чтобы не захлебнуться алкоголем, Себастьян пытался сдвинуть все обвинения на Рубена. Так было проще и малодушнее, но, обличая Рубена, он кое-как держался. Хаотичные, обрывочные и наверняка неверные воспоминания роднились до судорог сжатыми зубами, жжением в сухих глазах и ненавистью к себе. Тогда казалось, внутренности накачали мазутом, от которого тело вздулось, потеряло подвижность и вяло растекалось по любой поверхности. Он полностью выпал в слепую зону. Потерял контроль. Увлекся, кем не следовало. Обжегся — до поражения мозга. Послал ко всем чертям обязанности. Напарника. Жену. Себя. Если в отделе убийств к нему пытались проявить сочувствие и помощь с похоронами, то ОВР [43] схватил за шкирку и вытряс все, до последней эмоции. От множества допросов и обязательных проверок Себастьяна шатало и выкручивало с неделю, и сквозь похороны Майры он продирался кое-как. Она была сиротой, растерявшей близких за годы депрессии, и провожали ее лишь бывшие коллеги, неискренне бормотавшие над могилой. — Надеюсь, он хотя бы не рассказал ей всей правды, — сказал в тот день Джозеф. Он нервно ощипывал хризантемы, и лепестки цеплялись за его пальто, пугаясь то ли могилы, то ли сырой земли. Казавшиеся иссохшими бутоны покачивались по инерции, опережая дуновенья ветра. Воздух бил Себастьяна по лицу и ушам, словно отыгрываясь за каждого коллегу, и яростно врывался под широкие рукава. Как будто ему хватало скорости, чтобы наказать Себастьяна. USPS [44] уделал ветер быстрее и технологичнее. Вернувшись с похорон Майры, Себастьян нашел открытку, просунутую под дверь. Штампы, марки, даже специальное хэллоуинское гашение — все было на месте. Криво нарисованное красным маркером сердце перекрывало оборотную сторону, и, перевернув открытку, Себастьян едва не выронил ее. На него пялился знакомый «Хэсселблейд», устроенный на слепящем глаза песке — чисто-желтом, крупном, с редкими вкраплениями ракушек. И если допустить, что это — другая модель, то разум все равно не поверит. Никто не станет слать ему открыток из Майами. Осознание собственной правоты — о побеге Валентини — не успокоило Себастьяна, и он весь вечер рассматривал открытку, гадая, не мог ли в Майами отправиться и Рубен? Нет. Слишком просто. Жарко. Людно. Да и болтливый сообщник под боком. Так строго себя Рубен не накажет. Взыскание последовало для Себастьяна. Его дело до высшей меры довел ОВР, велевший его незамедлительно отстранить, но, с учетом недавней трагедии, позволить уйти по собственному. Сдавать значок и табельное после такой поблажки было особенно мерзко — под жалость и презрение в чужих глазах. Казалось, его перестали ценить в одно мгновенье и милостиво терпели из уважения к горю и, наверняка, к незапятнанной репутации Джозефа. Избавиться от дома морально было намного проще. Хватило и двух дней с учетом длительности уборки. Клининговая компания выслала специалистов сразу же, но пробки и дозакупка чистящих средств съели немало времени. По крайней мере, Себастьян поверил в эти объяснения и молча заплатил за десять часов работы. Ему не хватило пары центов, но всем уже было плевать, и он, дождавшись одиночества, безвольно рухнул на диван, пытаясь соотнести успех с ущербом. Дурацкое обреченное занятие — под стать Себастьяну. «Пытаться» — глагол не для счастливого финала, однако до других Себастьян не дотягивал. Разве не он отказал в переводе дело на окружной департамент? Он ведь упустил Рубена, поддавшись на его манипуляции? И где он был, покуда Джозеф раскалывал Гутьеррес? Сумел ли он доказать, что транквилизатор — не в стиле психопата и был введен сугубо добровольно? Разгадал тайну подстриженных волос Визерса? Нашел ли запись с камер прошлого месяца, завязанную на ключах, Гутьеррес и самом Рубене? А кто заставил Хименеса признаться в апробации, подняв все назначения Хилла и несколько анализов из «Маяка»? Хватило ли Себастьяну ума дорыться до, казалось бы, невозможной связи Уоллеса и Викториано? Найти подход к Валентини и отобрать у него по-настоящему ценную улику? Рискнуть и пробраться в квартиру Рубена, чтобы найти недостающуюу запонку? Настолько успешен был организованный им перехват? Кто в конечном итоге поймал и допросил Джули Кидман, чтобы найти — хотя бы попробовать! — Рубена? И он ли анализировал подаренный орбитокласт в тщетной попытке найти хоть что-то, помимо крови Майры? Нет. Он просто нагадил. Оставил всю работу Джозефу, писавшему отчет по М63 за двоих. Бросил его на растерзание Брауну, отчитавшему за тормознутость и разразненность отдела. И не подумал о благодарности, узнав об этом сильно после. Позволил отправить себя в отставку, не пробовав все исправить. Избавился от дома — как прежде от кольца. Выбил ненужное свидание с Фантомом. Как бывший, но все-таки коп, он получил согласие, пусть и в порядке общей очереди. Следом же — выслал запросы на прикрепление к департаментам других штатов и, получив шесть отказов, купил билет до Чикаго. Прощаться ему решительно было не с кем, и, выслав Джозефу формальную благодарность за поддержку, он занял свое место в автобусе — в самом конце, у приоткрытого люка. Пассажиров он пересчитывал рефлекторно, почти с восторгом отметив, что светлые волосы — только у двух девчонок, лениво тыкающих в приставки. В тюремном зале ожидания — под гнетом почти не пробивающегося света и витающей пыли — все светлые оттенки были выдавлены задолго до его визита. Волосы у всех — темные и жесткие, кожа покрыта загаром и родинками, одежда — закрытая и темная, как будто здесь собрались пересидевшие все сроки узники. Себастьян, вопреки темно-синей рубашке и форменным брюкам, почувствовал дискомфорт. Он притворился, что зевает, потянулся и начал закатывать рукава, пытаясь казаться невозмутимым и нелишним. Охранники заметно ему не верили, посматривали с превосходством и криво усмехались. Наконец их запустили в следующее помещение, посветлевшее от числа электрических ламп и молочного — Себастьян вздрогнул невольно, но весьма крепко — кафеля. Три камеры, прикрепленных на уровне плеч, охватывали все пространство без исключения. На случай, если на досмотре что-то проглядели. Кто-то пытался придать уюта, расставив у отдельных перегородок вазы со цветами и потрепанную классику: Мелвилл, Лондон, Драйзер, Сэлинджер, Хемингуэй — все для готового кружка по чтению вслух. Себастьян занял один из центральных табуретов. Железный — как и сами перегородки — привинченный к полу, тот крайне враждебно впивался в задницу. Над триплекс-стеклами, окаймленными сталью, покоились взывающие таблички с короткими звучными правилами. Не пытаться что-то просунуть в найденные щели. Не говорить слишком громко или на иностранном языке. Не есть на глазах у заключенного. Не перечить охране. Не нарушать карантин Викториано. Снова. Будь он по ту стороны, то дописал бы именно такое правило. Себастьян хмыкнул, почесал локоть и, обернувшись к охраннику, заметил, как долго рассаживаются остальные. Спорят из-за каких-то табуретов, крутят у висков пальцами и затихают лишь под окрик охраны — но в чем же цель такой бессмыслицы? Еще один тюремный ритуал? И если да, то сколько их и где найти сборник со всеми важными? За стеклами наконец лязгнули — Себастьян не слышал, но в звуке был уверен на все сто — двери, впуская охранников и сонных, практически безучастных заключенных. Оранжевые униформы сидели на всех без исключения свободно; мятые рукава перепачканы черным и жирным на вид. Присмотреться Себастьян не успел. Теодор Уоллес уселся прямо напротив него и начал прыскать на телефонную трубку антисептиком. Лицо его — исхудавшее, с грозно очерченными ожоговыми шрамами — казалось выгоревшим. Пигмент сползал как будто клочьями, лишенный витаминов и свежего воздуха. Узловатые, ссохшиеся от недоедания руки — таким крест не подходит, как и заточка. Но подобрать оружие Себастьян не успел: Уоллес, покончив с дезинфекцией, зашевелил губами. — Детектив Себастьян Кастелланос, правильно? Его должны были уведомить о визите, возможно, дать пару лишних деталей: откуда Себастьян, с какой целью и стоит ли с ним идти на контакт. Пенитенциарная система — сплошной краеугольный камень, который ни объять, ни передвинуть. — Да, мистер Уоллес, — кашлянув, сказал Себастьян. Неожиданно похолодели пальцы, точно от них отхлынула кровь, и он шумно выдохнул ртом, согревая те дыханием. — Я хочу задать вам несколько вопросов о Рубене Викториано. Фраза, столь часто прогоняемая в мыслях, прозвучал неожиданно формально и наивно. Официально признанный психопат не принимает вопросов в лоб, считает их пустыми и безвкусными — если, конечно, не пережимает жертве горло. — Я прощу беззакония их и грехов их уже не воспомяну более [45], — хмыкнул Уоллес, высокомерно вскинув подбородок. — Или вы не думаете, что вера сумеет избавить вас от гнета? — Мне нужно всего лишь кое-что понять. Оставьте свои религиозные увертки для тех, кто поглупее. — В Библии нет никаких уверток. Они есть только в толковании извне. — Уоллес расправил плечи, прикрыв правой ладонью сердце. — И мне жаль, что вы не станете достойным собеседником. — Откуда в таких, как вы, столько высокомерия? Вам что, подписали индульгенцию свыше? — раздраженно фыркнул Себастьян. С Уоллесом он чувствовал, что не сорвется с почтительного «вы». Тот действительно внушал трепет — даже через стекло и в замызганной униформе. — Я могу устроить так, чтобы нечто подобное выдали и вам. Себастьян фыркнул. Фантом что, растерял былую хватку? Разминается, пуская в ход все неиспользованное ранее? Или просто дурачится, оценивая уровень его, Себастьяна, внушаемости? После общения с Рубеном оценивать психопатов однозначно стало невозможно. Разгадывать можно и не стараться. — Просто ответьте на мои вопросы и делайте все, что захотите. Уоллес кивнул, начав прокручивать меж пальцев дезинфектор. Его глаза — бездонные, казалось, идеально выпуклые — смотрели сквозь Себастьяна, и, обернувшись, тот увидел лишь следующий ряд перегородок. — Я не общался с Рубеном около десяти лет. Не думаю, что буду полезен. — И вы даже не спросите, зачем я под него копаю? Уоллес многозначительно хмыкнул и подавил деланный зевок, заставив Себастьяна чертыхнуться. Что за тупой вопрос! Зачем копы вообще спрашивают о каких-то людях? Явно не из праздного любопытства. — Что ж, — кашлянул Себастьян, обрывая неловкую паузу, — мистер Уоллес. Как вы узнали, что он такой же, как и вы — психопат? — Бог шельму метит, — улыбнулся Уоллес. — Мы посещали одну воскресную школу, а двум измученным зубрежкой мальчишкам всегда найдется, о чем поговорить. — Например, об убийствах, — скептически хмыкнул Себастьян. Уоллес, вежливо извинившись, отложил трубку и потянулся. Сползшие рукава открыли тощие руки с выбеленными сухостью локтями, вслед за одним из которых тянулся белесый шрам. И, только размяв шею, Уоллес вернулся. — Он снова убивает? — В каком смысле снова? — Себастьян напрягся, кусая губы. — Когда он начал? — Вы помните дело Эль Палмер? Себастьян не был уверен. Не самое распространенное имя, однако убийство, похоже, не выбивалось из прочих и на первые полосы не попадало. Уоллес не стал бы упоминать о заурядных преступлениях. Неужто Палмер — его очередная жертва? Или?.. Кровь снова отлила от пальцев, и бухнуло, пытаясь плюхнуться за пределами грудины, сердце. — Ее убил Рубен? — И даже не избавил ее посмертно от грехов. Лишил благодатной вечности для души, себе же — не взял ничего из того, что осталось. Спокойный убедительный тон Уоллеса действовал на Себастьяна как старый добрый виски, и он причмокнул губами, представив стакан. Уоллес понимающе хмыкнул и коснулся глубокого шрама под глазом. — Я бы тоже хотел задать вопрос, детектив. — На тему? — Он перестал убивать, сблизившись с Лаурой. Что между ними произошло, если он взялся за старое? Себастьян вздохнул. Уоллес действительно потерял — или не находил — связь с Рубеном. Лаура Викториано — катализатор последних известных убийств. Она сводила Рубена с ума не хуже, чем он — ее; и если Уоллес этого не понял — в автобусе шишку Себастьян набил зря. — Вот оно что, — с искренней грустью произнес Уоллес и, опустив голову, забормотал молитву. Слова Себастьян разбирал плохо, скорее, догадываясь по ассоциациям. Проникнуться священным трепетом не удавалось, и он постарался вспомнить Визерса — нескладного мальчишку, цеплявшегося за не ту женщину. Ему катастрофически не повезло: лишиться всего за счет двух старых знакомых. И он действительно заслуживал молитвы. Вот только Себастьян не знал верных слов. Он скомканно сглотнул и стал дожидаться, когда закончит Уоллес, державшийся крайне сдержанно. Без хватаний за крест, заломанных рук и безумного бормотания — как говорят эти верующие, на иных языках? — он выглядел настоящим священником. И жаль, что только внешне. — Я должен поймать Рубена, — сказал Себастьян, как только замолчал Уоллес. — Куда он бы он отправился раньше? С каким из поддельных паспортов? Уоллес все-таки задумался, постукивая по баночке дезинфектора. Дозатора он не касался, и на стекло ничего не брызгало. Себастьян не мог не отметить спокойствие, окутывающее Уоллеса, который, похоже, сумел найти в заключении что-то свое. Справедливое, религиозное, культистское — кто его разберет. В его досье — ни одного замечания, одни рекомендации к пересмотру дела и переводу на должность тюремного библиотекаря. Формат документации — строго ограниченный формулировками и фактами, но, будь это эссе, Уоллеса бы вывели в святые. — Сейчас вам его не догнать. Следует дождаться, когда ему надоест скрываться. — Но, черт возьми, — Себастьян гневно сжал трубку, — когда это будет? Где? Как я об этом узнаю? Испытывая дикое желание ударить по святому — кресту, впечатав тот Уоллесу в грудь — он громко и часто задышал. Вытянувший последнюю пустышку коп хотел простого и честного ответа, но получал гребаные намеки, брошенные из жалости. Хотя о чем это он? Такого чувства психопатам не завозят; Уоллес, скорее, удовлетворял любопытство и, может быть, подгадывал момент для сделки. — Я столько всего пережил, чтобы сюда наконец попасть, а вы морочите мне мозги, как будто не понимаете, что психа не остановить! — Близок Господь к сокрушенным сердцем и смиренных духом спасет [46], — пробормотал Уоллес, повторно коснувшись шрама. — Позвольте за вас помолиться, Себастьян. Это единственное, что я могу вам предложить. — Просто скажите, где Рубен прятался раньше! — взмолился тот, вцепившись в трубку в последнюю надежду; единственную руку, способную вытащить из чертовой бездны. — Я должен его остановить! В его побеге виноват я, понимаете? — Конечно. К нему всегда тянулись отчаявшиеся души, но ни одна из них не могла понять, что во второй раз ее уже не отпустят. — Я виделся с ним больше, чем два раза. — И больше никогда не расстанетесь, пока он не надумает вас убить, — загадочно отозвался Уоллес и, вызвав охранника, повесил трубку. Он выел в Себастьяне очередную дыру, в которой, казалось, просвечивались былые страхи и промахи, один из которых по праву обязан занять место рядом с Уоллесом. Себастьян заторможено повесил трубку. На пару мгновений показалось, что гнался он за Рубеном — просквозившим в сухопарой фигуре Уоллеса, совершенно напрасно, пытаясь догнать человека, помогшего разрушить заевшую рутину. Бежал из долга, обязательств и злости — под звуки волчьей квинты. Но если остановиться, то сможет ли он еще раз почувствовать, что кому-то нужен? _________________ [42] Данная тюрьма, расположенная в Чикаго, была выстроена в форме 27-этажного треугольника [43] ОВР – отдел внутренних расследований [44] USPS – почтовая служба США [45] Библейский стих, Иеремия 31:34 [46] Библейский стих, Псалтирь 33:19