Сенсорная перегрузка

      Чего ты хочешь, что ты будешь делать? 　 　Ты знаешь, что тебе это нравится, и это сводит тебя с ума, 　 　Следуй за мной, ты ведь знаешь, что хочешь чувствовать то же самое, 　 　Ты знаешь, что тебе это нравится, и это сводит тебя с ума. 　 　Норман обожал доводить Эмму до сенсорной перегрузки. Любил доводить ее до той грани, когда девушка еще не совсем отключалась, но уже и не понимала, что происходит. Грань между срывом и наслаждением - идеальная бездонная пропасть, в которую Норман погружал Эмму каждый вечер. 　 　Она сама к нему приходила за этим. Для юноши данная забава была лекарством от одиночества, для нее - собственным желанием. Эмма бескорыстно отдавала свое тело во имя любви, а Норман этим благодарно пользовался. В конечном счете, оба оставались в выгодном положении. 　 　Он всегда очень медленно раздевает ее - для юноши этот момент был равен созданию произведения искусства. Спешка может безвозвратно испортить шедевр за считанные секунды. А Норман был педантичен. Аккуратно развязать бант, расстегнуть пуговицы на блузке, снять брюки, освободить фарфоровое бледное тело от нижнего белья и при этом ни разу не коснуться девушки - юноша был мастером своего дела. Доводить до томительного ожидания - ремесло, которое он постиг в совершенстве. 　 　Ни единого слова. Разговоры мешают творить. Единственные звуки, что были допустимы: вздохи и стоны. Эмма никогда не нарушала это правило. Но сегодня она все же не сдержалась. 　 　Обнаженную, он всегда аккуратно укладывал её на письменный стол среди белой бумаги, исписанной синими чернилами. По его мнению, так натура смотрелась еще прекраснее. Заводя руки Эммы над головой, он крепко связывал запястья алыми лентами, но так, чтобы на бледной коже не остались синяки. Тоже самое он делал и с ногами, оставляя красный бант на щиколотках. Норман не позволял девушке свободы действий, никогда не давал ей дотронуться до себя. Иначе так долго создаваемое произведение может оказаться испорченным. Слишком дорогая плата из-за одного действия. А невинность девушки юноше казалась бесценной. 　 　Лунный свет, пробивающийся через решетки на окне, освещал лицо натуры. Ее взгляд всегда горит ярким пламенем, но в такие моменты Норману казалось, что она даже может сжечь дотла. Поэтому он прятал глаза Эммы под черной тканью, оставляя узел на затылке. 　 　И после этого начиналась их ночная тайна, о которой никто никогда не узнает. 　 　Цепляя алую ткань на руках за крючок, прикрепленный к краю письменного стола, Норман начинал доводить девушку до предела. Эмма была в плену: не пошевелиться, ничего не увидеть. Ей лишь оставалось ощущать прикосновения, что бродили по всему телу. И ей это невероятно нравилось. 　 　Его прохладные руки покалывали разгоряченную кожу. Проводили по щекам и шершавым губам, зарывались в непослушные рыжие волосы, касаясь покрасневших ушей. Норман все видел. Видел реакцию девушки на его касания, видел, как она закусывает от возбуждения губы и как проводит ногтями рук по столу. Дыхание Эммы хаотично, ведь она не знает, когда на ее теле снова останется прикосновение. Не знает, когда снова ей дадут то, чего она так жаждет. Норман улыбается. Ему нравится, что его произведение искусства идеально отвечает требованиям. Юноша пальцами повторяет номер на шее, очерчивает ключицы. Он знает, где нужно прикоснуться, чтобы заставить сердце Эммы биться чаще. Он знает, как довести девушку до сенсорного перегрузки. 　 　Лунная соната Бетховена из стонов Эммы - композиция, которую Норман готов слушать вечно. 　 　Юноша бережно целует каждый миллиметр кожи, вызывая дрожь тела. Водит руками по бедрам и оставляет засосы на животе, заставляя девушку выгибаться. Она сходит с ума, руки человека, которого Эмма так любит, трогали все ее тело, но этого все равно мало. Девушке хочется больше, она хочет стать с Норманом одним целым. Но он никогда не позволял ей этого. И не позволит, пока она не станет взрослой. Этот факт безумно раздражал. Эмме хотелось быстрее вырасти, чтобы наконец получить то, чего она так жаждет. Но пока ей оставалось довольствоваться поцелуями и касаниями. 　 　Норман всегда замечал злость. В такие моменты он начинал вылизывать самые чувствительные места на теле Эммы - кожу около шрамов под ребрами. Девушка скулила. Эти ласки были невыносимы, казалось, что ее касался не язык, а раскаленная кочерга. Тело будто прошибало током от пяток до кончиков пальцев рук, Эмма прогибалась, боясь, что Норман перестанет ласкать. Но юноша никогда не бросал начатое дело. Обхватывая тонкими пальцами поясницу, заставляя выгнуться на столько, на сколько это возможно, Норман оставлял губами влажную дорожку от одного ребра к другому. Вздохи Эммы менялись на хриплые стоны, сначала тихие, потом громкие. Она мотала головой из стороны в сторону, пытаясь убрать прилипшие от пота волосы. Юноша спускается ниже, медленно целует низ живота, внутреннюю сторону бедер. Поглаживания сменяются легкими шлепками, ногти тонких пальцев впиваются в кожу, оставляя красные следы. Эмма прерывисто дышит и ее голос чуть ли не срывается на крик. Тогда юноша жадно впивается в губы девушки, поглощая все ее вырывающееся возбуждение. Никто не должен их услышать. Никто не должен узнать, чем они занимаются поздними вечерами. 　 　Эмма на пределе. Тело горит, мысли путаются. Девушка уже не понимает, где находится, не понимает, что с ней делают. Зуд между ног, бешеное сердцебиение, липкая кожа. Ласки переходят в невыносимую пытку, наслаждение - в безумие. Ад наяву. Эмма срывается, тихо стонет: 　 　- Норман... 　 　- Я не разрешал тебе говорить. 　 　И его рука сжимает горло, начиная душить. Другая снимает черную повязку с глаз. Он хочет видеть это исступление в ее глазах, хочет увидеть, как огонь медленно начинает затухать. Ее взгляд в этот момент необычайно красив. Девушка жадно хватает воздух ртом, но это не помогает. Обезумевшими глазами она просит ее повергнуть, просит позволить в этот раз упасть в пропасть. Но Норман не позволяет ей этого. 　 　Резко отпускает шею и небрежно, будто случайно, касается пальцами затвердевших сосков. Внимательно смотрит, как Эмма в отчаянии выдыхает, а ее мутные от возбуждения глаза закрываются. Ее прерывистое дыхание эхом разносится по комнате, перебивая стук часов. Тело то поднимается, то опускается, ногти впиваются в стол, отчего слышен тихий скрип. Норман успокаивающе целует девушку в лоб, поправляя ладонью спутавшиеся огненные волосы, осторожно развязывает ленту на руках. На запястьях виднеются красные линии, словно следы от ожогов. Юноша помогает размять кисти рук, обхватывая их своими пальцами и медленно вращая. Эмма еще не скоро придет в себя после сенсорной перегрузки, Норман это прекрасно понимает, поэтому аккуратно берет Эмму на руки и переносит на кровать. Девушка все еще прерывисто дышит, но уже не так громко, как прежде. Она дергает ногами, пытаясь освободиться от алой ленты, и обхватывает плечи ладонями. Ничего не говорит, не открывает глаза, лишь показывает своими движениями, что ей нужна помощь. Норман снимает тканевые оковы и накрывает Эмму, словно завершенное полотно, белой простыней - под одеялом ей будет жарко. Пронзительными голубыми глазами смотрит, как девушка понемногу успокаивается, а ее безумство сменяется спокойным сном. 　 　- Я люблю тебя, - тихо произносит Норман и уходит, оставляя Эмму в одиночестве.