В темноте

Главное ведь, Слава сразу согласился, не дослушав даже. Вот если бы Мирон нормальное что предложил, тогда... Сразу, и не потому только, что под градусом был. Да ему эти три пива — так, для настроения. Настроиться — и вперёд. Вообще-то, Мирон ультиматум выдвинул, а предложил — Слава. Когда Мирон, который тихо-мирно отдыхал со своей тусой, направился в сторону сортира, но не дошёл. Слинял во двор. Один. Слава в клуб этот случайно заглянул, честно-честно, а вот за Мироном на выход попёрся уже прицельно. Что это, если не знамение свыше? Один к одному всё, хуле. Мирон во дворе курил, затяжку за затяжкой, и на дверь поглядывал нервно: у него же зож, он же бросил, ни-ни — весь интернет в курсе. Стоило Славе нос высунуть, как Мирон его запалил — и сначала дёрнулся, а потом узнал и, наоборот, расслабился вроде, рот открыл — сказать что-то. Но Слава не стал дожидаться приветствий с вопросами, с порога прямо выдал: — Поехали ко мне, жидок. Не пожалеешь. «Жидок» поморщился, конечно. Ну а что такого? Они же из одной бутылки пили, Слава такой облапанный стоял — какая после этого может быть фамильярность? Но ладно, неважно, не о том речь, и Слава повторил: — Давай, Мирон Яныч, поехали. Тебе понравится. Он думал, Мирон будет бровями дёргать, факами махать или, может, кулаками. Под дурачка косить: куда, Гнойный, зачем, чего хочешь? Но Мирон Яныч поехал без споров и уговоров дальнейших — минут пятнадцать всего дела свои с друзьями утрясал, вышел, Славе кивнул — и в такси. Таксист от Славы подустал слегка, пока ждали: Слава был уверен, что Мирон слиняет через чёрный ход, и нёс хуйню, не фильтруя и не затыкаясь, так что ехали они молча. Слава — теперь можно — офигевал, Мирон рассылал бесконечные сообщения, телефон у него каждые три секунды гудел-вибрировал, таксист щёлкал радиостанциями, косился на них в зеркало заднего вида, но хотя бы не узнавал. Высадил у подъезда — и по газам, даже деньги не стал пересчитывать. А Слава, между прочим, чаевых не пожалел. А в подъезде, у квартиры, пока Слава с ключами возился, Мирон выдвинул ему ультиматум: — Свет, — сказал, — выключи везде. Чтоб по-настоящему темно было, Слав. И ясно было, что — так или никак. И Слава выключил. И шторы задёрнул поплотнее, и покрывало ещё сверху на карниз пристроил: луна, сволочь, полная — яркая, как прожектор. Стало темно по-настоящему, по крайней мере, у Славы глаза так и не привыкли, он и силуэтов не различал толком, ну и Мирону — понравилось. И темнота, и то, что в темноте этой происходило потом, и ещё чуть позже, и часа два в общей сложности. Слава сразу согласился, потому что в глубине души от Мирона какой-то ебанины ждал. И потому ещё, что Мирон вот он, тут, а Слава на него нагляделся за эти годы, переживёт, а сенсорная депривация — ну да, прикольная тема. И потом, единственный раз как угодно можно, пофиг же, ну. Вот только этот раз ни фига не единственный был, как оказалось. Мирон приходил, снова и снова, и Слава заранее вырубал везде свет, а ещё купил самые плотные шторы во всей грёбаной Икее и размышлял, не замазать ли окна краской как на дальнем-предальнем севере. И теперь, много очень тёмных раз спустя, Слава сидел — в темноте, рядом с Мироном, который сопел безмятежнее, чем младенец, — и в очередной раз пытался понять: какого же хуя, а? Он думал было, что Мирону на рожу его смотреть противно — ну, и остальное тоже. Но нет: Слава ему специально фотки свои скидывал каждый день, и бантик на хую завязывал, и рисовал на себе помадой всякое, и стикеры самые всратые с ебальником своим выискивал, и видосы снимал — то с котиками, то с сырками, то в метро, то в масочке для лица — мол, не одни императоры о красоте заботятся. А Мирон ни разу не сказал: «Хватит, Слав». Мирон слал ему свои всратые фотки, слал в ответ Славины, со Славой, стикеры, слал длинные голосовухи, в которых было про «ржал полчаса» и «может, через пару дней» и не было ни одного «заебал». Он думал, Мирон, ну, стесняется. Вот ссать на камеру не стесняется или рассказывать всем, как он ебётся охуенно, а тут вдруг... Не думал так Слава, с Мироном в постели вообще думать сложно, Мирон с его хуем такое делал, пока он искал на ощупь тёплый, колкий затылок... Мирона не было видно, но Мирон был везде — и рот, и руки, и остальное всё. Мирон в постели без тормозов совсем, с утроенным зато энтузиазмом. Он думал — Мирон кого-то ещё представляет, может, в ответственный момент, но Мирон так выдыхал его имя, что у Славы — дыхание перехватывало тоже. Он думал, Мирону надоест. Один раз как-то не вырубил свет в прихожей. Сначала забыл, потом забил — лень подниматься было. И посмотреть хотелось, что будет, и поругаться, пожалуй, — вытащить чёрную кошку из чёрной комнаты. А Мирон ругаться не стал, свет погасил и сказал только: — Слав. А дальше была пауза, и в паузе этой слышалось: не надо, не делай так больше, а не то. Не то — не будет никакой темноты. И безо всякой ругани. И без Мирона, само собой. И не сказать чтоб Мирон себя особенно по-мудацки вёл. До утра не оставался, но и сразу не уходил, вон, даже заснуть вполне мог ненадолго. И переписывались они много, и не только фотками перекидывались, а и разговаривали. О разном. И не снисходил он до Славы периодически, а действительно вроде как старался вырваться — и сам, и когда Слава его звал. Со съёмок своих звонил — не прям с площадки, а из гостиницы. Инсайдами делился. На целый альбом диссов уже накопилось. Но если — если ему и в самом деле не всё равно, то какого хуя? Слава нашарил рядом... ладонь. А может, это не Мирон вовсе? Слава его только в первый раз своими глазами видел, да и в этом сомневался уже по инерции. Нет, из комнаты Мирон выходил. В душ. В сортир. Только дверь за собой прикрывал аккуратно, и понятно было, что за ним соваться не стоит. Не стоило — раньше, а теперь уже наплевать как-то. Слава встал, пошёл на кухню, выпил водички. В темноте, которая — по сравнению — была не такой уж и тёмной. А на обратном пути выключателем щёлкнул. И в коридоре. И в ванную заглянул. Он бы и свечи зажёг, и гирлянду новогоднюю, и... Мирон подскочил, прищурился, и лицо у него очень скучное стало сразу. Не просто спросонья, а такое — «пиздец, приплыли». Одевался он по-армейски прямо: раз, два, и уже в джинсах, и футболке, и носках даже. Слава у него давно хотел, кстати, спросить, как он этот фокус в темноте проворачивать умудрялся, ни разу Славу не разбудив. Но это, конечно, второй вопрос. — Скажи хоть, зачем это всё надо было, а? А Мирон уже в прихожей в одном кроссовке стоял, второй натягивал и за курткой одновременно тянулся. Но — ответил: — А как ты хотел, Слав? Ну охуеть. — Точно тебе скажу: не так. Такого он и предположить не мог, со всей его больной фантазией. Мирон, впрочем, сарказм весь за скобками оставил: — «Не так» было бы один раз. В лучшем случае. А так — оно работало. Ну, больше не будет, очевидно. — Если это твоя идея, эм, отношений... — Слава только башкой помотал. Вот же хрен моржовый. Но потом, какую-то долю секунды спустя, догнало его, вмазало со всей дури: Мирон хотел, чтобы вот это вот — ну, они со Славой — работало. Сразу хотел, с самого начала. Мирон напрягся и придумал какую-то полную хуйню, но это детали, у него в принципе идеи дебильные, «Горгород» там, четвёртый сезон фрешки... И ведь всё хорошо шло, и заёбывало Славу одно только. Блядь. — А если я десять пар железных башмаков стопчу, чтобы тебя найти? — Интересно, а Мирон умеет удивляться без этой вот брови своей, а как нормальные люди — ну, чтоб челюсть отвисла, глаза глупые? — Как в сказках. Типа, ты мне говорил: не трогай мою лягушачью шкурку, придурок, а я потрогал, и теперь нужно к Кощею топать, башмаки стаптывать, иголка в яйце, все дела... Мирон, когда отсмеялся, куртку назад повесил. Дыши, Слав. — Давай так: если ты в пятницу не в самых стоптанных башмаках и не самых заношенных джинсах подвалишь часам к девяти в семнашку, посидим с пацанами моими. Я вас нормально хоть познакомлю. А там посмотрим. Только один приходи, чтоб от столкновения хайпа с антихайпом вселенная ненароком не схлопнулась. Разделся он тоже стремительно, — блин, и где такому научился? — под одеяло с головой залез. — У меня через полтора часа будильник прозвонит. Кто не спрятался, я не виноват. А Слава в дверях завис. Засмотрелся на Мирона. На одеяльный кокон, в котором где-то там голый и сонный Мирон. Смотрел, и смотрел, и смотрел, и за секунду ровно до взбешённого: «Гнойный, ты охуел, что ли?» — выключил свет.