Закат в вишнёвых лепестках

Цветение сакуры — время всегда особенное. Город на пару недель словно превращается в какую-то сказочную страну из фантастических фильмов. Как только снег сходит, земля под деревьями покрывается новым розоватым «снегом», к счастью, не таким холодным, да и сами деревья японской вишни словно обливает нежно-розовый кипенный флёр, продолжая создавать иллюзию зимнего убранства, с одной только разницей, что оно не тает на солнце, а облетает под ветром. Но прежде чем облететь, восхитительными кружевными узорами радует глаз, а нежно-сладким запахом — обоняние, зефирными гроздьями облепливая ветки. Неудивительно, что время, когда весна вступает в свои права, объявлен праздником во всей Стране Восходящего Солнца. Как не удивительно и то, что многие считают это время очень романтичным. Жаль только, что не все могут встретить закат под цветущим деревом, наслаждаясь нежным ароматом распустившихся бутонов, и не для всех это праздник. Так думала Ичиё Хигучи, сидя за рулём своего автомобиля и глядя на прогуливающиеся по алеям парка парочки. Последний раз настолько плохое настроение у неё было, разве что, на День Всех Влюблённых, когда она увидела, как её открытку без подписи с раздражением смахивают в мусорную корзину одним из шипов Расёмона. Однако, девушка не отчаивалась, и в тот же вечер подбросила под дверь дома своего семпая коробку с приготовленным самостоятельно шоколадом. Коробку Акутагава забрал, однако когда на следующий день девушка попыталась аккуратно выведать, дарили ли ему что-либо, и понравился ли ему подарок, Рюноскэ ответил, что не знает, так как отдал конфеты своей сестре, а сам не ел, поскольку сладкого вообще терпеть не может. В принципе. После такой отповеди несложно представить, каковó же стало на душе у бедной Хигучи. Ах, какой несчастной чувствовала себя Хигучи Ичиё, сидя в своей машине и глядя в окна на улыбающихся друг другу гуляющих по улицам влюблённых! Она, хоть и была умелой телохранительницей способного и грозного мафиози, но, всё же, была также и женщиной, влюблённой в того, кого охраняла. И которой хотелось бы от этого мафиози тоже получить частичку тепла и любви хотя бы в праздники. О-Ханами должен был начаться через пять дней, а Ичиё, как и в прошлом году, на фестиваль вынуждена была идти не с возлюбленным, а с сестрой. Нет, это отнюдь не было плохим вариантом, однако праздник всё же не был семейным, а по традиции являлся скорее ещё одним праздником для влюблённых пар, только в исконно японском варианте. Хигучи припарковалась у супермаркета и, проверив на всякий случай ещё раз список покупок, вышла из машины. Заехать после работы в магазин — дело обычное, такое же обычное, как и вся её жизнь. Нельзя было назвать её однообразной, но и тёплыми красками она не блистала. Единственной возможностью получить хоть каплю тёплых эмоций для девушки были вот такие праздники, которые, однако, не приносили ей много радости, проходя на редкость серо и однообразно. Она машинально побросала в корзинку продукты, так же на автомате отметив, что полка с белым шоколадом почти опустела, затем её память подбросила информацию, что сегодня Белый День... Девушка поморщилась, и напустив на лицо безразличную мину, направилась к кассе, думая о том, что в этот праздник никогда она не сможет получить подарка в ответ на своё признание на День Всех Влюблённых. Такие мысли уже даже не расстраивали её, она просто принимала это как данность. Её семпай был навеки влюблён в другую, причём окончательно и бесповоротно. Хигучи не ненавидела её, ведь если бы не она, они бы с Рюноскэ и не встретились. И имя этой безжалостной сопернице было Работа. Акутагава посвящал всего себя делам мафии и заданиям босса, часто не беря с собой на выполнение миссий телохранительницу. Как думала Хигучи, он это делал, желая всем показать, что достаточно силён, дабы не нуждаться в чьей-либо помощи. За этими невесёлыми мыслями она не заметила, как на автомате оплатила покупки и, собрав продукты в пакет, отнесла их в машину, придя в себя лишь когда уселась за руль. Думать о том, что могло бы быть, но никогда не будет, больше не хотелось до дрожи. Дом встретил её радостными возгласами сестры, которая, похоже, очень расчувствовашись из-за какого-то события, бросилась ей на шею с воплями: «Ура! Сестрёнка пришла!» От неожиданности Ичиё едва не выронила пакет из рук, но быстро овладев собой, приобняла сестру за плечи и спросила: — Что-то случилось? — Сестрёнка, у тебя появился тайный ухажёр! Как в какой-то романтической книге! — выпалила та и схватив со стола, впихнула Ичиё в руки какую-то коробку, выкопав её из вороха упаковочной бумаги с валявшейся рядом, полусползшей со стола белой лентой, которая измята была так, словно ею был завязан прежде подарочный пакет. Та недоумённо уставилась на презент, пытаясь понять, насколько слова сестры похожи на шутку и с каждой секундой понимала, что ни капельки не похожи. Она заметила, что любопытная сестрёнка не просто вскрывала коробку, но уже успела детально изучить то, что находится внутри, и спросила: — С чего ты вообще взяла, что это обязательно мой и именно ухажёр? Вместо ответа сестра с горящими глазками на довольной мордашке протянула ей карточку из белого картона, на которой было напечатано: «Для Хигучи Ичиё. Хигучи-сан, позвольте предложить Вам 20.03 сего года в 17:00 прибыть в парк Мицуикэ для совместного созерцания цветения деревьев сакуры в закатных лучах возле пруда. Буду Вас ждать на автобусной остановке возле входа в парк.» И никакой подписи. Светлые бровки девушки полезли вверх. Что?! Её, серую офисную мышь, практически не вылезающую из делового костюма, на которую никто, даже её коллеги, никогда как на девушку не обращают внимания, и вдруг ни с того ни с сего приглашают на фестиваль О-Ханами? Да ещё и в такой час, когда до заката ещё уйма времени, а то есть, прийдётся с этим олухом чёрт знает сколько проторчать в этом дурацком парке, где светит солнышко, поют эти грёбаные птички и все ходят, нюхают эту вишню и едят свою сладкую вату, чтоб её! И катаются на аттракционах с любимыми. С любимыми! А она, как дура будет тратить своё время на не пойми кого, в то время как её... объект охраны остаётся без защиты, и сидит дома один. Его сестрица, небось, со своим Тачихарой развлекаться побежит, вон как по углам тайком лижутся, а он... А он, бедняжечка, будет сидеть в праздник один дома и кашлять. Никому не нужный, больной, забытый всеми заброшенный несчастный бедняга... Боже! Как же обидно! За него и за себя. Но изменить нельзя ничего, увы. Он женат на своей работе, и ничего кроме неё и знать не желает, а её, Ичиё, в упор не видит, и никого не видит. А ей тут разные маньяки пишут, а в том, что это именно маньяк, и сомневаться не приходится. Ну что это за приглашение? Совместное созерцание, блин! Захотелось ему видишь ли совместного созерцания! А её он спросил, хочет она это самое созерцание за столько лет как горькая редька надоевшее делать, да ещё и вместе с ним, этим идиотом, приславшим эту маленькую записку в такой большой коробке, где наверное ещё что-нибудь... — Кунико, а скажи, в этой коробке что-то ещё было, или только эта бумажка? Казалось бы, такой простой вопрос, и краснеть от него нечего, так почему же от любопытной сестрицы можно буквально спички зажигать? Но не успела Ичиё и рта раскрыть, как та пулей метнулась в свою комнату и притащила оттуда конфетную коробку, в которой, когда девушка её открыла, оставалось ещё довольно много арахиса в белом шоколаде, её любимых конфет. Правда, она шоколад с арахисом больше любила чёрный, но ведь сегодня праздник, когда положено дарить белые подарки. Но ведь, погодите... Такой подарок полагается дарить не просто так. Конфеты, символ любовного чувства, принято в Японии дарить на Белый День, как ответный подарок на подарок, подаренный на Валентинов День, месяц назад, а иначе значение такого презента как белый шоколад будет неправильно истолковано! Ведь это же не может быть от Акутагавы-семпая, он сам дал это понять, а кроме него она никогда и никому на День Влюблённых никаких подарков с самой старшей школы не дарила. Так какой наглец посмел так нахально оскорбить её таким подарком? Она шумно выдохнула воздух, и гневно поджала губы. Ноздри её, гневно раздутые, трепетали от злости, шумно втягивая и так же шумно выталкивая через нос воздух, руки всё ещё держащие коробку, задрожали так, что она едва не выронила её из рук. Кунико, заметив это, вырвала конфеты из пальцев сестры, справедливо опасаясь, что эту коробку могут от злости швырнуть о стену, и тогда сладкие шоколадные орешки рассыплются по всему помещению, и проворчала: — И чего бы я вот это злилась? Ей, можно сказать, в любви признаются, а она тут... Спасибо бы сказала, что я не все конфеты поела, тебе оставила! — Что?! — вспылила Ичиё. — Спасибо говорить?! Это интересно, за что?! За то, что ты меня так подставила, без моего ведома раскрыла эту коробку и уничтожила почти половину того, что там было?! Да как ты могла, я бы просто выставила её за порог, и есть бы не стала, а теперь он подумает, что я приду на этот долбаный праздник, а я не хочу туда идти, потому что... И тут её горло настолько сдавило слезами, что девушка почувствовала, себя задыхающейся от переизбытка чувств. Её душили обида и гнев. Ну как же так, она от всей души старалась поздравить любимого семпая, а он... Не в силах совладать с эмоциями, Ичиё выбежала из гостиной и забежав в свою комнату дала волю слезам, рыдая во весь голос. Акутагава-семпай, как вы могли вот так взять и разбить сердечко своей преданной помощницы? Она же вас так любит, ловит каждый взгляд, каждое движение мышц на вечно хмуром лице, постоянно хватает себя за пальцы, сдерживая неоднократные порывы прикоснуться к этой хмури и разгладить эти складочки, чтобы любимое лицо не было таким недовольным. Если бы беду можно было развести руками!.. Ичиё всхлипнула и ощутила как её погладили по спине и голос Кунико пробубнил сзади: — Ну чего ты ревёшь, сестричка? Из-за этого дурака с чёрной собакой? Да тоже вот нашла из-за кого! Он же совсем на тебя как на женщину не смотрит, а вот тому, кто прислал такую вкуснятину, ты точно нравишься, они ведь недешёвые, конфеты-то эти. Значит ему ты точно нужна. Вот интересно, кстати, кто бы это мог быть? И тебя он знает, и что ты любишь — тоже. Подумай сама, мужчины просто так этим не интересуются. Ичиё ещё раз всхлипнула и повернулась к сестре. — На же-ен-щщину! — голос её прервался всхлипом. — Я не хочу, чтобы он смотрел на меня как на ж-женщину! Она опять судорожно всхлипнула, и подняв ладонь, резко размазала слёзы по лицу. — Он как раз на меня смотрит, как на женщину, то есть как на что-то сла-абое и б-бесполезн-ное! — Ичиё шмыгнула носом и утёрла его кулачком. — А... — она опять запнулась, всхлипнув, — я хочу, чтобы он на меня как на любимую девушку смотре-е-ел! Э-э-э-ы-ы-ы-ы! Слёзы хлынули из глаз сплошным потоком, рот некрасиво распялился, но её это уже мало заботило. Не хотела она получать презенты непонятно от кого! Вот вообще ей не упало ходить на свиданки с каким-то анонимом, пусть даже и настолько влюблённым в неё, что он решил забить на правила приличий. Ей нужен её любимый семпай! Нет, просто любимый, грозный Акутагава, который на самом деле и ничего не грозный без своего Расёмона. А она ему не нужна... И чтобы не руки сестры ласково гладили волосы, прижав к себе в порыве заботы и ласки, а чтобы это были его, его руки, его длинные нервные пальцы, и чтобы нос утыкался не в её кофту, а в этот его плащ с Расёмоном, будь он неладен, чёртова красноглазая шавка! И за что только Расёмон так её не любит? Вот никогда к хозяину прикоснуться не даст, вечно щёлкает своей этой... пастью(?) и рычит ещё, зараза. Слёзы от этих мыслей мочили плечо домашнего свитшота Кунико, единственной родной души, оставшейся у сотрудницы Портовой мафии на этом свете, и себя было жалко-жалко. Так жалко было себя тогда, когда она узнала о том, что они с сестрой теперь одни друг у друга. И вот теперь она опять ревела, как девчонка-подросток, которую бросил парень, горько и бурно, не сдерживая слёз и не заботясь о том, как выглядит. Это же сестрица, она её любой видела. И если у Ичиё красное лицо и распухшие глаза, между которыми пламенеет такой же распухший и блестящий без пудры нос, если рот её открыт, и некрасиво искривлён, и из него вырывается грубый, но такой искренний в своей неприкрашенности вой несправедливо обиженного в своих лучших чувствах человека, то этот выброс чувств без всяких прикрас Кунико считала самым лучшим для себя комплиментом. Ведь сестричка открыта перед ней, и не стесняется этого, и так и должно быть, когда между родными людьми есть любовь и доверие. Она только молча гладила сестру по растрепавшимся пшеничным волосам, давая ей выреветься как следует, там где никто чужой не видит, и понимала, что все слова сейчас для неё лишние. И когда охранница мафиози почувствовала, как тугой узел, давящий грудь, распускается и ослабевает, она ещё раз сильно всхлипнула и преодолевая заикание от мелких остаточных всхлипов, произнесла как можно твёрже: — Де-дела-ть мне неч-чего только туда х-ходить! М-маньяк! Не пойду... С этими словами она ещё раз всхлипнула, утёрла нос рукой, и положила голову на сестринское плечо, уже не плача. Она всё для себя решила!

***

В 16:58, оставив машину на парковке недалеко от той самой автобусной остановки возле входа в парк, Ичиё засеменила к ней, проклиная себя за столь неуместную сейчас привычку к пунктуальности. Она мелко переступала ногами, обутыми в дзори, поскольку её розовое кимоно всё в принтах из больших цветков сакуры, подвязанное под грудью жёлтым поясом-оби, не позволяло делать широкие шаги. Вообще-то в её стране опаздывать не принято, но ей-то идти на встречу с незнакомцем ни грамма не хочется. Да если б не любимая сестрица, все эти дни старательно прогрызавшая мозг по поводу того, что подарок в виде конфет такой стоимости, да ещё и её любимых, ни в коем случае нельзя игнорировать, и если ей так хочется высказать пославшему подарок всё, что она думает по этому поводу, то лучше сделать это лично и в глаза ему, а не бегать по дому и орать это всё ей на уши, то она бы ни ногой сюда не сунулась. И кроме того, добрая сестра, которой на Ичиё в растрёпанных чувствах смотреть за последние пять дней просто надоело, прошипела ей, гневно сверкая глазами, что раз Акутагава-сан на такую нежную и округлую красотку даже не смотрит, то и нечего тратить время на этого бирюка. Не лучше ли было бы принять то самое приглашение хотя бы для того, чтобы отомстить этому слепцу. И пусть он катится к чёрту, тем более, может и человек, не пожалевший таких средств на подарок, окажется очень даже неплохим, раз ему таких денег на неё не жалко. И причём тут то, что они сами не нищие? Да не важен сам тот подарок, важна его ценность, и не хватало ещё, чтобы благовоспитанный мужчина туда бы ценник цеплял! Это некрасиво! Ценность подарка и без этого должна быть видна. Ичиё конечно фыркнула на все меркантильные доводы, сказав что в жизни есть кое-что ещё кроме денег, но тут уже сестра окончательно завелась, и в ответ как из пулемёта выпалила, что если это самое «кое-что», это тот мрачный кое-кто из мафии, который общение с ней предпочтёт рюмке сакэ в пятницу с Дазаем, как с бывшим учителем, то оно того не стоит, и не стоило никогда! И именно поэтому, вещала она, причёсывая Ичиё к предстоящему свиданию и прицепляя к её волосам заколку в виде букетика с кокетливыми «серёжками» из белых мелких цветов, свисающими вниз, да, именно поэтому ей необходимо полностью отрешиться на сегодня от мыслей о своём непутёвом начальнике, и впустить в душу хороший положительный настрой. Ичиё лишь молча сидела, покорно отдавшись в руки сестры, и наблюдала в зеркале процесс превращения её, одного из лучших бойцов мафии, в нежное бело-розовое воздушное нечто, стыдливо опускающее глазки, поскольку «приличные девушки должны смотреть ласково и тепло, а не так, будто в тебя кинжал глазами всаживают». И поэтому глаза от пола ей настоятельно рекомендовалось отрывать как можно реже. Она внимательно слушала свою сестру, даже слишком внимательно. Была настроена прилежно выполнять все её наставления, и делала это настолько успешно, что лишь краем глаза заметила, стоя рядом с остановкой, как из только подошедшего автобуса выплеснулась нарядная толпа, и потекла ручьём по направлению ко входу в парк. Девушка проводила взглядом пёструю вереницу красочно одетых фигур и детских фигурок, и в кимоно, и в современных нарядах, отметив, что вот уже и 17:00, а она стоит тут одна как дура, а никакой человек сюда и не пришёл. И зря она прихорашивалась, зря наряжалась, зря вообще она уступила сестре. Не надо было приезжать, не надо было наряжаться, не надо было этого всего! Вот не зря же она и ехать не хотела, а этот подарок был просто насмешкой. Никому она не нужна, никто не прибыл на встречу с ней, прислав это фальшивое приглашение, и даже косые солнечные лучики, зайчиками прыгая по низко подстриженной живой изгороди из вечнозелёных кустиков самшита словно смеялись над ней, над этим дурацким нелепым нарядом, над белым веером с рисунком из нежно-голубых нарциссов, над её ридикюльчиком-кинтяку из той же ткани, что и кимоно, в котором были разные необходимые мелочи, который они с Кунико купили в комплекте с кимоно. Да даже воробьи на дереве, словно смеясь над ней, подняли такой галдёж, что когда до её ушей долетел кашель (слишком знакомый кашель), то она сначала не придала этому значения, подумав, что это слуховая галлюцинация. Но когда следом за кашлем раздалось тихое, еле слышное за птичьим гамом приветствие, произнесённое до боли знакомым и (да что там скрывать!) желанным голосом, она испытала ощущение, подобное удару молнии, и сначала на пару секунд застыла в ступоре, а потом резко развернулась, и губы сами выговорили: — Акутагава-семпай! Да, это был он, в тёмно-лиловом кимоно из ткани с узором, повторяющим узор на веере девушки, но с более узким, мужским, фиолетовым оби на талии и чёрных дзори на ногах. Чёрных, как... как странно глядящая на Хигучи морда Расёмона за его левым плечом, которая (Хигучи могла поклясться в этом), дружелюбно таращилась на неё своими красными зенками, ухмыляясь во всю пасть и вывалив из неё свой алый язык. Ну прямо милашка-собачка, добрейшее в мире существо, разве что хвостиком не виляет... Офигеть можно! А эспер, поздоровавшись, замолчал и стал переминаться с ноги на ногу, неловко потупившись. Расёмон повернул свою чёрную пёсью морду к хозяину и недоумённо рыкнул. Акутагава покосился на него и буркнул: — Сам знаю! — и ещё немного посопев, зыркнул на помощницу и проворчал: — Ну, я вот здесь, я пришёл. Хорошо, что приняла моё приглашение... женщина. Будь рядом сейчас его сестра, она бы так его отделала за такое поведение... по-сестрински. Ну кто ж так к девушкам на свидании обращается?! Если Хигучи не обиделась, то это только потому, что для неё само появление здесь её любимого начальника, да ещё вкупе с новостью, что подарок и приглашение были всё же от него, ввергло её в дополнительный ступор такой силы, что она застыв на месте, стояла, как кукла с глупой улыбкой, и только пальцы судорожно теребили тесёмки розового кинтяку и рвали их, причём вряд ли она понимала, что делает. Она смотрела на Акутагаву, не в силах произнести даже слова. Горло сдавило спазмом, но не боли, скорее наоборот, а внутри всё кричало: «Он! Он! Это был он!» Ведь это всё таки от него оказалось то самое приглашение, те конфеты, и он бы никогда не пришёл сюда, если бы сам не захотел! Возможно кто-то тоже подтолкнул его к этому, он всегда был неловким, и не умел выражать свои желания и чувства, но девушка понимала, что это всё происходит лишь от невероятной его стеснительности, которую она разглядела в полной мере за время совместной работы с ним, и знала, что под этой грубой оболочкой нарочито хамоватого мужлана, солдафона и женоненавистника скрывается ранимый и чуткий, крайне неуверенный в себе человек. Она никому не рассказывала, как однажды нечаянно стала свидетельницей сцены, где Расёмон подсаживал выпавшего из гнезда желторотика обратно, в то время как его хозяин настороженно оглядывался, не видит ли кто грозного киллера за столь неподобающим занятием. Ичиё понимала, что выглядит крайне глупо, и не думала о том, что Акутагава чувствовал себя точно так же. Он стоял, смущённый тем, как косые предзакатные лучи скользят по золотистым волосам, зажигая в них искорки, а светло-карие глаза (совсем как у семпая, мысленно отметил он) пожирают его с восторгом наивной школьницы. Он смотрел в эти глаза, и внутренне радовался от того, что она не знает о том, какие глаза бывают у него самого, когда он смотрит на неё, пока она не видит, оглаживая взглядом соблазнительные бёдра, обтянутые чёрной брючной тканью, и изо всех сил сдерживая Расёмона, чтобы он сам до них не дотронулся. Но всё же одна женщина однажды заметила этот взгляд. Жадный, тоскливый, и до безумия... влюблённый. Как она на него тогда наорала! Акутагава даже вспоминая об этом, внутренне поёжился. Только он один знал, что когда Гин впадает в гнев, она может затмить даже Накахару. Даже Расёмон тогда только тихо и перепуганно поскуливал, съёжившись до размера тени под ногами хозяина, и глядя на сестру хозяина снизу, от пола виноватыми, красноватыми, но абсолютно с собачьим выражением глазами, и прижав чёрные уши к голове, как настоящий пёс. Случилось это как раз чуть больше месяца назад, в День всех Влюблённых, когда он стоя за ажурной нежно-голубой гардиной, смотрел сквозь неё, невидимый снаружи, как некая юная леди, положившая на коврик у порога подарочный пакет, позвонила в дверной звонок, и стала быстро уходить по улице, чтобы скрыться за ближайшим углом. Гин тогда пришла из комнаты открывать дверь, не зная, что рядом, возле окна стоит Рюноскэ, и метнув на него свирепый взгляд, сначала открыла, удивлённо застыв на пороге при виде неожиданного подарка. Затем покосившись на брата, раздражённо осведомилась, почему Рю-чан не открыл, раз он тут стоял, и не в курсе ли он, кто это принёс, если он тут торчал, как гвоздь в заднице, и мог всё видеть? А когда он буркнул: «Какая разница?», обрушила на его голову обвинения в легкомыслии, потому что там могло быть всё что угодно, от очередного задания босса, переданного таким оригинальным способом, до бомбы с часовым механизмом. А что она говорила после того, как услышала о том, кто это был и сопоставив найденное в пакете с тем взглядом и вздохом, которые она подметила у него, когда подходила к дверям... Нет, ну была бы она врагом, а не любимой младшей сестричкой, Расёмон от неё бы и костей не оставил за такие выражения. Но в данном случае им обоим оставалось только молчать и чувствовать себя ну очень виноватыми, как и положено всем идиотам, коим по её мнению был Рюноскэ, в упор не замечавший Хигучи, влюблённой в него. Ну а Расёмон... Расёмон считался таковым за компанию со своим хозяином, просто потому, что был его неотъемлемой частью. Она чуть не вышибла Расёмона из тела его хозяина, едва не сравняв с землёй самогó своего тупоголового братца, когда выдавила из него на следующий день, ЧТО он соврал Хигучи по поводу её подарка. А он только недовольно сопел, и бледнел ещё больше, а Расёмон только шумно вздыхал, положив голову ему на плечо и отводил свои тёмно-вишнёвые глаза, чтобы не встречаться взглядом с Гин, в пылу ссор частенько обзывавшей его нахальной псиной. Хотя он ну совсем, ну вот ни капельки не такой, и ему было обидно, но он молчал. Молчал и слушал, как приличная благовоспитанная хозяйская собака. Потому что знал — все вокруг дружно думают, что он это такая вот злобная мерзость, пожирающая своего хозяина изнутри, чёрная-пречёрная, демон из пекла, всепротыкающее оружие, против которого трудно что-то противопоставить, кроме разве способности Дазай-семпая. Знали бы они, что на самом деле пожирает изнутри его глупого, закомплексованного и робкого хозяина, когда он, зажав пальцы в кулак, скорбно бубнит себе под нос, жалуясь своему безмолвному другу, что ему становится уже очень трудно терпеть! Он, короче говоря, устал молча на расстоянии поедать глазами округлые аппетитные ягодички в штанах, сужающихся к колену и чуть расширенных книзу, чтобы подчеркнуть стройность девичьего бедра. Он устал глотать неприличные слюни, бешеным усилием воли оттягивая взгляд от того места, где пуговички блузки, расстёгнутые сверху, начинают быть застёгнутыми, и руки так и чешутся их все расстегнуть. Он устал, стоя рядом с этим светловолосым чудом, пахнущим карамелью, отворачивать голову, потому что челюсти сводит и в штанах у себя становится тесно, до того хочется уткнуться носом в эту мягкую макушку цвета лучей весеннего солнца... Но он не может, не может, не может! И не должен этого делать, потому что она достойна лучшего чем он! Хоть она и простая девушка, без способностей. Он столько раз видел себя в зеркале, что больше не хочет лишний раз убеждаться, насколько он уродлив и худ, и рядом с бело-розовой Ичиё выглядит ещё хуже. Он ей совершенно не подходит, и пускай бы такая девушка с умопомрачительно-янтарными глазами поискала бы себе кого-то другого, покраше, поздоровее, а не его, вечно кашляющего безбрового нелюдимого угрюмца. Она, это светлое видение на тёмной стороне города, которое не освещает, а буквально опаляет его своим присутствием каждый раз, когда он видит её, она... — Она просто обыкновенная женщина, придурок! — сказала сестра, подкравшись незаметно, и подслушав этот обиженный бубнёж своего идиотического братца, который оказался ещё большим недоумком, чем она думала. И она не постеснялась ему об этом заявить, прибавив ещё и то, что его помощница и телохранительница равно как и любая другая женщина нуждается во внимании и любви. — А не в постоянных грубых ответах и дурацких оскорблениях, которых девочка не заслужила, — прибавила Гин, насмешливо глядя на своего неопытного в сердечных делах братца, которому разумеется, абсолютно не было приятно получать от младшей сестры такую выволочку, но... Уж лучше она, чем несомненно многоопытный, но до невозможного язвительный семпай, который стопроцентно посмеялся бы над своим влюблённым кохаем, но не факт, что захотел бы дать ему реально дельный совет. — И да, Рю, это МОЁ дело, потому что ты мой единственный родной брат, и другого у меня нет, — предварила она его замечание, едва он успел открыть рот. И он его тут же захлопнул, подумав только, что она, видимо, знает что говорит, потому что после свиданий с Тачихарой является домой уж слишком довольной. А ведь сколько раз язык чесался спросить, что же он там с ней делает, что она возвращаясь так цветёт, но Рюноскэ не решался. Всё же, это не его личная жизнь. И, ещё больше нахмурившись, он засовывал руки в карманы, и шёл, ссутулившись, с очень хмурым лицом дальше, волоча за собой по воздуху длинные, как змеиные хвосты чёрные клинки своей способности.

***

— Акутагава-семпай, вы... — Давай уже на «ты», что ли... Ичиё, — буркнул Рюноскэ своей телохранительнице, которая на сегодня была освобождена от своих служебных обязанностей, поскольку праздник всё-таки, и по офису мафии расползлись слухи, что сегодня даже «Крысы» не будут заниматься своими обычными пакостями, и создавать проблемы для мафии и Агентства. Сказал, и зарозовел на скулах пятнами. Непривычно. Неправильно. Не по-всегдашнему. Дико как-то. Но привыкать придётся. Отныне, и есть надежда, что навсегда. Не будет же он называть свою девушку... — И... это... женщина... у меня имя есть, — проворчал он в следующий момент, и Расёмон потёрся о его плечо своей чёрной головой, как бы одобряя. Акутагава покосился на него и буркнул: — Ты ещё здесь? А ну, сгинь пока не позову! Мешаешь! Пугаешь тут... Расёмон, который вполне мог бы и рассердиться на хозяина, всё же был всего лишь послушным псом. Он только сверкнул глазами и развеялся чёрным дымом в тот же момент. У Ичиё с груди будто камень свалился, и у неё вырвался невольный облегчённый вздох. Расёмон всегда пугал её до икоты, и она с одной стороны, конечно, не желала своему семпаю быть раненым и следовательно, ослабленным настолько, чтобы Расёмон не мог быть поддерживаемым, и исчезал, но с другой стороны, Акута... нет, Рюноскэ, Рю, без него становился таким беспомощным, таким обычным, так нуждался в её защите. Действительно нуждался, ведь его не могло больше защищать это кошмарное существо, без которого он был такой... милый, что его хотелось зацеловать и затискать в объятиях, укутав в плед, если бы только он позволил. Проблема была в том, что он как раз и не позволял, постоянно щетинясь колючками и отгораживаясь грубостью. Ичиё подозревала, что отчасти она напускная, и вот теперь он сам давал возможность выяснить, насколько большой была эта вот самая часть. Правда, делал он это как всегда неловко, в своей извечной солдафонской манере, неохотно идя на контакт, и не подпуская к себе на расстояние ближе вытянутой руки. Вот вечно он так. Как улитка в своей скорлупе... простите, ракушке. Но тут уж Дазай виноват. Он во время обучения настолько с парнем не церемонился, часто избивая и словом, и физически, что даже Накахара-сан временами заступался за молодого ученика. Да тут любой бы ощетинился, а не то, что этот бездомный щенок, подобранный на задворках мира, где и так-то не было сладко, а тут... Только и разницы всей, что крыша над головой и еда вдоволь, и какая хочешь. Но то, что он сказал только что... Да ещё и Расёмона прогнал, заметив, что ей с ним рядом находиться так же тяжело, как с ревнивым псом, это говорило о том, что он всё же готов начать первые робкие шаги к сближению с ней, и если всё пойдёт хорошо, то он никому не позволит встать между ними. И стоит вот он теперь напротив, словно нашкодивший щенок, ждёт, погладит его хозяйка, или отругает. Забавный такой щеночек. Черненький, вислоухий, на ушках пятнышки белые. Рука сама потянулась потрогать эти самые беленькие волосинки, и киллер, непривычный к подобной ласке, едва сдержал себя, чтобы не отшатнуться от этой чужой беленькой ручки с маникюром и мозолями от рукояти пистолета. Она терпеть не могла держать оружие в перчатках, а тренироваться на стрельбище ходила часто. Слегка коснувшись кончиками пальцев пряди чёрных волос с белыми концами, рука потянулась к лицу Рюноскэ, но её перехватили за запястье, притягивая её обладательницу к себе поближе и заглядывая ей в лицо, глаза в глаза, и губы их оказались совсем близко...

***

— Ну, вот, сейчас, давайте же уже! — шептала, в нетерпении покусывая губы и пританцовывая, стоявшая за кустами цветущей форзиции, полноватая невысокая девушка со светлыми волосами, наблюдая за этой парочкой, поскольку их поведение являлось для наблюдательницы вопросом жизни и смерти. — Да куда ты их торопишь, Кунико? Они только-только встретились, а тебе уже вот так сразу и подавай! — недовольно процедила вторая наблюдавшая, высокая, красивая, очень стройная брюнетка, согнувшаяся рядом за пылающим жёлтым костром цветов кустом, тоже сверля взглядом черноволосого тощего парня в тёмно-лиловом кимоно и светловолосую девушку в розовом на автобусной остановке. — Ну, конечно, ещё бы не торопить, она же деньги проиграет, — усмехнулся рыжий, коротко остриженный парень с пластырем на носу. Он стоял, прикрывшись завесой из ивовых ветвей, уже покрывшихся набухшими почками, и скрестив руки на груди с ухмылкой наблюдал за происходящим возле остановки. — Ты ещё пожелай, пусть они прямо здесь это и сделают, в общественном месте, и за это их арестуют, — процедил рыжий с ядовитой усмешкой. — Вот потеха будет: двое из Портовой мафии, арестованы за нарушение общественного порядка! — А ты вообще заткнись! Ты на чьей стороне? — огрызнулась блондинка. — Копам сдать их хочешь? Так на него и так в каждом отделении ориентировка висит! — И не только в отделении, — пожал плечами парень, мотнув рыжей взлохмаченной шевелюрой, — а ещё и в Главном управлении, и на доске у Сантоки в кабинете тоже висит, только что-то никто его не ловит! Брюнетка изумлённо повернулась к парню, распрямив спину, и оказалось, что они были с ним одного роста. — А ты так часто в кабинете Сантоки бываешь, что там её видел? — с расстановкой спросила она с нотками возмущения. — Или ты хочешь, чтобы моего брата поймали? — Да тише вы, оба! — цыкнула на них блондинка. — Хотите, чтобы нас всех тут накрыли, и это будут не копы?! — Ой, да ладно уж вам! — закатил глаза парень с пластырем. — Они не идиоты, отойдут от остановки, чтоб народ не смущать и пойдут себе культурно в парк, целоваться при свете заката, и трындеть под сакурой! Кстати, сегодня пятница, Кунико, ты представляешь? — Ой, точно! — блондинка, которую назвали Кунико, прикрыла ладошкой свой рот. — Ведь если в пятницу признаться в любви под сакурой, да ещё в О-Ханами, это чувство точно будет взаимным! Брюнетка, прищурившись, смерила Кунико подозрительным взглядом, а затем повернулась к парню и сердито ему прошипела: — А я вот не понимаю, Мичи-кун, ради каких демонов ты напоминаешь такие приметы Кунико, если твоя девушка я? От громов и молний парня спасла Кунико, тихо воскликнувшая: — О! Вон, смотрите, они идут в парк! И брюнетка, закатив глаза и поджав губы, поднесла кулак к лицу рыжеволосого Мичи и молча дала знак незаметно следовать за парочкой вглубь парка. У черноволосой красотки и рыжего Мичи это получалось намного лучше, чем у Кунико, довольно неуклюже пробиравшейся за бесшумно скользившими между кустов её спутниками, за что она завистливо на них посматривала. Хотя в этом не было ничего удивительного, если учитывать, что красавица-брюнетка была киллером-ниндзя Портовой мафии, не имевшей способности, но имевшей заслуженное прозвище «Чёрная Тень», а по совместительству являлась единокровной сестрой хозяина Расёмона, Акутагавой Гин. Её парень, Тачихара Мичидзу, носил звание капитана подразделения в отряде «Чёрных Ящериц» наравне с нею, и для обоих искусство бесшумной слежки было каждодневной работой. Таким манером вся прегрешная троица продолжала красться за неспешно идущей по дорожке парочкой. А те двое даже не подозревали, что за ними наблюдают. Они вели между собой непринуждённый разговор, в который не умевший вести такие беседы Рюноскэ, втянулся не сразу, но Ичиё всё же удалось его на это раскрутить. С горящими глазами, подталкивая друг друга локтями и закусывая губы, трое сталкеров смотрели, как Акутагава купил им обоим сладкой ваты, хотя сам её не очень-то любил, да и обычно не ел совсем, однако сейчас он попробовал, и нашёл, что у неё не такой уж и плохой вкус. За разговорами, медленно, они добрели до одного из парковых прудов, окружённых цветущими деревьями, и обнаружили, что пока бродили, прошёл уже почти час, солнце почти скрыло свой круг за горизонтом, и окрасив небо малиново-фиолетовыми полосами, вступило в пору заката. Акутагава, пока они гуляли, непроизвольно взял спутницу за руку, а она была рада, что он наконец решился это сделать. Молча они стояли под вишнёвым деревом, глядя, как опускается вниз уходящее солнце, так же, как и многие другие люди вокруг под такими же цветущими деревьями, собравшиеся здесь сегодня для того же, что и они. А трое сталкеров в это время смотрели на них, едва не лопаясь от нетерпения, ожидая когда ж наконец зайдёт это солнце, и... Они подобрались как можно ближе, и сейчас занимали крайне удобную позицию, так что могли бы слышать разговор тех, за кем следили, если бы они начали говорить что-нибудь, но они молчали, и от этого троица уже начинала нервничать. Люди, расположившиеся на циновках под деревьями, тихо переговаривались, и их разговоры сливались в один неразличимый гул, а эти двое молча стояли и таращились на заход солнца, так, словно ничего важнее этого для них не было. И когда наконец-то ярко-малиновый диск исчез за сине-фиолетовой линией горизонта, Хигучи, стоявшая ближе к стволу, взялась за него рукой, и перевела взгляд на своего начальника, который тоже теперь смотрел на неё в подступающих вечерних сумерках, и в его взгляде даже в таком освещении ясно читалось, что он совсем не хочет уходить отсюда. Хигучи проглотила комок в горле, и позвала: — Рюноскэ... Он, словно только этого и ждал, не отпуская её руки, придвинулся к ней, и взялся своей второй рукой за тот же ствол дерева рядом с её рукой. Они смотрели друг на друга, и дыхание у обоих стало громким и сбивчивым. Он смотрел на неё не отрываясь, и тоже с трудом сглотнув, выдавил из себя: — Что... Ичиё? В угасающем вечернем свете было видно, как высоко вздымается под розовой шёлковой тканью высокая грудь девушки, как задрожали и опустились её ресницы и белые зубки прикусили нижнюю губу. Она несколько раз беспомощно взмахнула ресницами, чего-то ожидая, а потом грудь её, по которой Рюноскэ постоянно блуждал взглядом, поднялась до такой высоты, что он напугался, что полы кимоно сейчас разойдутся, являя эту часть тела миру. Ну, вернее сказать, его глазам, а он бы уж позаботился, чтобы это сокровище кроме него больше никто никогда не увидел. И он даже дыхание невольно затаил, ожидая, когда же это случится, чтобы не упустить опасный момент. Но грудь, дойдя до кульминационной точки, не заставила, однако, полы одежды раздвинуться, а просто стала тихо опадать вниз, оставляя Рюноскэ в недоумении, почему же ничего такого не случилось. Но долго думать над этим ему не дали слова, которые он в следующий момент услышал, слова, сказанные почти шёпотом: — Я люблю тебя, Рю... И эти слова словно спустили некий курок в его сознании, да так, что он даже не успел осознать, что говорит, следом выпалил: — И я тебя, Ичиё! — и осознав, наконец, что после этих странных слов стало чуть легче дышать, он выдохнул, поражаясь сам себе, — Уже давно люблю, вот... И выдохнул воздух до конца, ощущая, как легко и свободно стало в его груди, когда он освободился от некоего камня, с некоторых пор занимавшего там значительное место. Он наклонился к девушке, которая в свою очередь подалась к нему, прикасаясь к его губам своими, и он накрыл эти губы, сладкие от фруктовой ваты, своими такими же сладкими и липкими губами, сминая её губы и проникая языком в её рот, и сплетая его с её языком. Он прижал её спиной к стволу дерева, обняв и её, и дерево заодно, и все мысли у обоих улетучились, и никто из них не вспомнил старую примету, так горячо обсуждаемую перед этим шпионской троицей, им было не до этого. Да и самой троице уже было не до этого, ибо пока Кунико, разинув рот, во все глаза смотрела на то, как она с невольной помощью сестры выиграла спор у сестры Акутагавы, на тему «а будут ли они на этом свидании целоваться», те двое уже сами делали под другой сакурой то же самое, пользуясь тем, что Кунико не видит. И когда блондинка обернулась, чтобы потребовать свой выигрыш, то увидела, как Тачихара, прижимаясь к длинной и гибкой девичьей фигуре, которую вжимал в дерево, покрывал её лицо и шею поцелуями, пользуясь подступившими сумерками, и судорожно, рвано шептал, обдавая шею горячим дыханием: — Люблю тебя, моя Чёрная Пантера! А она, с томно прикрытыми глазами, шарила руками по его спине, извиваясь под его напором и стискивая её пальцами, подставляла шею под поцелуи и так же рвано выдыхала в ответ: — И я тебя люблю, моё рыжее недоразумение...