Твой Демиург

Снег. Колючая крупа, тысячи крошечных укусов на коже. Холодно. Тебя встряхивает дрожь из самых внутренностей, что непроизвольно брызгают слезы. Что это? Одиночество. Непробиваемо плотное. Настоящее. Настоящее одиночество существует только в космосе. Эти слова взаимозаменяемы. Брайану казалось, что на их жалкой планете никогда не найдется ничего хоть столько же настоящего, как одиночество космоса. А уж тем более чего-то, что может сравниться не просто по силе – по существу. На их жалкой планете нет таких сильных вещей. Одиночество придумали не люди. Они не смеют брать себе эту заслугу. Они не смеют пытаться его воссоздать. Старенький темный двор, все накрыто белым бескомпромиссным покрывалом: оно не спрашивало, просто окутало всю округу. Просто спрятало под собой живые существа. А возможно, и изничтожило. Оранжевый свет фонаря, одинёхонького, разобщенного с окружающим темным миром. Он жался к обочине, словно чувствуя свою слабость. К самому краю, туда, где дальше некуда – сзади лишь тесный ряд зачехленных в кристальные накидки молчащих машин. Брайан придвигался к электрическому столбу, что был еще тоньше субтильного юноши и нисколько не помогал скрыть спину, обращенную скучным капотам, какие и не собирались на нее зариться. Он глупо попытался зарыться носом в ледяной шарф; руки в карманах пальто онемели. Может, всему виною ветер, но отмерзшие конечности были единственной причиной предполагать, что он наличествовал – вокруг ни одного земного звука. Брай слышал только стоны и вздохи космоса. Его разум обтачивали и сводили с ума завывающие планеты и свистящий гелий. На корке мозга, как на виниловой пластинке, проигрывался белый шум. А ещё — Брайан ненавидел себя за это — на фоне аккомпанировало пианино. Эту музыку поют ангелы? Нет, это всего лишь обработанные электромагнитные волны, воспроизведенные в больном сознании астрофизика. Глобальное осознание своей ничтожности для людей с такой профессией обычно. Однако, всегда неприятно, когда уютная уединенность превращается в то самое болезненное чувство. Поедающую чуму. Брайан резко машет головой из стороны в сторону, встряхивая кудри в неосознанной попытке защититься от воображаемого гнета. Хочется вспомнить хоть что-то хорошее, и, о чудо, ему удается: то, как затаишься ночью на пыльном чердаке, и так здорово — звездное небо в твоем окне, почти крутится перед твоими восхищенными глазами, над твоей вскруженной мечтами башкой. И все – твой мир захвачен. Эта ночь особенна. Это небо (только сегодня) твое. Оно только твое. Потому что, когда в окуляре телескопа смотришь на вспышку сверхновой звезды, осознаешь, какой это страшный, всеразрушающий был взрыв, как давно это было, миллионы лет назад, как далеко это было, если свет этой вспышки только сейчас встретил твой глаз, преодолев непредставимое расстояние, и что никто, никто, кроме тебя, сейчас этой вспышки не видит! Тогда ты по праву — единственный свидетель творения Вселенной. Нет, ты не смеешь почувствовать себя Демиургом, это не то, что делают благодарные наблюдатели приоткрытого для них Сокровенного этого мира. Потому что, кажется, ты потихоньку начинаешь догадываться, как эта Вселенная сплетена и для чего построена. Это творение, истинное творение, ведь Универсуму нет разницы меж созданием и распадом. Этот процесс неразрывен – нельзя ничего выстроить, ничего не разрушив. И ничего нельзя расстроить, не создавши. Они неразрывны, так же как космос и одиночество. Браю все еще холодно. Он закрывает глаза. - Я люблю тебя. И резко распахивает, встречаясь взглядом с двумя бездонными черными дырами, обрамленными голубой звездной пылью, что по-внеземному отблескивала, ломая окружающую действительность, помещая все выдуманные бредни Брая в абсурдную реальность. Его естество словно вывернули наизнанку, вытолкнули из оболочки и кинули на этот колючий снег. Лишь одним взглядом заставляя лечь наземь у чужих ног. - Черт, т-ты сейчас сбил меня…с-с моих сложных, непонятных мыслей, - надломленный, почти шепчущий, запинающийся голос без капли укора; голос человека, чей мир в одночасье кувыркнулся несколько раз в сальто-мортале и так и не приземлился. Голос сокрушенного, пораженного, запутавшегося. Потерявшего и вмиг обретшего. - Нет, я всего лишь превратил их в легкие и понятные, - улыбка и легкий вздох с клубком пара. Вот же она - твоя собственная Вселенная, незаметно подкравшаяся, ничего не подозревающая. Ничего не скрывающая. Не мнящая, не умышляющая, не превозносящаяся, не мечущаяся - надеющаяся, доверяющая, милосердная. Прекрасная. Целиком тебе принадлежащая. И ты целиком принадлежишь ей. Навсегда. - У тебя на щеках слезы замерзли, господи, кудряш, а ну иди сюда, - его ладони склоняют тебя, оглаживают твое лицо, и ты тонешь в этой любви. «Господи, какой же ты дурак, насколько все было просто! Ты уже владеешь самым невероятным, самым нужным, уникальным и ценным, придурок!» - О, я знаю этот взгляд! А ну быстро выкинул из своей кудрявой башки всю эту несусветную хрень, которая тебя замучала, ах да, твою мать, давай помогу, - и Родж целует ледяные губы, окончательно заставляя забыться, выбивая последние связные и несвязные ошметки слов из сознания. *** - Однажды я задумался о существовании жизни на других планетах. Что-то наподобие параллельных вселенных, но только это всё происходит здесь, у нас. Венерианцы, марсиане, юпитериане - я и ты, но на другой планете. Что думаешь? - легкомысленно и привычно задорно спросил Роджер, жуя жвачку на морозе и не выпуская руки Брайана из своей. - Знаешь, я думаю, что во всех вселенных, на всех планетах и во всех формах жизни Брай любит Роджа, а Родж любит Брая.