Мы уже там?

Дэнни и Элайджа оба музеезависимые, хоть и по-разному: все же у них общие родители, и это не могло не наложить хоть какого-то отпечатка. Обоих братьев Сильверов с малых лет по воскресеньям с утра пораньше грузили на заднее сиденье машины и таскали по музеям Нью-Йорка. По дороге никогда не было пробок: город казался сошедшим с картины, улицы были шире и чище, чем вообще могут быть улицы Нью-Йорка. Город без толкучки – уже чудо, и ощущение чуда только усиливалось, когда они подъезжали к музеям. Иногда Сильверы бродили среди скелетов динозавров и подвешенных к потолку каркасов китов. Но чаще всего они совершали паломничества в царства света и цвета, мазков и линий. Элайджа собирал значки, которые давали на входе вместо билетов, как монеты из высшего общества: почти египетская «М» из Мета, изящные заглавные буквы «MoMA» – каждый раз разного цвета. Дэнни влюбился в «Звездную ночь» задолго до того, как узнал, что ее полагается любить. Элайджа приносил в сад скульптур MoMA свои фигурки персонажей «Звездных войн» и подселял принцессу Лею и Хана Соло в каменные карманы Генри Мура. Став чуть постарше (совсем чуть-чуть), братья субботними вечерами строили планы, как поселятся в музее. Под изумленным взглядом няни Дэнни и Элайджа корпели над «Из архива миссис Базиль Э. Франквайлер, самого запутанного в мире», как будто это была одновременно Библия и путеводитель, карта и пророчества. Иногда они еще закапывались в планы музеев, аккуратно отмечая и надписывая на них все туалеты. Когда время подходило к одиннадцати и десятичасовые вечерние передачи желали им спокойной ночи, Дэнни и Элайджа шепотом строили планы, с каждым разом все более сложные и запутанные: «Мы спрячемся в мужском туалете на втором этаже, а когда придет уборщик, встанем на унитазы, чтобы не было видно ног. Спрячемся под скамейкой в комнате, где висят кляксы. Переночуем в гробнице Фараона Тута». Потом в их жизнь вошел спорт младшей лиги, летние лагеря и подростковый бунт, и воскресным поездкам пришлось немного подвинуться. Дэнни стал тинейджером, а Элайджа не мог себе этого даже представил (так сказал Дэнни; много раз). Хитрые планы братьев закончились, потому что у Дэнни появились свои собственные. Сильверы по-прежнему всей семьей ездили в музеи, но без искры и скорее в дань традиции. Они посещали крупные выставки: созерцали магию Моне и слушали аудиогид по гению Эль Греко. Потом Дэнни и Элайджа стали выбираться в музеи сами: иногда с друзьями, но чаще всего одни. Дэнни нравился МоМА с его элитарностью и великими художниками. Элайджа скорее питал слабость к Уитни с хопперовским отчаянием и атмосферой молодежного бунта. Как ни странно, ни один из них не полюбил захаживать в Мет. Быть может, на двадцатый раз Храм Дендура уже приедается. Быть может, этот музей слишком огромен и величественен, чтобы чувствовать себя там как дома. Дэнни все же был истинным нью-йоркцем, потому что, войдя в Академию, он первым делом пообещал себе почаще заглядывать в Мет, особенно в залы, посвященные Ренессансу. Элайджа отреагировал куда более приземленно (и куда более искренне): «Вау». Диета из Ротко, Поллака, Моне, Мане и Магритта все же таит в себе некоторые опасности. Дэнни и Элайджа почти немедленно ощутили это на себе. Их немедленно затянула живопись Академии. Лица в камне, опущенные глаза Мадонны, угол, под которым стрела пронзает бок Себастьяна. Братья не знали изображенных сюжетов: в школе при синагоге такого не рассказывали. Наверно, это сделало Академию еще загадочнее и погрузило их в странное благоговение. Элайджу приковали картины Орсолы: смотрит с них мученица или мечтательница, святая или принцесса? Откуда ему знать? Он спрашивает у Дэнни, и тот бурчит что-то о загадках. Общее незнание их как-то сближает. Через полтора часа Мадонны начинают сливаться перед глазами, а взрослые лысые младенцы Иисусы кажутся все гротескнее. И Дэнни, и Элайджа перестают подмечать детали: им все сложнее сосредоточиться, и Дэнни уже не терпится уйти. Он хочет успеть в синагогу на полуденную экскурсию. Живопись можно приберечь на потом. Элайджа согласен.