Мы уже там?

Однажды вечером посреди декабря Кэл спросила: «А ты тоже думал, зачем мы бродим, как ветер дует?» Теперь Элайджа знает ответ: «Чтобы делать открытия». В эпоху путеводителей, интернета и радиоволн почти невозможно открыть что-то новое. Сейчас знакомство с чем-то новым свелось скорее к оправданию ожиданий, перестав быть внезапным чудом. Почти невозможно столкнуться с событием, которому нельзя тут же подобрать названия, или оказаться в каком-то месте, не включенном в маршрут. Элайджа покупает билет, заходит на биеннале – и открывает для себя не только выставку, но и ощущение открытия чего-то нового. Как будто в душу впрыснули адреналин, и ее затопил вихрь эмоций. Он чувствует себя антонимом к слову «одиноко» – он в компании обстоятельств. «Офигеть как круто!» – думает он; так в его лексиконе выражается восторженный трепет. Он как будто попал в (за неимением более подходящих ассоциаций) «ЕРСОТ-центр» мира искусства, и каждый павильон так и манит подойти. Спускается ранний вечер, и толпа редеет до кучки тихих ценителей. Элайджа заходит в испанский павильон и встает перед абстрактной фигурой ангела из золоченой проволоки. Скульптура неподвижна, но Элайджа все равно чувствует, как ангел возносится. Серендипность – лучший наркотик, и Элайджу накрывает мощным приходом. Он смотрит на ангела, пока не понимает, что тот впечатался водяным знаком в память об этом дне. Тогда Элайджа в восторженном головокружении идет дальше. Современное искусство может затрагивать тончайшие струны души или вызывать хохот и отвращение, но оно редко бывает скучным. Громады павильонов биеннале дают тому живейшее подтверждение. В бельгийской секции Элайджа набредает на скопище открытых белых (гипсовых?) контейнеров. Секция Люксембурга заставлена шезлонгами с табличкой «Продается» в углу («Наверно, – хватается Элайджа за первую мысль, – в Люксембурге дефицит художников»). В голландской секции показывают фильмы, как девочка показывает стене неприличный жест (видны трусики), а мужчина моется под общественным душем. Пол усеивают лампочки с сосками (их невозможно описать никак иначе). Это развлекает Элайджу куда сильнее, чем любой так называемый парк развлечений. Потом он переносится в чудаковатый мир японской выставки. Ее нижний уровень занят однообразными фотографиями черно-белых клеток. Элайджа поднимается по лестнице, и мир взрывается красками: с деревянной дорожки вокруг внутреннего озера открывается вид на ярчайшие клеточные ландшафты. У Элайджи рябит в глазах. Он три раза обходит зал, а потом переходит во французский павильон, заполненный спрессованными в кубы автомобилями. Элайджа хочет позвонить Дэнни: позволить ему пройти мимо такого безумно волшебного места – практически преступление. Но он не знает номера отеля – и даже не умеет пользоваться итальянскими телефонными будками. Так что он просто клянется себе заставить Дэнни прийти сюда завтра – и если нужно, пойти с ним самому. Подзаголовок к русской экспозиции гласит: «Сознание – это такая вещь, которую мир должен обрести, хочет он этого или нет». В центре павильона стоит огромный металлический контейнер с отверстием сверху, а над ним висит табличка: «Подайте на пересадку сознания». Элайджа лезет в бумажник и достает мятый американский доллар. Потом идет дальше – к поразительно тонким изображениям насилия и скульптурным лабиринтам, над которыми витает зловещая музыка. Серендипность отшибает его чувство времени. Когда он осознает это, уже вечер. На пяти языках объявляют: выставка скоро закроется. Элайджа набредает на сувенирный магазин и покупает еще несколько открыток для Кэл и выходит в ворота – снова в логичный мир. Он смотрит на афишу выставки: завтра закрыто. Дэнни не повезло. Элайджа разочарован и в то же время чувствует облегчение. Не потому, что этот опыт останется его и только его (он правда хотел бы, чтобы Дэнни все это увидел). Просто в глубине души знает, что возвращаться было бы глупо. Одно и то же открытие не сделать дважды.