Мы уже там?

– По-моему, он приятный, – через несколько минут произносит Джулия. – Ну, противным я бы его не назвал, – соглашается Элайджа. Они шагают вдоль Арно: набережная тоже похожа на реку – реку мужчин в пиджаках и женщин в бриллиантах, текущих наслаждаться вечером. Дэнни – последнее, о чем хочет говорить Элайджа. – Так вы двое не ладите? – Да не то чтобы. Сколько раз его уже об этом спрашивали? Да, это звучит как вопрос, но на самом деле это просто личное наблюдение говорящего: мол, я посмотрел на вас двоих и понял, что вы не ладите; я же прав? Элайджа мог бы сказать гораздо больше, чем «да не то чтобы». Он мог бы составить длинный список случаев и поводов для ссоры. Но, если он озвучит их, его голос будет пропитан недовольством и занудством – короче, он превратится в Дэнни. А один из худших недостатков Дэнни – то, что, говоря с ним или о нем, Элайджа невольно перевоплощается в него. Это невыносимо. Так что лучше всего отмахнуться от вопроса – и от брата тоже. Однако Джулия не спешит перевести тему: – И все же он, кажется, за тебя волнуется. Элайджа не понимает, на чем может быть основано это заявление. – Да не то чтобы, – бурчит он снова. – Мне кажется, ты неправ. Элайджа начинает раздражаться: Дэнни умудряется даже заочно испортить разговор. – Слушай, – начинает он и тут же меняет тон, – мне кажется, дело в том, что ты просто нас мало знаешь. Он никогда за меня не волновался. По крайней мере, тогда, когда стоило бы. – Что ты такое говоришь? – Вот, например... – Элайджа останавливается на перекрестке и показывает на свои ботинки. – Мои шнурки постоянно развязываются. Я прекрасно об этом знаю. Но Дэнни при каждом удобном случае говорит, чтобы я их завязал. Не реже раза в час, иногда чаще. И я был бы не против – клянусь, я был бы вовсе не против, – если бы только он при этом действительно заботился обо мне. Если бы он боялся, что я споткнусь и попаду под машину. Тогда я бы каждый раз их завязывал. Но нет. Ему плевать, упаду ли я и расшибу ли голову. Он настаивает, чтобы я завязывал шнурки, потому что его бесит, когда они развязаны. Ему стыдно за меня. Я действую ему на нервы. – С чего ты взял? – Можешь мне поверить, я точно это знаю. Когда ты растешь с кем-то вместе, ты точно знаешь, когда ты его раздражаешь. У него становится каменное лицо. Его голос звучит как у робота, потому что он лишается всех остальных эмоций. Думаю, я бы еще научился понимать, когда я радую Дэнни, но я никогда его не радовал. Ни разу в жизни. Элайджа никогда не говорил этого вслух, и теперь его слова как будто становятся более правдивыми. Эта правда пугает его. Потому что Элайджа всегда хочет, чтобы все были счастливы. И пытается сделать всех остальных счастливыми. Но в случае Дэнни он давно уже опустил руки – по миллиону мелких причин, которые не складываются ни во что осмысленное. Джулия берет его за руку. Он думает, что тема закрыта, но она спрашивает: – Когда это началось? Кажется, она так искренне хочет узнать ответ, что он невольно отвечает: – Думаю, в старшей школе, – произносит он. – То есть ему было столько же, сколько тебе сейчас? Элайджа никогда об этом не задумывался, но похоже на правду. Он кивает: – Да, пожалуй. А мне было одиннадцать или двенадцать. Тогда это все началось. И Дэнни превратился для меня в закрытую дверь. Буквально. Он всегда захлопывал за собой дверь, и больше ничего. Как будто я в чем-то провинился. Когда он открывал дверь обратно и мы его видели, он всегда говорил, что я заодно с родителями, что я принимаю их сторону и подлизываюсь, чтобы втереться к ним в доверие. Что я весь из себя примерный сын. Вот только он сам был хорошим сыном. А потом началось хлопанье дверьми. И дело ведь не в том, что он делал что-нибудь совсем уж дикое. Нет, он же не курил там, не смотрел порнуху и не втаскивал через окно девчонок. Он не прятал ничего, кроме самого себя. И я просто не мог этого понять. – А теперь понимаешь? – спрашивает Джулия. – Не знаю. Думаю, дело в том, что у меня нет младшего брата. В моей школе все иначе. Мне нравится, что моя дверь всегда открыта. Они прошли самую оживленную часть города и встают под фонарем, еле мерцающим над темной рекой. – Знаешь, а он милый, – замечает Джулия. – Правда? – Ну, на нем просто написано, что он никогда не делает того, что хочет. Так и хочется ему помочь. – Как помочь? – Не знаю, – признается Джулия. – Просто хочется сказать ему, что быть собой нормально. – А я? – спрашивает Элайджа. Джулия поднимает бровь: – А ты? С тобой гораздо проще. Ты милый просто потому, что ты милый. – Правда? – Правда, – улыбается Джулия, и Элайджа постепенно снова чувствует себя счастливым.