Мы уже там?

Не в обиду «d’Inghilterra» будь сказано, но Дэнни уже достали итальянские отели. Конечно, есть что-то в роскошных лобби, но он променял бы каждое украшение интерьера на комнату с хорошим освещением, широкой кроватью и полотенцами, сделанными не из скатертей. Часы за рулем не прошли даром, и, хотя Дэнни решает не поддаваться сонливости и выходит из отеля, он немного оглушен. «Я в Риме!» – говорит он себе, пытаясь оседлать последнюю слабенькую волну эйфории от поездки. Уже слишком поздно и слишком серо, чтобы идти к Пантеону: он хотел бы сходить туда при более солнечной погоде. Так что вместо Проторенной Туристской Тропы Дэнни переключается и решает пройтись по магазинам. Не затем, чтобы купить что-то себе. Для него не может быть ничего скучнее, чем делать покупки для себя. Но пришла пора уделить внимание списку подарков. Он должен возложить сувениры на алтари коллег, чтобы они не решили, что он совсем не думал о них в поездке. Аккуратно сложенный список лежит в бумажнике: «Глэднер и Глэднер, Эллисон, возможно, Джон...» Разумеется, мама с папой. Его помощник Дерек. Его отель расположен недалеко от Испанской лестницы, и Дэнни решает сунуть нос в магазины пороскошнее. Особенно – за подарками Глэднеру и Глэднеру. Он решает, что наиболее уместным будет купить им галстуки. И отцу, пожалуй, тоже галстук. Так что он заходит в магазин мужской одежды, где его встречают полным безразличием. Видимо, покупатель не заслуживает уважения, если он не японец. Дэнни всегда не переносил продавцов-снобов, но, с негодованием выйдя из четвертого по счету магазинчика, он начинает понимать, что надо бы смириться с всеобщей нелюбовью к американцам, а то он так и не сможет купить Глэднеру и Глэднеру ничего приличествующего их статусу. Цены кусаются бешено, но Дэнни спрашивает себя: «Если не покупать дорогих подарков боссам, на кого тогда вообще тратить деньги?» Он минут пять размышляет над этим, роясь в отделе с галстуками. Потом удивляется: «Нахрена я это делаю?» У Глэднера и Глэднера уже есть галстуки. У них целые шкафы ими забиты. И большая часть этих галстуков очень унылая, в полосочку или в узор с обоев. И когда Глэднер и Глэднер ездят в отпуск, они ничего не привозят Дэнни. Даже ручки с Эйфелевой башней или пресс-папье в виде сфинкса. Дэнни на шаг отступает от галстуков. Потом выходит из магазина. Продавцы даже не кивают на прощание. Для них его все равно что нет. Он никто. Улица кишит людьми. Дэнни стоит как столб и перечитывает свой список. Он совсем короткий. Если вычеркнуть Глэднера и Глэднера, там останется пять человек. Родители. Одна коллега. Один помощник. Один приятель с работы. Его бьет разрядом тока парализующий вопрос: «Как мой мир успел так съежиться?» Его оттирает в сторону компания студентов. Две девушки хихикают над его заторможенной реакцией. «Родители. Одна коллега. Один помощник. Один приятель с работы». «Это не моя жизнь», – думает он. У него есть друзья из колледжа, есть Уилл, есть Марджори, с которой он встречался в школе и теперь иногда обедает. Их просто нет в списке. Но можно вписать. Дэнни пихает руки в карманы, выискивая ручку. Ему нужен новый список. Да, Эллисон. Да, Дерек. И Джон, только уже без вопросительного знака. И Уилл. И Марджори. И Джоан с Терри, хотя они живут в Калифорнии и подарок придется отправлять по почте. Никакого Глэднера. И другого Глэднера. Первой пойдет Эллисон. Эллисон, которая все ему прощает. Эллисон, которая улыбается, ноет и зовет его выпить пива, хотя, строго говоря, он ее начальник. Ему хочется купить ей что-нибудь особенное. Не шоколадку – он всегда покупал ей шоколадки, даже когда ездил в Хьюстон и другие города, где нет знаменитых кондитерских фабрик. Нет, он хочет найти для нее что-нибудь, что ей особенно понравится. Чтобы она почувствовала, что он хоть чуточку ее знает. Три магазинчика спустя он находит то, что искал: ежедневник ручной работы с акварелью реки на обложке. Джону – театральный бинокль. Дереку – галстук еще дороже, чем у Глэднера и Глэднера. Матери он покупает шарф из семи разных тканей, сшитых золотыми нитками. Отцу – старинную колоду карт. А Уиллу... Дэнни не знает. Остался ли он прежним – или любой подарок опоздает на год, пять месяцев и теперь уже пять дней? Понравится ли ему теперь ночник с Иисусом? Сложившая руки монахиня? Лампа синего стекла, которая скорее мерцает, чем горит? Кажется, ему подошел бы любой из этих подарков, но нельзя сказать наверняка. Так что Дэнни возвращается в номер, находит лист бумаги с эмблемой отеля и садится писать очень длинное письмо.