Мы уже там?

Элайджа просыпается под шум дождя. По крайней мере, он думает, что это дождь. На самом деле в номере шумит древний кондиционер, безуспешно пытаясь справиться с дневным жаром. Джулии нигде не видать. На часах одиннадцать утра, значит, Элайджа проспал не меньше четырех часов. Дверь ванной открыта, и не слышно шума воды – значит, там Джулии тоже нет. Элайджа скатывается с кровати и натягивает одежду. После нескольких минут смутного беспокойства он слышит, как в замке поворачивается ключ. Заходит Джулия. – Где ты была? – спрашивает он. – Думала, – отвечает она, и Элайджа, к его чести, понимает: для Джулии ее размышления – действительно отдельное место. Он вспоминает, что сегодня четвертое июля, но Джулия из Канады и, наверно, будет не очень-то красиво говорить об этом при ней. Вместо этого он желает ей счастливой пятницы, и девушка смотрит на нее с почти отрешенным любопытством. – Давай сходим в Колизей, – говорит она, и они идут. Тот, на удивление, оказывается не так невредим, как представлял Элайджа. Он думал, что это будет огромное, сложное и почти нетронутое годами здание, может быть, с парой отвалившихся кирпичей по кромке. Но он видит перед собой что-то похожее на останки цивилизации из «Планеты обезьян». – Здесь гибли люди, – шепчет Джулия. Элайджа тянет ее за собой в тень и начинает целовать. Он почти сразу понимает, что поступил неправильно. Тело Джулии не отстраняется, но такое ощущение, как будто ее в этом теле нет. – Ну ладно, – замечает Элайджа, и они идут дальше. Они проходят по древнему городу, практически не говоря ни слова. Элайджа хочет сходить к Пантеону, но Джулия уже была там, пока он спал. Поэтому они идут на Пьяцца Навона в надежде сесть где-нибудь и поесть. В надежде поговорить. Элайджа видит, что Джулию что-то беспокоит, и он по сути своей не может не попытаться как-то облегчить ее состояние. Каждый раз, когда он говорит, что ему жаль, она отвечает, что он не виноват. Он понимает. Но ему все равно жаль. Он винит время, потому что всего через два дня ему нужно будет вернуться в Америку. Всего через два дня надо будет ответить на вопрос: «А теперь что?» Они сидят на скамейке, Джулия прижимается к нему и закрывает глаза. Он решает счесть это хорошим знаком. Жара стоит немилосердная, но чувствовать на лице солнце все равно приятно. Осторожно, чтобы не потревожить Джулию, Элайджа осматривается вокруг. Посреди пьяцца бьет чудесный фонтан, а венчает его обелиск с надписями на языках ушедших времен. Светловолосый мальчик с розовым плюшевым мишкой – ему, наверно, лет шесть – тычет пальцем в упитанную парочку, сидящую на тонких стульях кафе. Дует приятный ветерок. Мимо проходит компания из примерно пятидесяти молодых итальянок, оставляя за собой шлейф разговора. Другой мальчик гоняется за голубями, бегая кругами. Элайджа закрывает глаза и замирает. Они с Джулией составляют прекрасную скульптурную композицию. Фонтан рокочет и плещется. Ветерок дует. Туристы растекаются прочь. Над ними несут неусыпный надзор остановившиеся часы. Проходят минуты. Когда Элайджа открывает глаза, мимо проходит невеста. Ее длинное платье скользит по камням площади, собирая пыль. Невеста улыбается, поймав улыбку Элайджи. А может, она вовсе не замечает Элайджи. Фотограф собирает перед фонтаном всю свадебную процессию: невесту, жениха и кучку родственников – у каждого в руке бумажный веер от жары. Джулия отстраняется от Элайджи и встает на ноги. Она секунду смотрит на невесту с женихом. Выражение ее лица как будто написано на незнакомом Элайдже языке. Он не спрашивает перевода, боясь показать невежество, которое не по зубам никакой любви. Любви? Джулия уходит, потом ждет, пока Элайджа догонит. – Джулия, – произносит он. Но она уже слишком далеко.