Рождественская ночь

Сегодняшний вечер выдался на редкость холодным. На городской площади в этот год было очень мало народа - из-за лютого мороза, собравшихся встретить праздник подле огромной рождественской ели почти не нашлось. Да и те, что поначалу все же пришли отдать дань традициям, едва постояв на морозе, уходили восвояси, в теплый дом, дабы погреться у очага и отметить торжество в уюте. Изредка, кто-то иногда в спешке проходил мимо темного угла, где ютился бедный, промерзший до костей Ноа, который каждый раз, уже почти потеряв надежду, тихо просил о помощи, протягивая для милостыни посиневшую от холода ладонь. Сегодня, ему очень не повезло - собрать гроши на буханку хлеба удалось только к позднему вечеру, однако к тому времени дешевая булочная уже оказалась закрыта, да и хлеба из-за праздника в ней бы все равно для Ноа не нашлось. А стоило мальчику сунуться в чей-нибудь дом с просьбой дать хоть кусочек старого хлеба, как его тут же гнали прочь, угрожая забить палками. Потому, сегодня Ноа пришлось голодать. Сидя на замерзшей земле, он продолжал отчаянно кутаться в старое, давно свалявшееся пальто, которое теперь едва ли держало тепло, а из-за голода, уличный холод казался Ноа куда страшнее, нежели то было на самом деле. Однако, мороз и взаправду был по настоящему лютым - даже собаки не выли в тот вечер, загнанные хозяевами греться по домам. Как на зло, еще и метель началась - и страшный, северный ветер то и дело безжалостно пробирал Ноа до костей, с каждым своим дуновением юрко пробираясь под тонкое пальтишко. Мальчик тихо, сипло прокашлялся - масла в огонь подливала еще и не вовремя напавшая горячка, что со вчерашнего дня не давала покоя юноше... Было бы правильно уйти погреться в чьем-нибудь подвале, но от холода уже не слушались ноги. Ноа пришлось остаться ночевать на вскоре совсем опустевшей площади, забившись в угол между холодными, каменными домами. Сам он сжался в комок, по уши укутавшись в свое пальто и пытаясь хоть как-то согреться. То было суровое рождество. Минус пятьдесят шесть и две десятых градуса по Фаренгейту - от ветра даже стены дрожали, а мороз с каждой минутой становился все сильнее и сильнее. Впереди была трудная праздничная ночь, которую Ноа предстояло пережить, борясь с дышащей в его затылок безжалостной смертью. Мальчик мерз на площади с самого утра, собирая милостыню на хлеб, однако, как и всегда, люди на него только презрительно косились, шепча за спиной гадкое "Нагулял, а теперь денег просит", и проходили мимо, как ни в чем не бывало. Так или иначе, сегодня, в честь праздника, ему все же досталась пара жалких монет, и Ноа даже повезло не попасться на глаза городовому, иначе б его снова погнали прочь, отобрав все деньги. Сжавшись, когда вновь сильнее взвыл ветер, мальчик взглянул на огромные часы, что высились напротив городской площади, и напоминали о том, что уже скоро наступит полночь - до рождества осталось совсем не много. Едва шевелясь, Ноа крепче обнял свой дорогой животик, пытаясь согреть хотя бы ребенка. Юноша переживал за него - уже несколько часов крошка не пинался и не шевелился; но Ноа успокаивал себя, что это он сам не чувствует движений малютки из-за холода - закоченевшее тело едва держало последние капли тепла, и уже совершенно потеряло чувствительность. И опять взвыл ветер - метель, словно в вальсе, закружилась по площади, объяв огромную ель, растормошив мишуру и застилая глаза Ноа белым, непроглядным снежным туманом. Людей на улице уже не было, зато всюду виднелись теплые огоньки из домов и белый печной дым. Ноа улыбнулся, представив, как там тепло. Он чуть прикрыл глаза на минуту, положив голову на колени - дышать отчего-то становилось все труднее, и, при этом, мальчика стало жутко клонить в сон. Ноа почему-то уже почти не чувствовал холода... Ничего, завтра он обязательно купит хлеб, поест, согреется в лавке, пока не погонят прочь, и все будет хорошо. Малыш в животике снова будет пинаться, обязательно. Он просто заснул, ведь уже ночь - вот-вот наступит рождество, и детки в такое время уже спят. А в том, что Ноа приходится ночевать на площади, есть даже и плюсы. Как только часы покажут полночь, он загадает желание, и оно обязательно сбудется, поскольку рядом рождественская ель. Мальчик пожелает, чтобы у его малыша была другая жизнь - не такая, как у него. Чтобы он родился здоровым, чтобы рос, не зная горя и нищеты. Чтобы прожил долгую и счастливую жизнь. И время шло, рождество было все ближе... Ноа решил только на минутку прикорнуть, совсем ненадолго – его так сильно клонило в сон, что не было сил больше терпеть. Он прикрыл глаза, отдавшись приятному теплу, что влекло его внутрь страны грез. Вдруг стало жарко - очень жарко, будто вмиг настала летняя пора. Мальчик даже почувствовал под собой мягкую спелую траву, запах свежих цветов и ласковые солнечные лучи - и стало так хорошо, как не было никогда раньше. Едва ли, сквозь сон, Ноа услышал гул курантов, но ему так не хотелось просыпаться - сон был куда приятнее реальности... Он лишь бережно, любовно погладил свой нежный животик, вспомнив о маленьком, и тихо прошептал: - Будь счастлив, родной, ради нас с твоим папой... В тот же миг, Ноа вдруг почувствовал нежное, теплое касание к плечу. С неохотой, он открыл глаза, наполнившиеся слезами от нахлынувших воспоминаний о прошлом, вырываясь из страны грез. Мальчик поднял голову и тут же замер от удивления и неожиданности - в действительности, перед ним раскинулось зеленое поле, усыпанное разноцветными цветами, и обогретое заботливым солнцем. А еще - он увидел Ривера, опустившегося перед ним на колени. Своего Ривера - любимого альфу, дитя которого носил мальчик. Он мягко улыбался, гладя своего омегу по щеке, но глаза его были наполнены горечью и печалью... Ривер был именно таким, каким Ноа запомнил его в последний раз - в новенькой, только с иголочки, военной форме; красивый и сильный, как никто другой. Ноа хотел подняться с места, броситься в его объятья, сжать так, чтобы тот больше никогда не уходил, и горько расплакаться. Хотел рассердиться на него за то, что так долго не возвращался; за то, что заставил считать себя погибшим... И мальчик никак не мог определиться, что сильнее - обида на возлюбленного, или радость от того, что он все-таки вернулся. Ведь раз Ривер вернулся, значит, теперь все точно будет хорошо. Юноше столько всего хотелось рассказать любимому... и о том, как ему было плохо без него, и о том, как его выгнали из дома родители Ривера, едва их сын успел уйти за порог, и обязательно о том, как Ноа понял, что ждет долгожданного ребеночка от своего возлюбленного альфы. Но едва Ноа открыл рот, чтобы промолвить хоть что-то, как теплая ладонь легла на его губы, заставив промолчать. Ривер ничего не сказал в ответ, лишь мягко поцеловав своего мальчика в лоб, и потянув его за руки, чтобы тот встал. Отчего-то совсем не пожелав спорить, юноша послушно поднялся, с горечью осознав, что скорее всего это всего лишь жестокий сон. Он ощутил в тот миг, что ему на удивление легко двигаться - холод больше не сковывал его тело, и беременного животика больше не было. - Нам пора, - нежно шепнул Ривер, и, аккуратно взяв возлюбленного под руку, мягко потянул его за собой, к рассвету. Рядом, тут же вцепившись в другую руку Ноа, подбежал совсем еще маленький, луноликий, светловолосый мальчик, беззвучно засмеявшись - и хоть юноша почему-то не слышал его голоса, тот показался ему самым звонким и красивым на свете, ведь Ноа понял, что это их сын. И они все вместе не спеша пошли туда, откуда всходило летнее, ласковое солнце... *** Утром Ноа нашли на площади. С блаженной улыбкой на лице, он бездыханно лежал на углу дома - мертвый, как и его ребенок. А прямо напротив, подле рождественской ели, замерли городские часы. Отчего-то ровно в полночь...