Ночь с плохим концом

— Знаешь, как я люблю трахать тебя, когда ты бухой, почти в отключке… — усмехался Союз, входя в мягкое, слегка опухшее от алкоголя тело, грубо притягивая к себе чужой таз, упираясь головкой члена в нежную стенку. Ничего не понимающий под ним Россия всё пытался встать, прося отца прекратить, ещё не подозревая, что оковы на его руках — это не его алкогольная слабость, а вполне реальное препятствие. Своими «посиделками» с бутылкой водки он уже вкрай достал отца. СССР обещал наказать его, да так, чтобы тот на всю жизнь свою поганую запомнил. Унизить не по-человечески. Да и себе от этого больше пользы будет. Сынок сейчас мягкий, розовый, покрылся румянцем, да так, что обжечься можно. Такой слабый, даже подняться не может. Его уже не раз предупреждали, что ещё одна выходка - и он пожалеет, что вообще родился. Пихая свой детородный орган в нутро сына, Союз не испытывал никакого угрызения совести. Россия получает по заслугам, после того, как получил по своим белым ягодицам кожаным, советским ремнём. Этого мало, нужно, чтобы задница этого гавнюка на утро горела ярким пламенем, чтобы в следующий раз неповадно было. Веревки туго стянули кожу, докрасна, до блеска, до посинения. На концах они уже становились холодными, но Союз и не думал его щадить. Пусть скажет спасибо, что на сухую не взял. Перед тем, как разорвать бедный анус своего мальчика, он хорошенько натёр его «Звёздочкой», и уже тогда Россия ощутил, что ему полный пи@#*. Мазь больно жгла, сильно пахла, перебивая любой, даже не самый приятный аромат. Он намазал её повсюду: на его член, на внутреннюю часть бедер, щедро размазал её внутри и везде, куда только мог дотянуться. Это было полезно, но очень больно. По щекам катились слезы. Так отец ещё никогда над ним не издевался, и он бы никогда не подумал, что он может ради наказания поменять своё мнение о представителях нетрадиционной сексуальной ориентации. Утешить себя можно было тем, что первым, кто забрал его невинность, был его собственный отец. На мягкой, удобной кровати, в доме, где тепло и сухо, заботливо умыл его, и пусть даже сейчас он над ним глумится, Россия все равно должен быть ему благодарен. Грубые движения назад-вперед, шлепки по мягким частям тела, ощущение, как собственный член налился кровью, но отец запрещает его трогать. Снова заныв, он попытался взмолиться, но жёсткая тряпка во рту мешала ему сделать даже вдох. Больно, но вместе с этим чертовски приятно. Его ноги так широко расставлены, что при желании, там могло поместиться двое, но наказывать своего сына СССР собирался самостоятельно. Твердый член стал входить настолько свободно, что иногда выскальзывал из уже не девственного нутра, и с новой силой вколачивался обратно. После небольшой остановки, Россия с ужасом понял, что его обильно заполняют. Запыхавшись, он попытался слезть с чужого члена, но Союз лишь сильнее прижимал к себе сыночка, пока всё до последней капли не будет в нём. — Это послужит тебе уроком, сынок. Когда я говорю, что нужно идти домой, значит нужно собираться и идти домой, а не строить из себя самого умного. А что если бы я не пошёл за тобой? Эта тварь бы сожрала тебя целиком, даже не жуя, — фыркнул Союз, освободив анус России от инородного предмета, убрав его обратно в штаны. Взяв со стола пыльную аптечку, он снял крышку, нахмурившись. Баночка зелёнки пролилась, замызгав таблетки, которые находились без упаковки или в приоткрытом виде. Всё было зелёное, а пузырёк пустой. Придется идти за новым, чтобы обработать царапины. Заодно и нашатырного спирта купить, а то старый уже заканчивается. Накрыв Федерацию плотным одеялом, СССР отвязал его, и велел не вставать и никуда не ходить, пока он не вернётся.

***

Перед тем, как Союз привёл пьяного сыночка домой, ему пришлось для начала отвоевать его у нечисти лесной. Есть тут у них гнида такая, Россия его «лешим» кличет, да только другое имя у черта этого. Живут они вдали от города, километра три-два от дороги, а оттуда ещё пять до самой ближайшей аптеки, где можно купить медикаменты. Оставлять сына, к тому же в таком состоянии было страшно, ведь он-то у него дурак, зря Союз его от постели отвязал. А случилось-то с ним вот что: идёт значит Федерация домой. Немного пьян, ну с друзьями такими как у него грех не выпить, восемь часов, отец велел до девяти дома быть, или дверь не откроет. Идёт он, и вроде дорога знакомая, да всё не туда ведёт-то. Кажется, вот от дома рукой подать, а потом, как зайдешь в тот угол, так и теряешься. Выйти не может, уже от страха протрезвел. Ну время-то уже наверное за девять перевалило, ночевать ему среди деревьев и обитателей леса. И тут вспомнилось ему: не одни они с отцом так далеко от цивилизации-то живут. Был тут ещё кое-кто, недобрый. Не хозяин леса, а вот прям чистокровная нечисть. Идет он и видит вдалеке отца. Да только холодом оттуда веет. Совок рукой машет ему, и зовёт ласково, да только идти к нему не хочется. Уж больно мягкий для столь позднего времени был Союз, на него не похоже. Но всё же, может он в предвкушении дать ему наконец по шее и наорать, срывая голос? Возможно. Жмёт плечами и идёт к нему, а отец от него всё дальше. Тряхнул головой и видит: нет отца, лишь огоньки вдали сверкают. Идти к ним боязно, обернуться тоже, так и стоит он, а в голову мысли всякие лезут, нехорошие. Прирос к земле, словно дерево корнями; алкоголь выветрился, как и не было его, но так только казалось. Инстинкты заиграли в нем, мозг забил тревогу, а тело не слушалось, окаменело. И потянули к нему руки, и он давай бежать, куда очи глядели. Выбежал на опушку, устал, на колени падает да начинает реветь, как малое дитя, чувствует, как тварь вцепилась в его спину когтями и сдирает кожу. Всё, думает, погиб. И тут недалеко выстрел слышен, оглушающий, резкий, и ругань родная. Матерится кто-то по-черному, да угрозами разбрасывается. Тварь съежится, и скроется в темени. Тяжелая рука ударила по ломкому плечу, да как поднимет за шкирку, и видит: пьяненький, больно сынок, а судя по глазам трезвее стёклышка. Перепугался бедный, не сожрали ведь чуть. — Чего на мшец забрался? Жить надоело, али как? Благо что ещё оделся закрыто, а не то бы весь корнями покрылся! Мшец же он, на влагу как пчёлы на мед! Заберется тебе в глаза и ослепнешь, идиот! Открой рот. Открой говорю! Может он у тебя на языке — дай Бог корни пустил. Повёл его СССР домой, раздел, искупал, да и видит: в спине, в царапине, маленький такой росточек зелёный. Пинцетом он его вытащил, заткнув сыну рот, чтобы не вопил, да и промыл водой чистой, и мазью, какая была обмазал. Температура от алкоголя высокая, мшец помрет, семена не прорастут. Ну вылезут пару прыщей, гной вперемешку с семенами, ну удалит он их и всё, как и не бывало. Посчитал бы Союз, что белочка к сынку пришла, рассказав бы Россия ему такое в первый раз, да только сам такой дряни навидался, в самом мох пророс, потому и глаза лишился. Упал на лицо, по голове стукнули, и всё, удалили глаз вместе с зеленью. Очень уж надеялся СССР, что сын спать лёг. Мало ли та дрянь вернётся, знает же гнида, где живут они. По факту, коммунист должен был там один жить, да вот только одному-то не смело. Сказал своим сыновьям, кто с ним тут останется, тому и территория больше в наследство перепадёт. Именно сыновьям, бабам тут делать нечего. Да и жалко своих девочек одних оставлять, а мальчишки уж куда смелее. Ну и согласился Россия, сказал, что до конца с ним тут жить будет, и как полагается, тут похоронит, как только время приёдет. Именно тут, ведь по расчётам агрономов, мшец доберётся до сюда не скоро, и Россия вполне всё успеет. Сделать это он хотел для того, чтобы дети и остальные на могилу его не приходили. Не надо, делать им там нечего. Помер и помер, Бог с ним. Надгробие велел не делать, а вот крест без дат и имен поставить. Душу успокоить. Ещё у них тут кое-что было, от чего волосы белели. Пруда, реки или ещё какого-нибудь водоёма тут и в помине не было и не могло быть. Да только после дождя, в той полянке со мшецом собиралось озеро. Глубокое становилось, зараза, словно земля в вглубь уходила. Живности в нем не было, и вот высохнет когда, мшец на траву похож, незнающий не отличит. Зайдет туда кто живой, и всё, лихо тому. Засосёт, как болото, и сожрёт, костей не оставив. От болевого шока живность умрёт раньше, чем захлебнётся.

***

Шёл Союз по тропинке не оглядываясь к ласточке своей, которая у дороги стояла, закрытая густыми ветками, шёл и не оглядывается. Всякая дрянь в такое время активнее становилась, но его не напугать, мол не маленький. Слышит зов, а откликаться не думает, хотя и знакомый голос, ласковый, женский. Украина тут была, дочь его младшая, один раз, да и запомнил лес её, красавицу, и голос и внешность, теперь вот Союза пугает да шантажирует, всё за собой увести хочет, а СССР-то знает, что дочь его в Харькове, и тут никак быть не может, ибо отец запретил сюда всем кроме России приезжать. Добрался до своей машины, дверь открыл, заводит, уже готов на дорогу выехать, и слышит голос ласковый, и чувствует руки нежные, холодные. — Папочка…