не лови меня, когда я буду падать

Кунхан думает, что Сяоджун самый прекрасный. Самый умный, восхитительный, красивый и вдохновляющий. И непонятный. Жгёт гордость немного, что Кунхан так быстро находит в нём свой смысл – потому что кажется, что сам он — поверхностный на самом деле, не видевший ничего за своим носом кроме стабильной и обеспеченной жизни родителями. У Сяоджуна тонна слов красивых мягким голосом, которые он очарованно слушает – про мироустройство, про каждую песню в его плейлисте из трёх тысяч песен, про глупость концепта времени и красоте внутренней людей вокруг. Говорит о красоте Кунхана тоже, смотря глазами в густых ресницах в сторону и пытается скрыть смущение тонкими пальцами у лица. Он не говорит о себе. Он не говорит о том, как неописуемо красив, что зачастую люди не дают ему прохода, принимая за айдола. Что его частенько преследовали поклонники. Он не говорит о том, что на него смотрят с восхищением, слушая его ангельское пение. Он не говорит о том, что поёт практически с рождения – Кунхан узнает это от его двоюродного брата. Он не говорит что связка вен через его просвечивающуюся кожу напоминает эмиссионную туманность, что он так любит – для Кунхана же это очевидно. Он не говорит о том, как красиво и хрупко проседают его плечи в толстовках и футболках – словно сама эссенция жизни на разрушающейся планете, медленно погибающая в вечной катастрофе. Он не говорит о том, что на его ресницах зимой налипает снег – даже не обращает внимание, когда тот тает, слезами опадая на щёки. Жизнь Сяоджуна, кажется, никогда не была его. Никогда не была о нём. Кунхан восхищается этой отдачей и у него дрожат коленки лишь только о мысли о всей сущности Сяо – и подобно многим поклонникам он превозносит его на самодельный пьедестал, удерживая холодные запястья своими горячими пальцами. (Потому что в глубине своей души понимает, что равным никогда не станет) О сокровенном совсем Сяоджун не говорит – наверно, считает что Кунхан не готов ещё слушать его мысли; Сяоджунова спина покрывается мурашками, когда младший целует его вдоль растянутого ворота толстовки. Он подобен пластилину в его руках, нежнее шёлка проводя кончиками пальцев по его шее. Его губы алые словно вишнёвый сок после поцелуев; его дыхание неровное – он откинулся на плечо Кунханево устало и доверчиво, словно делал это уже тысячи лет подряд. Его худая шея красиво прогибается – и от неё нельзя отвести взгляд. Сяоджун сам весь очень-очень худой и тонкий. Кунхан молится по ночам, чтобы он не сломался когда-нибудь. Он писал в приватном аккаунте свои мысли – и только лишь Кунхан подписан был, потому что ему благоговейно разрешили. Потому что эти мысли никогда не будут сказаны вслух. Слишком сокровенны и запретны. (Сяоджуну под корочку впилась привычка получать непонимание со стороны окружающих, даже самых дорогих) Они никогда не обсуждали написанное там – потому что, Кунхан ненавидел себя за то, что как и многие другие — не понимал до конца. Когда Сяоджун написал, что несмотря на всю осознанную красоту Вселенной, он ощущает оконченность и какую-то пустоту внутри себя – Кунхан оставлял свои следы губами на бледной коже у его рёбер после, чтобы хоть как-то немного заземлить его. Сяоджун писал, что это не критично и пора бы уже смириться с этим чувством. Сяоджун добрый и услужливый – он мог ночами выслушивать своего упитого от прокрастинации друга, наставлять его на путь правильный, не смущаясь своего положения в тени, после того как тот друг успешно выйдет из застоя и позабудет имя его даже. Он не ждал писем с благодарностью или даже простого человеческого спасибо. Но, кажется, чужая любовь заставляла чувствовать себя живее. Кунхан не уверен, что Сяоджун любит его – и это так эгоистично цепляться за невлюблённого в ответ; но ему позволяют и он не может отказаться. От него. От запаха имбиря и лимона его волос; череды очерчённых позвонков и гортанных стонов; красных щёк и смущённого взгляда; прямой трансляции очередного запуска на МКС и в очередной раз порванных струн гитары. Сяоджун давал ему то, что он хотел. Как и всем другим. Просто, потому что жизнь Сяоджуна, кажется, никогда не была его. Никогда не была о нём. Но пустота гудела всё сильнее – а Сяоджун не пытался даже перестать раздавать себя по частицам. И всё-таки сломался. И сделал. И впервые сделал кое-что для себя, под свой конец. Он отпустил себя. Отпустил свою оболочку, что всё больше и больше напоминала бездну изнутри. С 23-го этажа. - Любовь вечна, Кунхан, - как-то вечером на детской площадке и под ночным небом. Между строк: это не прощание, просто мне так легче. - Любовь есть везде, это непростое понятие – оно есть в слезах, в горечи и радостях, в потерях и обретениях, в грусти и ненависти. Это всё формы любви. Междустрочием: я любил этот мир слишком сильно, и моя любовь иссякла. - Любовь прекрасна, Кунхан, - он улыбается своей невыносимо прекрасной улыбкой и Вон не может сдержаться, тыкаясь губами в его: потому что нельзя быть настолько прекрасным и мудрым созданием, восхищающим его до дрожи в пальцах. Постскриптум: я ухожу, потому что хочу скорее ощутить любовь к этому миру снова. Глаза Сяоджуна под жёлтым светом фонаря кажутся триллионами созвездий. Мне не жаль – и тебе тоже не должно быть. Ресницами по щеке Кунхана при невесомом поцелуе-бабочке: до встречи.