Without you I'm nothing.

The Neighbourhood — Daddy Issues. Starset — Die for you. Twenty One Pilots — Heavy dirty soul. Placebo — Protege moi. Placebo — Without you I'm nothing.

Накахара не знает, чем он думал, когда соглашался на это, и чем думал его дохуя пришибленный напарник Дадзай, и если в случае последнего оправданий можно было не искать, ведь он человек с припиздью, а от таких разумных и логических действий ожидать просто нельзя, то в случае рыжего это действительно было просто удивительно. И вот сейчас они едут в красном кабриолете Чуи по трассе, гонимые тёплым ветром и нарастающим адреналином, что отдавал лёгким головокружением и жаром разливался по грудной клетке — приятное, чёрт возьми, ощущение. Руки легко сжимают руль, ступня жмёт на газ, ветер легко треплет волосы в разные стороны, путая их, а Дадзай стоит — не сидит — на своём месте, расставив руки в разные стороны, подставляя своё тело под поток тёплого воздуха. Дадзай всегда отличался своим безрассудством, неординарностью и необдуманными поступками — когда того позволяла ситуация, — что невероятно бесило Накахару. Слишком своевольный, слишком много себе позволяет, слишком высокого мнения о себе и уверенности в своей правоте. Но это было лишь напускным, пыль в глаза, очередная маска — на самом деле, он тщательно придумывал каждый свой шаг, каждое действие, каждое слово, пытался предугадать возможные варианты дальнейшего развития ситуации, анализируя, обсасывая с ног до головы, с точностью до одной сотой процента высчитывая вероятность того или иного исхода. Но напарником он был, конечно, охуенным и в некоторой степени рыжеволосый был рад тому, что именно Осаму стал его напарником. Автомобиль останавливается недалеко от берега океана — здесь дикий пляж и нет людей, что как раз было очень кстати. Оба вылезают из машины, несильно хлопая дверцами. Первая встреча была запоминающейся и с первого взгляда они возненавидели друг друга. Чуя цеплялся за жизнь как только мог, боролся со всеми напастями, показывая свой боевой дух и силу воли, ну, а самим напастям — средний палец и своё высокомерие. В те времена он был довольно тощим и на первый взгляд могло показаться, что ему легко противостоять — первая мысль Дадзая была именно такой, однако, в тот момент, когда глаза коньячного цвета встретились со взглядом голубых, словно весеннее небо, глаз, он понял, что мальчик перед ним куда сложнее и интереснее, чем кажется. И не прогадал. Мори Огай заинтересовался юношей и когда услышал комментарий на счёт него лично от шатена, что уже на тот момент был его правой рукой, удовлетворённо хмыкнул. Он видел в мальчишке нераскрытый потенциал и, к счастью, знал, как этот самый потенциал получше раскрыть. Не зря ведь его называли Королём Овец? Чем-то же таким он отличился, чтоб завоевать этот титул? Дадзай же мечтал о смерти. Он слал её куда только можно, откровенно презирал, плевал ей в спину, когда она в очередной раз отворачивалась от него, желал разозлить, чтоб она в конце концов прикоснулся его к щеке своей мертвенно бледной рукой, пробуждая от столь ужасного сна о жизни. Но Смерть будить его не собиралась. Зато каждое утро его будил Чуя, причём далеко не нежными прикосновениями к щеке. А, скажем, к примеру, грубыми пинками под зад и криками: "Вставай, ленивая тварь! Сколько можно спать?". Дадзай залезает на капот автомобиля, пока Накахара смотрит вперёд, на горизонт, где развергается настоящий пожар, и сам переводит взгляд. Вау. Красиво. Аж дыхание перехватывает. Смешались огненно-оранжевый, словно локоны Чуи, волнами спадающие по лицу, которые так любит трогать шатен, наматывая на палец, когда они, бывает, беззаботно лежат вместе в одной кровати — выходной ведь; золотисто-жёлтый, точно такой же, каким иногда у Накахары переливаются глаза — удивительнейшее сочетание выходит; ярко-красный, словно кровь его напарника, когда они дерутся — жестоко, не жалея сил, не щадя противника, когда с уголков губ рыжего стекает кровь, посмотрев на которую, парень хочет послать всё к чертям собачим и впиться в эти манящие губы, слизывая кончиком языка струйку крови, ощущая всеми рецепторами её металлический привкус. Что, в принципе, он и делает. А потом получает под дых, но всё же успевает заметить едва покрывшиеся румянцем щёки мафиози — Дадзай, собака такая, заебал, вот честное слово! Солнце светит ярко, смешивая небесные краски, от которых в груди всё сжимается — так это было прекрасно. И почему-то, глядя на эту картину, шатен представляет Чую. Такой же красивый, пленящий одним лишь видом, наталкивающий на раздумия, такой же в некоторой степени таинственный. И рано или поздно эта красота закончится, сменяясь тёмной пеленой ночи. Всё красивое погибает слишком рано. Ну молодец, Осаму, умеешь испортить момент. Чуя наконец выходит из оцепенения, словно вспоминая, зачем они здесь, и оборачивается на кареглазого, что буквально поедал его глазами. Ухмылка расцветает сама по себе от вида того, как Дадзай чуть развёл ножки, закусывая губу. О, дьявол, нахуя ты такой прекрасный родился? Голубоглазый щурится, подходя к своему избраннику максимально близко, буквально прижимаясь пахом к паху. Пальцами, которые обволакивает приятная бархатная ткань перчаток, он поддевает подбородок юноши и тянет на себя, нежно прикасаясь к бледным губам, словно пробуя на вкус. Кратко целует, затем ещё раз. И от этой нежности у второго мурашки по коже. Своими алыми губами, едва влажноватыми, он обхватывает нижнюю губу шатена и начинает её посасывать, время от времени оттягивая на себя, а затем слегка кусает и слышит сдавленное мычание. Свободная рука ложится на талию, прижимает к себе — Чуе нравится власть, нравится, когда то, что он любит, находится рядом с ним, и чем ближе, тем лучше. У Дадзая кружится голова. Он любит, когда быстро, жёстко, властно. А его любовник тянет, словно специально желая довести до исступления. И он получает желаемое, потому как в низу живота у шатена уже неприятно тянет — хочется больше ласки, но Накахара действует медленно, растягивая удовольствие. Разве он виноват, что тело юноши _так_ реагирует на, казалось бы, лёгкие прикосновения? Ха, но оно реагирует так только на твои прикосновения, Чуя. Теперь юноша плавно проводит кончиком носа по щеке, переходя к ушку. Проводит язычком по ушной раковине, вызывая ебаное стадо ебаных мурашек и тихий стон. А~ахх, как же прекрасно... Он проводит носом за ухом, обхватывает губами мочку и начинает её посасывать, как делал это минутами ранее с губой. Ахах, Чуенька, щекотно же.. Осаму ведёт плечом и едва усмехается, что не остаётся не замеченным внимательным любовником. От него приятно пахнет. Да, Чуя очень любит этот запах. Временами, пока Осаму спит в его объятиях, рыжеволосый утыкался носом куда-то ему в шею, вдыхая его сладкий аромат. Либо же зарывался пальцами в тёмные волосы, слегка оттягивая, массируя кожу головы, вдыхая свежий запах шампуня. Правда, в последнее время этот ебанавт начал пиздить шампунь Накахары — вот же наглость, ну! Дадзай пахнет крепким кофе, сигаретами, антисептиками и даже немного корицей. И каждый раз, когда парень чувствует аромат того самого кофе, что пьёт шатен, или корицы, или тех же антисептиков, которые, по сути, должны вызывать ассоциации с больницами, перед глазами появляется образ кареглазого. Как он снисходительно улыбается одними уголками губ, как надевает чёрный пиджак на плечи, что, к слову, безупречно на нём сидит, как кусает губы, задумавшись над чем-то... Это называется зависимость? Какие к черту сигареты, алкоголь, наркотики, когда рядом такая зависимость? Других ему не надо. И вот сейчас он проводит кончиком носа от уха до шейного изгиба, так медленно, с таким упоением, вдыхая каждый миллиметр сей желанной ему кожи, такой нежной и приятной. Целует, приспустив мешающие бинты, оставляет влажный след и вновь поднимается, на сей раз к шее. О, это совсем отдельный разговор. Осаму сглатывает вязкую слюну и голубоглазый рвано выдыхает, когда видит, как кадык юноши поднялся, а затем медленно опустился. Он тут же припадает губами к шее, оставляя за собой влажные дорожки из поцелуев, а сам шатен наклоняет голову в противоположную сторону, оголяя больше плоти. Ему так нравятся чуины прикосновения — такие умелые, внимательные, приятные; видно, что партнёр хочет не только получить удовольствие, но и дать максимум приятных ощущений своему избраннику. И, сказать честно, у него это более чем получается. Он знает, куда нужно поцеловать, чтоб Дадзай покрылся мурашками, знает, куда нужно надавить, чтоб тот мгновенно возбудился, знает, что нужно сказать, чтоб обычно безэмоциональный исполнитель словно по команде вспыхнул. Он знает все эрогенные зоны парня — сам узнал, наблюдал за реакцией от каждого прикосновения, подмечая, что, к примеру, его начинает не по-детски переёбывать, когда Накахара властно сжимает его ягодицы, прижимая к своему телу, когда кусает его за такие чувствительные соски, или от простых, но умелых касаний к шее — блять, так и хочется сорвать штаны и, стоя на коленях, просить выебать. Под такого, как Накахара грех не прогнуться... На шее расцветают багряного цвета засосы, а на местах укусов образовываются светло-красные пятна. Чуя охватывает губами адамово яблоко, проводит по нему языком, в то время как Осаму кусает губы. Скользит зубами, несильно задевая кожу. Ох, не останавливайся, продолжай... Теперь Чуя жадно впивается в желанные губы, кусая их, властно раздвигая язычком, проникая во внутрь — целует пошло, грязно, как и нравится кареглазому, у которого уже звёздочки перед глазами. Язык сплетается с язычком Осаму, который умело отвечает на сей горячий поцелуй. Нет, никакой борьбы за доминирование, — только похоть, только страсть, только они. Из-за нехватки воздуха приходится ненадолго разорвать поцелуй, но он ещё несколько раз чмокает его во влажные и слегка опухшие губы. Тонкие пальцы ловко начинают расстёгивать белоснежную рубашку, не задерживаясь на одной пуговице более чем на две секунды, невесомо проводят от груди до торса, но этого достаточно для уже покрытого румянцем от нарастающего возбуждения Осаму. Голубоглазый даже не пытается найти хоть какой-нибудь край бинта и тянет зубами за первый попавшийся. Тонкая ткань тут же рвётся с характерным треском, на что шатен недовольно поджимает губы. Чуй, ну ты не мог там как-то аккуратнее, что-ли? Перед тобой не бинтовой магнат сидит, в конце ебаных концов. Но всё недовольство исчезает вмиг, стоит Накахаре прикоснуться губами к соскам. А~ах, да что же это, сука, такое~е... Обхватывает горошину, зажимая меж губ, тем временем руками проводит по спине, забравшись под рубашку, что заставило Дадзая выгнуться в спине и томно простонать. Руками он опёрся об капот, откидывая голову назад, пока Накахара играет с его до невыносимого нежными и чувствительными сосками, кусает их, оттягивает, раззадоривая. Мм, как же хочется большего... Когда эта прелюдия закончится, когда можно будет перейти к десерту? Кстати, о десертах. Осаму, и без того покрасневший, просто запылал в один момент, вспоминая, что недавно творил с ним этот извращенец, ах... Разложил просто на чёртовом кухонном столе, не заботясь о том, как он будет за ним есть — ах да, точно, он же за ним и не ест, — достал из холодильника дохуя холодных взбитых сливок, выдавил на самые "вкусные" участки Осаму. Хотя если судить этой логике, Чуя бы полностью обмазал его в этих сливках — для него кареглазый это самая желанная вкусность, самый сочный фрукт, самая сладкая булочка. А потом этот рыжий дьявол слизывал эти сливки с... О, ками-сама, нет, нет! Не пылать, не гореть, о б о ж е. Чем больше он пытался не думать об этом, тем больше думал. Ему резко стало очень жарко, а на брюках уже виднелось небольшое влажное пятно, что заметил Чуя, который как раз в этот момент опустил руки к ремню. — Надо же, а ведь мы только начали. — Накахара не может не прокомментировать и не усмехнуться, на что темноволосый фыркает, но ничего не отвечает. Ого. Неужели всё так плохо? Парень расстёгивает ремень, и якобы не нарочно провёл рукой по паху, тут же услышав тихий стон. Дадзай поджимает пальцы на ногах — невозможно терпеть эти ласки, господи. Жмурится. Давай, ещё, прошу... Он разводит ноги в стороны, прижимаясь пахом плотнее к Накахаре, и чувствует своим стояком, что тело напарника также жаждет большего, хоть и рыжий так умело это скрывает. Начинает нетерпеливо ёрзать, легко двигаться в такт, чтобы спровоцировать мафиози, потому что у кого-то терпение не железное, а стояк — да. Парень прикусывает губу в ответ на действия шатена и поддевает пальцами бегунок, расстёгивая ширинку. Да~а, давай... Штаны приспускаются до колен вместе с влажным бельём, хотя делать это на капоте автомобиля было немножечко неудобно, и Осаму выдыхает через нос — на возбужденный член наконец-то перестала давить столь мешающая ткань одежды. Он думает, что всё, ура, сейчас его хорошечно так оттрахают, потому что сил терпеть больше нет, от слова "совсем", но не тут то было. Накахара ухмыляется и Дадзаю эта ухмылка нихуя не нравится. Чёрт, что ты задумал, демон похоти ты, блять, этакой? Сейчас узнаешь. Чуя устраивает руки по обе стороны бёдер шатена и опускает голову. О, ч-чёрт... Осаму откровенно громко стонет, когда рыжеволосый проводит языком по основанию члена, надавливает на головку, слизывая выступившую смазку, и причём делает это всё медленно, едва прикасаясь, но ощущения просто отпад. Опускается ещё ниже и проводит языком по яичкам, из-под ресниц, хитро сощуренными глазами глядя на лицо мафиози, что меняло выражения со скоростью света. То он открывал рот в немом крике, то закатывал глаза от удовольствия, прикусывал губу, то жмурился — зачем так охуенно, ну вот зачем? Пушистая, чуть вьющаяся чёлка неприятно липла ко лбу, в низу живота завязался тугой узел, и, если честно, Осаму еле сдерживался, чтоб не начать долбиться бёдрами в такой изумительно прекрасный ротик Накахары. Он стонет, не находя себе места, когда голубоглазый берёт в рот по очереди каждое яичко, посасывая его, обильно смачивая слюной. Как же охуенно, да, Чу~уя, ещё... В таком положении находится уже несколько неудобно, но он терпит. Жарко, оуф. Он сдувает выбившиеся и теперь немного мешающие тем, что щекотят нос, рыжие пряди, и начинает ёрзать на месте. Брюки мешают... Мафиози облизывает член по всей длине и берёт в рот, начиная медленно двигаться — вверх – вниз, вверх – вниз, едва ли доходит до половины. А хочется насадить полностью, войти до самой глотки и трахать, трахать до вертолётиков над головой и спустить туда же, и чтоб сглотнул. Чу~уенька, хватит, пожалуйста, возьми уже меня, иначе я не сдержусь и сделаю то, что тебе не понравится... Дадзай стонет, между тем тихо матерясь, сжимая руки в кулаки — не может терпеть. Накахара словно поняв, в чём дело, с пошлым чмоканьем отрывается от своего занятного дела и смотрит на шатена, что в свою очередь сидит и хнычет. Увуу, как это мило — в такие моменты Осаму выглядит искренне, как дитя, не надевает никаких масок — он позволяет быть самим собой только рядом с рыжеволосым. Тот начинает расстёгивать брюки, освобождая возбуждённую плоть, только, в отличии от кареглазого, ему нет надобности снимать брюки аж до колен, потому лишь обхватывает член рукой и достаёт его, замечая, что у него боксёры тоже влажные. Ой, да похуй, честно. Он приподносит пальцы своей руки ко рту Осаму, надавливая на губы и заставляя взять их. Тот послушно открывает и берёт в рот, тщательно обсасывая, смачивая слюной каждый палец, каждую фалангу — для его же блага. Ох, ну и видок... Накахара бы заснял это на камеру и каждый день бы смотрел, смотрел, смотрел, и дрочил, понятное дело, ибо на такое не встанет только у импотента. Хотя... Их совершенно не беспокоит, что кто-то может увидеть вот это вот всё. Голубоглазый специально приехал именно в это место, так как здесь практически не бывает людей, особенно в это время, и очень даже зря — красота здесь непередаваемая. Когда пальцы были обильно смочены, с характерным хлюпом юноша вынул их изо рта и приставил к анальному входу. Ух, тут то Дадзай "оживился", расставил ноги ещё шире, чтоб было максимально удобно входить. Руки, коими он держался за капот, заметно тряслись, и, заметив это, рыжий чистой рукой надавил на грудь парня. — Ляг. Будет удобнее. Тот слушается моментально — вау, какой покорный, — и ложится на капот, закидывая на него ещё и ноги. Действительно удобнее, хотя задница так и норовит соскользнуть с машины нахуй, и если бы не Чуя, то так бы оно и случилось. Указательный палец надавливает на сжатое колечко мышц — расслабься, Дадзай, — а затем медленно входит вовнутрь по фалангу. Парень начинает скулить, кусая себя за губу — хочется больше, несмотря на некий дискомфорт. Рыжий даёт привыкнуть. Шатен начинает насаживаться на, пока что один, палец, и в этот момент Чуя добавляет ещё и второй. Да, то что надо. Начинает неспешно двигать ими, разрабатывая сухие и раздражительные стенки, разводит ножницами, дабы, когда вместо пальцев входить будет член, было не так больно. Проходит буквально пара мгновений, как Осаму начинает двигаться на встречу, глухо постанывая, насаживаясь теперь едва ли не полностью. Но, чёрт, этого мало. Мало! Накахара с хлюпаньем достаёт пальцы и пристраивается поудобнее между ног шатена. Обе ноги он закидывает себе на плечи для большего удобства, и упирается влажной от выделившейся смазки головкой в уже разработанный анус. Дадзай мычит от нетерпения, начинает ёрзать и хочет насадиться самостоятельно, но его прерывает донельзя интимный шёпот партнёра: — Назови меня папочкой. Осаму бы сейчас пошутил, мол, что, Чуенька, на детишек потянуло, но совесть не позволяет? А тот отпиздил бы его за такие ебанутые шутки. Нет, никакого влечения к детям он не имеет. Только умиляется, глядя на них, впрочем, как и большинство взрослых людей, но не более. Просто он любит власть. А "папочка" как нельзя подходит для этого момента. Тем более, что кареглазый не раз так называл рыжего — к тому же, сам, — и мафиози так это понравилось, что ему захотелось ещё. — А-ахх, п... папочка... — шатен стонет, произнося эти слова, постоянно запинаясь. Воздуха не хватает — до чего же возбуждён. — Папочка мой.. Ах.. Любимый... Возьми же меня... Да, Осаму, молодец... Какая же ты умничка, ну! — Я так х-хочу, чтоб ты оттрахал меня как следует.. Мм... Чуя шумно выдыхает через нос и достаточно резко входит в шатена, где-то на половину, вырывая из груди того хриплый вскрик. — П.. папочка такой жестокий... Ещё... Рыжеволосый усмехается реакции Осаму — именно этого он и добивался. О, ками-сама, как же его заводит этот блядский Дадзай, одним своим существованием до исступления доводит. Он впивается пальцами в ягодицы шатена, начиная размеренно двигаться, на что в ответ слышит сдавленный стон, который ну никак не хочется сдавливать. Господи, как же им обоим сейчас о х у е н н о. Никто из бывших партнёров Дадзая доселе не мог доставить ему столько удовольствия — все заботятся лишь о себе, желая утолить физические потребности и вовсе не беспокоясь о том, нравится ли их партнёру. Другое же дело Накахара. Он такой чуткий и внимательный, всегда старается угодить, сделать приятно — идеальный любовник. И, думая об этом, Осаму понимает, что никто больше не сможет сделать лучше, чем голубоглазый мафиози. Движения становятся более размашистыми, тела обоих просто горят самым горячим пожаром от столь жаркой обстановки. Очень, просто невыносимо хорошо. Ещё и на свежем воздухе... Кровь лучше циркулирует... Накахара кусает и без того искусаные губы, пытается максимально тихо стонать, в то время как под ним никто сдерживаться и не думал. Эй, детка, потише, нас могут услышать. Но, ахах, о чём вы, когда тут такой горячий секс, с такими горячими мужчинами, становится как-то абсолютно похуй на других. Пускай завидуют, суки. Им до такой эйфории как до Юпитера. Дадзай стонет громче и громче, срывая голос — после горло несомненно будет болеть, но это будет потом, а сейчас он полностью отдаётся ощущениям, растворяясь в своём избраннике. В какой-то момент Чуя срывается на бешеный темп, буквально вколачивая юношу в несчастную машину, на капоте которой и развернулось сие действие. Осаму жмурится, потому как в глазах начинает темнеть, а по телу, с ног до головы, проходит приятная дрожь и такая сладкая судорга. Он обильно кончает себе на живот, пачкая растрепавшиеся бинты и помятую рубашку в своей сперме, таким образом, сжимая в себе член Накахары. Последний же, глухо рыкнув, делает ещё несколько резких движений — дальше член шёл более туго, но это лишь поспособствовало тому, что голубоглазый скорее кончил в парня, на сей раз не ограничивая себя в стонах. Это было... Максимально охуенно. Оуф, ками-сама... Жарко. Оба часто дышат и думают, что это однозначно было не такой уж и плохой идеей. Парень выходит из Дадзая, застёгивает брюки и достаёт из кармана сухие салфетки, протягивая ему, мол, на, вытирай, псина ты моя любимая. Уруру, какой заботливый. Тот с некой усмешкой, но всё же принимает салфетки, и вытирает. Ну, конечно, не идеальная чистота, но всяко лучше, чем было. Спасибо, Чуй. Шатен чувствует себя усталым, вымотаным и, хахах, выебанным. Пролежав на капоте несколько минут, он слезает, чувствуя влагу между ног и лёгкую, но такую приятную боль в пояснице. Оба садятся в автомобиль и первые минут десять сидят в абсолютной тишине — никто не хотел её нарушать. Она была слишком уж интимной. В конце Чуя достал из бардачка пачку сигарет и зажигалку с принтом овечки на ней — чертовски мило, а ещё это стало очередной причиной для нескончаемых подъёбов шатена. Достаёт одну сигарету, зажимает её между губ и приподносит к ней зажигалку. Маленький огонёк быстро охватывает бумажные края, превращая их в пепел. Вдыхает. Осаму тут же лениво протягивает руку, мол, и мне дай покурить. Чуя хочет как-то съязвить, но он чувствует себя довольно уставшим — а кареглазому то как сейчас, ах, и протягивает ему сигарету. Накахара заводит мотор и они аккуратно выезжают на трассу. Завтра, на совместном задании Двойного Чёрного, Чую ранят, когда он закроет собой Дадзая. Он умрёт мгновенно — прямое попадание в сердце, — и даже не сможет сказать своему напарнику о том, что он его чертовски любит. Дадзай всё своё время будет проводить на его могиле, будет сидеть с пустыми глазами, пока по щекам будут стекать горячие слёзы. На нём практически не будет бинтов — больше нет для кого стараться спрятать своё уродство, свои дефекты. А ещё через несколько дней после смерти напарника он совершит самоубийство, на сей раз удачное, ведь никто больше не будет пытаться его спасти. И его последними мыслями будут мысли о рыжем юноше, так вскружившем ему голову, чему он тепло улыбнется. «Я иду к тебе, Чуя» — прошепчет он, прежде чем закрыть глаза навсегда. Но это будет завтра. А сейчас они едут в красном кабриолете Чуи по трассе, гонимые тёплым ветром и нарастающим адреналином, что отдавал лёгким головокружением и жаром разливался по грудной клетке — приятное, чёрт возьми, ощущение.