Sterben Fuer Dich

Sterben Fuer Dich

      Спинка стула податливо наклонилась под моим весом, глухо жалобно скрипит, будто прося меня приподняться.        Я аккуратно снимаю очки, укладывая их на рабочий стол, возле клавиатуры. В глазах до сих пор стоит мешанина из пикселей, от которой уже порядком давно болит голова. Ладони опускаются на лицо, я тру глаза, наивно полагая, что что-то да изменится. Когда вновь могу видеть, взгляд впивается в блеклый потолок небольшого кабинета, освещённого лишь бледным светом монитора. Даже окна занавешены, дабы не мешать работе. Глаза слегка побаливают. Не удивлюсь, если подойдя к зеркалу, увижу на них сеточку красных капилляров, образовавших покраснение.       Загрузочный экран, любезно предупреждал, что процесс займет около пятнадцати минут. Отлично, торопиться мне всё равно некуда.       Я ещё немного отдаюсь усталости, развалившись в маленьком уютном кресле, а затем, резво поднимаюсь. Позвоночник противно хрустнул, предупреждая, что утром будет ужасно болеть спина. Суставы пронизывает приятным слабоватым покалыванием. Я вскидываю руки вверх, тянусь к потолку, развожу их в стороны, разминая затекшие плечи, и щуря бледно-серые глаза. Как же приятно встать на ноги, после шести часов непрерывной работы за компьютером. Сроки уже поджимают, заставляя доводить себя до изнурения.        Осматриваю свой простенький кабинет, который, казалось, уже стал моим постоянным местом обитания. Если бы я смог отбросить свои приличия, давно бы наверное ночевал здесь, на этом жёстком диване. Правда, в помещении особо нечем похвастаться. Рабочий стол, со всей возможной аппаратурой для работы с печатью. Светлые, бледные стены. Небольшой шкафчик, до отказа переполненный книгами, и бумагами, большинство которых, утеряли свою юридическую ценность. Два широких окна, высотой в полстены, их украшают плотные синие шторы, без каких-либо заморочек. Достаточно твердый, но не менее уютный диван и полупустой шкаф, который как правило, служит для хранения какой-либо верхней одежды, на подобие куртки. Все непримечательное, незаурядное, без навороченных деталей, как это любил например Франция. По-человечески простой кабинет, но это и делает его по-своему невероятно красивым, уютным и приятным. С детства любил простоту и уют, и видимо, на интерьере это и отражается больше всего.       Я роняю взгляд на импортные наручные часы, богатенького производителя, подарок… Скоро полночь, если быть точнее — минут так через десять. Наверное, все мои коллеги, вот уже как несколько часов разбрелись по домам. Давным-давно проводят время с любимыми, друзьями, семьёй или за домашними делами, на крайний случай. Дела эти, как правило, заканчиваются на готовке, просмотре вечернего выпуска новостей, и бурными переговорами по телефону. Я же, в таком времяпровождении, романтики видел мало. Моей романтикой, вот уже два месяца является и думаю, будет являться в дальнейшем — засиживаться допоздна на работе, а затем, неспешно возвращаться домой, где меня ждёт только мой лучший друг — Россия. К слову, он иногда и забирает меня с работы, когда я совсем не в том состоянии, чтобы садиться за руль. И как уже можно понять, последнее время, он и выполняет роль моего вечернего, а порой, даже ночного таксиста. И я ему за это невероятно благодарен. Новый проект вымотал из меня все возможные силы, на кровать, порой, я валюсь в беспамятстве.       Я не считаю таковым, однако дружище говорит — мой «минус» в том, что я слишком много времени уделяю работе, и забываю про себя. Сколько бы не объяснял ему, что мне ничего другого и не нужно, и что я не могу так запросто отринутся от этого, он лишь цокает, закатывает глаза. На таком разговор и заканчивается, а я вновь сажусь за стопку бумаг, и чувствую неистовую радость, просто от того, что могу хоть кого-то, но осчастливить своими самотерзаниями, что они принесут хоть малейшую пользу. И со своими «кого-то», я совсем забываю о РФ, который не может смотреть на убитое состояние худощавого, бледного воплощения со светло-серыми, потускневшими глазами.       Ну, у всех понимание «счастья» свое, у кого-то в искусстве, у кого-то в возможности самовыражения, у кого-то в банальных мелочах-зелёных бумажках, а я счастлив именно так, и никто не в праве меня за это судить.       Подхожу к шкафу, и открыв скрипучую дверцу, достаю оттуда увесистое пальто, что висев на плечиках, покорно ожидало, когда я надену его, и сниму только прибыв в «отчий» дом, опять повешу на крючок, а в следующий раз его час настанет, только после выходного дня. Ранее упомянутая часть одеяния, плотно прилегает к телу, приминая под собой белую рубашку, строгости которой предавал черный, гладкий галстук. На шее, я аккуратно завязываю тёмный шарф, который, по словам России, совсем не подходит мне. Помимо прочего, если слушать его, то я на работе, постоянно похож на замученного ребенка, которого родители вырядили на первое сентября. Только смятого, от волнения, букета в руках не хватает. Это наверное их русские традиции, так начинать учебный год? С букетом цветов… Хотя. Впрочем, не удивлюсь, если это просто его непонятные шуточки. Я слишком часто не понимаю его специфический юмор.       Тяжёлый вздох.       Взгляд вновь падает на компьютер. Минута. Забираю очки. Собираю в небольшой деловой портфельчик многочисленные документы, хаотично разбросанные по всему рабочему столу. Во время трудового процесса, я мало уделяю внимание опрятности, что часто приводит к тому, что в нужный момент, необходимый мне отчет, или будь то контракт, приходится выискивать часами. Такое поведение у меня и самого не вызывает особой симпатии, но, когда время имеет большое значение, аккуратность, это значение зачастую теряет. В дверь постучали, так аккуратно, будто боясь побеспокоить. Тихий, но четкий стук.       Тук-тук-тук…        И кому бы я мог понадобится в сей, поздний час? Я думал европейцы давным-давно ушли, а в таком случае, эта ситуация, наводит на тревожные мысли, заставляет как говорит русский — «Держать ухо в остро».       Однако, тот, что стоит по другую сторону двери, не нуждается в моём ответе, нагло открывает дверь, напротив которой, в пол оборота, застыл я. Сперва, в небольшую щель, просовывается голова парня, на которой красуется чёрная плотная ушанка, с светлым заячьим мехом и достаточно забавными длинными «ушками». И как его только охрана пропустила?..        РФ смотрит на меня всего пару мимолётных секунд, потом дверь открывается полностью. Похоже боялся кабинет перепутать.        В дверном проеме меня встречает фигура высокого крепкого парня. Русые волосы, алые глаза, которые за долгое время, успели стать родными и самыми ласковыми. Одет он весьма легкомысленно, для царящего на улице, времени года. Осень как никак… А он в одном только мундире, тонких штанах, и ботинках, ну, хоть бы для приличия, пальто накинул что-ли… Вот сегодня, он хвастается мол у него устойчивость к морозу, а завтра «умирает» в постели от температуры, что резко подскочит под тридцать девять. Я останусь с ним, и буду ругать его за такую халатность, в отношении к здоровью. Это случалось уже не раз, и не два. Всегда такой простой в своих целях и мыслях, но эта простота красит его больше всяких «навороченных деталей». Эта простота в нем, и составляет самое невероятное, притягательное. С таким человеком хочется говорить, хочется доверять, хочется раскрыться. — Почему телефон не берёшь? — Выражение лица у него злое, хмурое, но в тоже время, по-отцовски взволнованное. Грубые черты лица подчёркивают каждую эмоцию. Он невыносимо похож на кого-то, хотя, на кого, вспомнить не могу. Память не пропускает что-то, заставляет рассеянно думать, что же я мог такого забыть.        Я растерянно оборачиваюсь к столу, на котором лежит сотовый. Поднимаю его, жму на кнопку включения, но не получаю никакой реакции. — Разрядился наверное… — Отвечаю я, со своим привычным акцентом, укладывая прибор в карман. Надпись на экране компьютера, гласит: «Загрузка завершена». Под взволнованную ругань и брань, моего дорого друга, я закрываю вкладки, вытаскиваю флешку из порта, убеждаюсь, что всё сделал и даю устройству заслуженный отдых, выключая его.        Федерация замолчал, только когда мы уселись в машину. По дороге к ней выяснилось, что пропуск ему давал я, лично, а ещё что я совсем заработался. Он настаивал на том, чтобы я немного отдохнул, пристроившись на пассажирском, а сам с радостью залез на водительское. Уже и нет следов того, что парень злился. Впрочем поводить машинку немецкого производства, как он сам выражается для него «Дело чести». А ещё, для него «Дело чести», доставить владельца сего изобретения, домой, в целости и сохранности. Ну, как можно заметить, потому, что я все ещё жив, с последним он справляется на «Ура!», И я вполне спокойно доверял ему. Хотя… Его редкие порывы вписаться в поворот на скорости, слегка подрывают моё доверие.        Дорога займёт от двадцати до тридцати минут.       Россия очень любил слушать радио в машине, пускай даже здесь, всё, что возможно, звучало на немецком, он не чуть не смущался, и просто наслаждался только самим наличием чужого голоса. В отличии от меня, он не любил тишину. Поэтому я удивился, когда спустя пять минут проведенных в пути, он ни разу не предпринимал попытку протянуть руку до магнитолы. Я не стал спрашивать, мало ли, его на работе довели или тому подобное, не в настроении там, и тому подобное. Если захочет, он прекрасно знает, что я готов выслушать. Поэтому переживать не стоит.        Смотрю в окно. Мимо проносятся красоты города: опустевшие к вечеру ухоженные улочки, подтянувшись к полуночи подростки на лавочках, возле магазинов, яркие фонари, вкрапления горящих уютным светом редких окон многоэтажек. Большинство уже давно ютятся в своих постелях, предвкушая сладкий выходной, но оставшаяся часть только проснулась, расположилась на ночных сменах, постах охраны, полуночных радиостанциях и так далее.       Труд в ночное время, как правило, сулит большим упадком здоровья, поэтому я, как и многие мои западные друзья, распорядились, чтобы он хорошо оплачивался. Ночная работа, одна из самых тяжёлых и важных. У телефонных трубок ждут работники телефона доверия, обходят охраняемые объекты охранники, сидят за спокойствием города полицейские. А если бы всего этого не было, кто выполнял бы за них эту тяжёлую работу? Что бы происходило в самом обществе? От таких мыслей, я лишь больше успокаиваю себя, что есть и те, чья работа тоже нелегка.       Что жизнь моя протекает по своему, приятно, что я живу для чего-то, а не бесцельно существую… Живу для кого-то, как жил когда-то, кто-то для меня.

Ich lebe fuer dich — ich ertrinke in dir Doch deine Augen sehn weg wenn ich mich in dir verlier Unerreichbar nah — spielst du mit mir Spuerst du das nicht Rette mich…

      Я даже не заметил как задремал. Лишь сквозь сон почувствовал, как остановился транспорт. Послышался щелчок, температура упала на несколько градусов, вызывая лёгкий озноб по всему телу. Я поежился, сжался как маленький ребенок, не желая вылазить из-под теплого одеяла, которым в данный момент, для меня являлся салон. Но меня и не просят. В полусознательном состоянии, чувствую как мой друг слегка провозившись с ремнем, отцепляет его, отводя в сторону.       Я приоткрываю глаза, чувствуя как меня аккуратно берут на руки. Ощущаю приятное родное тепло, исходящее от России. Я слишком устал, и был не против, если меня немного потаскают, хотя, чуток стыдно, не маленький в конце-то концов.       Инстинктивно прижимаюсь ближе к источнику тепла, от которого помимо этого, исходит едкий запах никотина. Но даже он по-особому красит моего друга.       Такое непонятное, приятное и забытое чувство, но от чего-то так тревожно и протяжно взвыла душа, отдавая невыносимой болью, тоской, печалью. Я помню

Такое уже было.

      Ладонями я крепко сжимаю его мундир, оставляя неровности. Детский наивный страх. Я боюсь, что если отпущу, то опять потеряю самого дорогого, кто у меня только есть. Он заменил для меня многое. То что я никогда не верну, то что когда-то было потеряно.       Я буквально слышу его голос. Спокойный, приятный, бархатный, он зовёт меня по имени. Чувствую как его грубая ладонь, аккуратно обхватывает мою детскую ладошку. Я спотыкаюсь, едва ли успевая за его размашистым торопливым шагом. Он опять ведёт меня к бункеру.        На улице свежего воздуха казалось не осталось, теперь его заменяет жжёный порох, запах разложения, пыли и смерти.       Очередная бомбардировка продолжалась около трёх часов, один из снарядов чудом не попал в наше здание, мы не успели к бомбоубежищу. Я помню, как взвыла утром сирена, окропило стены алым светом. Я сонный, ничего не понимающий, смотрел на него.       Пять утра, отец не спал всю ночь. И в его уставших, покрасневших от усталости, глазах, отразился дикий ужас. Он хватает меня за руку, рывком стягивая с жёсткой койки, прижимает к себе, поднимая на руки. Пронзительный свист. Его быстрые шаги, он шепчет мне что-то. Прозвучал оглушительный удар, четко ощущалась ударная волна. Он падает на колени, разбивая их в кровь об бетонный пол, закрывает меня собой, прижимая ближе, так плотно и крепко, что голова начинает болеть, а воздуха едва хватает. Хотя может его не хватает от страха.        Мне уже не до сна, я в ужасе вцепился в него, рыдая взахлеб, вскрикивая после каждого удара. Кажется, я умолял его сделать хоть что-то. Будто бы он мог повлиять на ситуацию.       Вот так и прошли эти ужасные три часа… В крепких объятиях, моих всхлипах и мольбе. Его голос звучал спокойно, он всё это время пытался меня успокоить. А я вздрагивал от каждого разрыва, и едва успокоившись впадал в большую чем ранее истерику, выбиваясь от этого из сил. Сейчас наконец все прекратилось. Вот уже час, не слышно взрывов, криков боли, просьб о помощи, и всего остального, чем обычно сопровождается бомбардировка. И он ведёт меня бегом к убежищу, чтобы не повторить это ещё раз. На щеках застыли грязные дорожки от слез, я давлюсь бетонной пылью, что заполонила чистый воздух.       Я знал, как всё это происходит, но никогда не испытывал раньше. И врагу не пожелаю испытать.       Берлин лежит в руинах, в таких же руинах лежат надежды и идеалы отца, я знаю… Я словно сам ощущаю, как ослабел он за последнее время, с каким звонким хрустом, надломилось его психическое и физическое состояние. Из бодрого, подтянутого и вечно от чего-то веселого, он превратился в вялого параноика, который порой вздрагивал от каждого едва заметного шороха. Но я любил его, даже таким, ведь он мой единственный родной, тот, кто меня любит и защищает, в каком бы состоянии не был сам.       Я слишком юн, и очень мало, что смогу понять. Многое слышал от солдат, многое видел сам, но папа всегда старался уберечь меня от этого, от ужасов войны, которые он сам и устроил. Он говорил, будто оправдываясь передо мной, что делает это все, для меня. А я то толком ничего и не понимал.       Не видел, а может просто не замечал той жестокости и хладнокровия с его стороны, о котором говорили все без исключения. Всегда смотрел в его красивые тёмно-фиолетовые глаза, и не понимал, как этот человек может быть тем, на ком плотно усталость клеймо «Чистая ненависть, жестокость, боль». Я запомнил его ласковым и добрым. Но лишь потом, узнав горькую правду, усердно отказывался ее принять. Но… я всё равно люблю его, какой бы ужас он не вытворял. Наверное, это самая искренняя и правдивая любовь, что только может быть. Когда ты готов простить человеку все, лишь бы он был рядом. Когда одна мысль о потери причиняет невыносимую боль. Боль, от которой хочется рвать волосы на голове, кричать срывая голос, и молить о смерти.        Чувствую, как на моей ноге крепко сомкнулись ледяные пальцы. От неожиданности я сипло взвизгнул, упав на колено, содрав кожу, о какие-то щепки и осколки. Шустро обернулся, и замер, чувствуя, как горло цепкими пальцами сковал страх.       Мою ногу обвила крепкая грязная рука, кроме которой имелась только верхняя половина тела. Кровавое месиво начиналось чуть дальше поясницы. Кишки из единой системы превратились в «веревку», которая натянута тянулась от завала в 20 сантиметров от верхней части, из-под завала как раз торчала нижняя половина. Густая тёмная кровь смешивается с пылью. Кап-кап-кап… Лужа алой жидкости пополняется ежесекундно. Мой крик застрял где-то в глотке.       Я видел это всего мгновение, затем папа закрыл мне глаз, черство и безжалостно ударяя подошвой сапога, по запястью полуживого, но этого мгновения, мне хватило чтобы заглянуть в глаза солдата. Я не забуду никогда. Так выглядит горькое отчаяние, угасающая капля надежды, вперемешку с диким желанием жить. Жить. Жить… Жить! Радовать вновь всему и вся, дышать чистым воздухом, обезумев от счастья. Просто жить, и не волноваться ни о чем. Закончить эту проклятую войну. Отец поднял меня на руки, вырывая из грубой хватки мою ногу, с которой слетел маленький ботинок. Я уже не могу реветь, лишь тихо всхлипываю, уткнувшись носом в его грудную клетку. А он придерживает меня, умудряясь ещё и ласково поглаживать по спине.        Переживать это все впервые, ужасное чувство.

Sterben fuer dich Warum fuehlst du nicht wie ich

      Россия всё ещё с трепетной аккуратностью укладывает меня на прохладную, обжигающую свежестью постель. Все ещё не хочу его отпускать, сквозь сон, сам того не понимая, прошу остаться. Он вероятно удивлен. Улыбается наверное.       Бережно отцепляет мои руки от своей одежды. Стягивает с меня пальто вместе с шарфом, отбрасывая его куда-то в сторону, следом галстук, и на этом он решил остановиться. Немного неуютно и странно, когда тебя полусонного раздевает твой друг. Чувствую его нежное поглаживание по плечу, на которое через пару мгновений ложится прохладное одеяло. Он гладит меня по плечу, затем кладет руку мне на голову. Внезапно, я слышу до боли знакомые, истертые временем слова… Нет, не надо… Прошу…

— Du tust mir so weh — dieser Schmerz ist ein Fluch Doch um Hilfe zu flehn da fehlt mir der Mut Beruehr meine Hand und alles wird gut Doch du tust das nicht Rette mich…

      Отец шепчет мне их на ухо, укладывая на кровать. Он будто и сам чувствует, на сколько я измотан, и слаб сейчас. Он суетиться, я взволнован. На душе так тревожно, и я говорю ему об этом, а он лишь устало улыбается, смотря спокойным взглядом мне в глаза. Голос нежный тихий, кажется даже тоскливый.       Это не спокойствие, теперь я понял что это… Это то самое отчаяние, горькое отчаяние и увядающая надежда, что была в глазах того умирающего солдата. Он пытается убедить меня, что я просто переволновался, что всё будет хорошо. И я как идиот ему верю. Он ведь лучше знает, он взрослый, он всегда меня защитит, он всегда прав. Папочка не может врать. Папочка не…       Он запер замок на двери, это самая дальняя комната в фюрер бункере. Под звуки ключей, тихо мычит мелодию, лишь потом продолжает петь мою любимую колыбельную.

— Ich wuerde sterben fuer dich Sterben fuer dich Warum siehst du das nicht Ich wuerde sterben fuer dich Sterben fuer dich Warum fuehlst du nicht wie ich

      Чувствую как меня аккуратно гладят по плечу. И я успокаиваюсь от его прикосновений. Он со мной, он рядом, всё хорошо, всё будет хорошо, всё пройдет. Я устал, не каждая нервная система выдержит такое, тем более, если ее обладатель ребенок. Медленно начинаю проваливаться в сон. Слипаются тяжелые веки, отдавая лёгким жжением, в красные от слёз, глаза. По дороге он уже пел тихо на ухо, будто боясь, что кто-то услышит. Я навсегда запомнил этот голос, бархатный, ласковый голос, тёплые руки, нежные объятия, его любовь, которую он дарил мне.       Сквозь сон, я не обращаю внимание, как на мое лицо упало что-то маленькое, влажное и горячее, кажется, капелька воды.       Мелодия идёт по второму кругу.

— Ich wuerde sterben fuer dich Warum — warum — warum fuehlst du das nicht Warum liebst du mich nicht Spuerst du das nicht Ich wuerde sterben nur fuer dich.

— Ich Liebe dich, mein junge, und ich werde für dich sterben, erinnere dich daran…        Сквозь сон я уже не понимаю, к чему он говорит слова. Он проверяет наличие сухого пайка, выходит из комнаты, закрывая меня изнутри. Через минуту, я вскочу от звонкого хлопка, который наверное не перепутал бы ни с чем… Так звучит пороховой выстрел… Буду биться в дверь, разбивая свои маленькие ручки в кровь, сбивая на теле гематомы. Рыдать, звать отца, просить выпустить, но ответом мне будет лишь тишина.       Россия притих, тяжело вздыхая. Наверное выучил эту колыбель, пока слушал радио, она часто играет вечером. Он хорошо знает немецкий, по мере долгого общения со мной.       Я чувствую, как по щекам, стекает что-то обжигающе горячее, такое же как-то, что коснулось моего лица в то утро. Это слезы, горькие слезы, в которых смешалось невыносимое количество боли. Я почти никогда не плакал до этого, во взрослой жизни, держался до конца, как и учил меня родитель, при жизни. Никогда. Так же, как никогда до последнего не плакал мой отец.