Заточение

      «Война» закончилась. Это случилось так внезапно, а её финал оказался столь неожиданным, что вся эта ситуация до сих пор держала в состоянии шока. Беллами был уже близок к тому, чтобы начать атаковать. Война закончилась, когда он был на пороге к разоблачению. Только он мог бы зацепить невинных в этой «перестрелке». Когда Атом чуть ли не был убит, Беллами стало сложнее сдерживать своё желание уничтожить всех без разбора, кто только может быть к этому причастен. Он понимал, что подходит к тому, когда будет готов уничтожить даже Джона. И сейчас становится страшно от осознания, насколько губительной была бы его ошибка.       Беллами изначально не хотел верить в то, что Джон мог бы такое сделать. В последнее время только Джон придавал ему веру в себя и в собственные силы. Веру в то, что его можно понять; его можно принимать; или хотя бы вытерпеть. Джон то и дело, что принимал всё, что творил Беллами. Он даже абсолютно спокойно принял то, что Беллами назвал его имя, когда перед тем стоял выбор, кого убить. Он принимал то, что Беллами относился к нему неправильно и делал непростительные вещи. Джон мог взбеситься и кричать, но в итоге принимал это. Он принимал все его заморочки. То, что Беллами отстранялся, когда ему это было необходимо, и мог возвращаться, даже когда Джону это было не совсем удобно. Он переворачивал всё в мире Джона, словно ураган, всё сносил со своих мест и перестраивал по-своему, а Джон всё это позволял. Он просто смотрел на нежданную переустановку и смирялся с ней; чинил то, что было сломано во время неё и прощал за это.       А Беллами в то время принимал всё это как должное. Он не задумывался, почему Джон относится к нему так. Не задумывался, насколько ему было трудно отдавать всего себя, в ответ получая лишь холод и равнодушие. Беллами просто не думал ни о ком. Его волновала лишь его собственная жизнь. «Парни не настолько глупы, чтобы не разобраться со своими проблемами», — говорил он когда-то Луне.       Он и вправду в это верил. Думал, что может забить на переживания другого человека. Пусть сам решает свои проблемы. Каждый сам за себя. Вот и всё. И вот к чему это привело. Джон вывалил на него всю правду, которая влетела выстрелом в голову. Она снесла к чёрту все прежние установки. Потому как Беллами стал видеть дальше своего носа, он стал осознавать всю ответственность на нём за то, что произошло. Было такое чувство, будто бы он своими руками убил Джона. Его никто не заставлял это сделать. Это не просто назвать его имя, когда убийца требует сделать выбор. Беллами сделал этот выбор самостоятельно. И если раньше, его такой расклад устраивал больше, то теперь его пугало то, что это было именно его решение.       То, каким был Джон, пока они ехали до тюрьмы, было страшно даже вспоминать. Он настолько выглядел неживым и опустошённым, ведь он по сути шёл на казнь, к которой был полностью готов. Что более страшно, он был не просто готов к смерти, он желал её, как таблетку, как избавление от боли. Очень жутко наблюдать за тем, как человек больше не цепляется за жизнь. Взгляд мертвеца у живого человека — это то, что никак не стереть из памяти, если хоть раз увидел. Это — не игра, не преувеличение, не самообман. Это не тот случай, когда подойдёт пафосная фраза «мёртв внутри». Это реально что-то страшное, и это никак нельзя романтизировать.       Джон, с тех пор, как рассказал Беллами обо всём, больше не произнёс и слова, и даже ни разу не взглянул в его сторону. Он не предпринимал никаких действий. Просто шёл, куда ведут. Когда они ехали в машине, Беллами часто поглядывал на парня, но тот никак не реагировал. Всё время хотелось убедиться, что он всё ещё жив. Беллами ехал до тюрьмы с тяжёлым сердцем. Ему ужасно не хотелось отдавать Джона. Он понимал, что Луна не заслуживает там находиться, и по-другому её не вытащить. Но ему было слишком тяжело терять Джона и обрекать его на долгие годы тюремного заключения, после всего того, что он вынес. От его убийства в тюрьме он сможет его уберечь, а вот от самоубийства — нет. Спасти Джона от самого себя он не в силах. А по нему не вооружённым глазом видно, что он не собирается жить. Если его не убьют, то вполне вероятно, что он убьёт себя сам. И что тогда делать Беллами? Связать ему руки?       Беллами, не готовый к тому, чтобы так скоро отпускать Джона, ехал как можно медленнее, но время всё равно было неумолимо быстрым. Он остановил машину и обратился к парню: — Может покурим?       Джон, всё также ничего не отвечая и смотря куда-то в сторону, достал из кармана пачку сигарет, и протянул её Беллами. Тогда Блейк взял Джона за руку, вытягивая из пачки пару сигарет. В момент прикосновения Джон всё-таки слегка дрогнул, чем хоть как-то доказал, что он ещё живой. — Ты теперь не смотришь на меня? — безнадёжно спросил Беллами.       Он вспомнил, как часто он говорил ему: «Хватит пялиться» и что-то в таком духе, раздражаясь от его долгих взглядов. А теперь он так сильно хотел, чтобы Джон посмотрел на него, хотя бы ненадолго. Но Джон был всё равно что стена. Беллами не отпускал его руку и ждал хотя бы мимолётный взгляд в свою сторону. Но парень ни делал ничего: ни смотрел на него и не пытался вырвать свою руку из его руки. Словно он просто ждал, когда Беллами оставит его в покое. Смиренно молчаливо ждал, не пытаясь ни на что повлиять. — Посмотри на меня, пожалуйста, — не выдержав, выпросил Блейк.       Джон медленно повернул голову к Беллами и поднял на него свой взгляд. Этот взгляд ненадолго ожил, чтобы выплеснуть на Блейка столько боли, какой тот никогда и не видел. От того стало ещё мучительнее везти Джона в тюрьму. Будто бы он вёз парня на казнь собственноручно накидывать петлю ему на шею. Беллами не хотел отпускать его руки, не хотел, чтобы парень уводил взгляд. Хоть и смотреть на него было очень больно. Больно за него. За всё, что с ним случилось. За всё, что с ним сделал сам Беллами.       Джон не смог долго смотреть ему в глаза. Он снова увёл взгляд в окно автомобиля. Беллами отпустил его руку, и тогда Джон даже глубоко выдохнул от облегчения. Ему было непросто, и он терпел это прикосновение. Теперь Беллами всё замечает, всё видит. И это было так невыносимо. Он никогда так остро не ощущал свою беспомощность. И как сильно бы ему не хотелось повернуть назад, он поедет вперёд, отвезёт Джона в ад. Вернее, сменит один ад на другой.       Беллами вышел из машины покурить. Джон так и не вышел. Он не хотел даже насладиться свободой ещё несколько минут напоследок. А Беллами не мог уняться, не мог ничего не делать. Он открыл дверь со стороны Джона и сказал ему: — Всего одну сигарету со мной. Всего одну.       Можно сказать, что он пользовался случаем, пока Джон ничему не противится. Просто молчаливо делает, что ему скажут. Словно игрушка. И взгляд такой же стеклянный. От одного его вида по коже проносился холод. Джон поднялся с места и закурил. Беллами хотел ему что-нибудь сказать. Правда хотел. Но все слова где-то внутри умирали, не успев родиться. Потому что он абсолютно не знал, что сказать в такой ситуации. Любые слова, даже самые тёплые, будут сейчас лезвием ранить Джона. Кажется, обычное предложение покурить от Беллами, уже истязало его изнутри. Беллами о многом молчал сейчас, глядя на парня. Очень многое рассеивалось с табачным дымом в воздухе. Его молчание укрывало за собою крик и несогласие с течением жизни. А вот молчание Джона было пустым. Он просто не хотел ничего говорить, словно бы у него не осталось сил даже думать. Это смиренное молчание. Вымученное. Молчание после уже состоявшегося крика. Они так и остались стоять рядом — два молчания. Оба от отчаяния, но оба разные.       Беллами никогда не забудет эту ужасную дорогу. Но дорога назад была совершенно не лучше. Когда Беллами вышел из кабинета после разговора с Луной, он с облегчением выдохнул. Не то, чтобы он хотел того, чтобы Луна оставалась в тюрьме. Но от этого будет избавлен Джон. Он останется свободен, и этого было достаточно для внутренней радости. Хотя бы одни камень сорвался с плеч — уже легче. Но Джон его очень удивил своей реакцией. Он был не то, чтобы не рад, он был против. Он наполнился отчаянным отрицанием. Он хотел, чтобы его посадили в тюрьму. Не хотел больше свободы, не хотел дать себе ещё один шанс, чтобы изменить свою жизнь. Он хотел всё закончить, и это было его окончательным осознанным решением. Он оставался непреклонным в своём решении, даже когда ситуация обернулась в его пользу. И Беллами не понимал, что ему с этим делать. Он лишь надеялся, что они смогут поговорить, когда Джон немного успокоится. Но в то же время он был дико в себе не уверен. Боялся, что не найдёт правильные слова. Теперь он понимал, что должен следить за каждым своим словом, чтобы оно случайно не навредило Джону ещё сильнее. Но только Беллами открыл дверь автомобиля для него, и увидел, как Джон сбежал от него на такси, тогда он застыл в ещё большем непонимании и в своём бессилии. Джон именно сбежал. По-другому это никак не назовёшь.       Теперь Беллами торчит в своей комнате и постоянно вспоминает. Воспоминания едят его. От них невозможно было спрятаться. Беллами думал о том, сколько времени он занимался не тем, чем следовало. Сколько людей он угробил, когда бросал их в огонь, в надежде увидеть то, как они сами себя спасут и потушат пожар, в котором сгорают. Именно так он думал про Линкольна, когда оставлял его в перестрелке. «Что он не разберётся? Взрослый мужчина должен и сам за себя уметь постоять». А после клеймо убийцы, нескончаемое чувство вины и ненависть в глазах сестры. Беллами повторил ту же ошибку с Джоном. Он распоряжался им как хотел, даже не думая о его чувствах. Он относился к нему как к вещи, к своей собственной вещи. И он был уверен, что Джон с этим справиться. Он ведь такой сильный парень, непоколебимый, он ведь и сам кого хочешь нахуй пошлёт и не побеспокоиться, у него нет чувств. Так ошибочно полагал Беллами. Надеялся на толстую шкуру парня, надеялся она всё выдержит. Хотя стоило ему быть немного внимательнее, он бы всё заметил ещё тогда, когда Джон простил ему то, что вообще не способен никто простить. Когда Беллами притащил в дом Кларк, а после сказал, что забыл о том, что Джон здесь. Потом он выложил видео секса с ней в интернет. И после всего этого завалился к Джону в три часа ночи, почти что изнасиловал его в его же доме и ушёл, так и не сказав и слова. Джон остался с ним после этого. Кто бы стал это терпеть, если не человек, который любит? Но Беллами был слишком занят СВОИМИ проблемами.       Он абсолютно не знал, что ему делать дальше. Никогда раньше такого не было. В какой бы ситуации он не находился, он всегда мог хоть что-то предпринять. А сейчас — пустота в голове, да и только. Ему не было так трудно даже когда Луну посадили, а Октавию похитил неизвестный. Тогда он был готов к борьбе. Хоть и был связан по рукам и ногам, но сдаваться уж точно не собирался. Сейчас бороться ему было не с чем. Да и не с кем, разве что с самим собой. Но он сам себе серьёзный противник, которого ему не одолеть.       Он выиграл войну. Его неизвестный мучитель не извёл его и не убил. Но значит ли это, что тот всё-таки не добился своего? Ведь Блейк всё же сломлен. Его победа оказалась горькой на вкус. Он так жаждал найти того, кто совершил такое с его жизнью, и вот когда опасность позади, он не чувствует себя на высоте. Наоборот, ему так паршиво, что пробирает дрожь. От мыслей обо всём, что произошло, разрывало на части. Его настолько ломает, что он срывается на крик. Наполненный болью крик. Когда всё закончилось. Когда можно позволить себе эмоции. Когда можно уже быть слабым и сломленным. Когда всё ужасное уже позади, а впереди лишь пугающая неизвестность. От того Беллами переполняет эмоциями. Как простого человека, а не Бога или Дьявола, не робота или бесчувственную сволочь. Всё человечное восстало из его глубин и зарыдало самыми горькими слезами.

***

      Бар, в который пришёл Беллами, был наполнен сомнительными личностями. Они косо посматривали на Блейка, потому что по нему было слишком заметно, что он совершенно не вписывается в контингент посетителей этого бара. Беллами чувствовал их взгляды, но не подавал и ввиду. Он мог держаться уверенно, даже когда был сломленным внутри. Это был его дар или проклятье, он пока ещё не разобрался. Ведь это как спасало его, так и уничтожало иногда. Потому как приходилось быть равнодушным, даже там, где не следовало этого делать. Но сейчас это было как раз кстати. Бар, наполненный настороженными взглядами в его сторону от людей, которые были далеко нечестны с законами, пожалуй, самое то место, где нужно сохранять холодное спокойствие и стойкость. Только, когда Маккрири подсел к нему за стол, внимание к Беллами стало постепенно сходить на нет. — Чем обязан?       Беллами кладёт приличную сумму денег на стол и произносит: — Этого достаточно, чтобы погасить долг Мёрфи, и чтобы ты забыл о его существовании?       Маккрири бегло просмотрел купюры и засунул их в карман. — Более чем. А во что вносишь инвестиции? Собираешься сделать из него свою игрушку? — Это уже тебя не касается. — Да, не касается, — согласился Маккрири. — Никого вокруг это не касается. Он словно выброшенный на помойку щенок, всем на него похуй, ещё и пнут, когда мимо проходят. Жаль пацана. Он нормальный парень вроде. А вокруг него одни дементоры обитают. Его даже продал родной отец. Что уж говорить об остальных. Хреново, наверное, быть им. — Для помойного щенка я слишком большую сумму тебе отвалил. — Он уже два года со мной рассчитывается. А где ты был раньше? — Я раньше не знал об этом. — Узнал только тогда, когда наступил пиздец, да? Джон в последнее время был не в себе, сложно было не заметить. — Ты ко всем так присматриваешься? — скептично спросил Блейк. — Нет, но говорю же, Джон был хорошим парнем. — Почему ты говоришь о нём, как о мертвеце? — А он ещё нет? — с ироничным удивлением спросил Маккрири. — Значит скоро станет. Когда я видел его в последний раз, я понимал, что скорее всего больше не увижу его. — Что было в последний раз? — Ну мы с тобой не подружки, которые собрались, чтобы посплетничать, — усмехнулся парень.       Беллами достал ещё пачку денег и положил на стол. — Он готов был чуть ли не продаться в рабство за то, чтобы я убрал одного типа. Он говорил, что этот тип изводит его, и вынуждает убить дорогого ему человека. Ни тебя ли случайно? — Ты согласился? — Нет. Но Джон ведь и сам отлично справился. Очень яркое убийство. Я под впечатлением. — Так почему ты не согласился? — не унимался Беллами с расспросами, пытаясь во всём разобраться. — Предложение было недостаточно заманчивым? — Ты ведь и так знаешь, о ком идёт речь, верно? Диксон купил его. — Что значит купил? — Беллами заметно напрягся от такой формулировки. — Он ещё с самого начала выплатил весь его долг, и потому Джон делал всё то, что диктовал ему Диксон. Через меня. Считай, что Джон был его собственностью. Жизнь человека не такая уж и дорогая, как мы бы могли предположить. Теперь он может стать твоей собственностью. Ты ведь его теперь купил.       Беллами было тошно осознавать, насколько этот парень прав. К Джону реально все вокруг относились как к вещи. Хоть и рабство давно незаконно, это совсем не значит то, что его не бывает в действительности. И человек может даже не подозревать, что его купили и его жизнью распоряжается кто-то другой. Беллами тоже был одним из «дементоров». А возможно, даже кое-кто похуже. Беллами отнёсся к нему хуже его отца, хуже Маккрири, хуже Диксона. Потому что он тот, кто мог бы помочь Джону справиться со всеми трудностями, а он помогал остальным добивать его. Он лишь затаскивал Джона в постель, пользовался его телом в своё удовольствие и сбрасывал, когда в нём больше не было нужды. Сбрасывал обратно в яму, в которой тот захлёбывался. И забивал, позволял себе не думать о нём, не вспоминать, пока вновь не захочется им воспользоваться. — Ты знаешь, что Диксону от него было нужно? — Этих шизоидов хуй поймёшь! Я про Диксона и про подобных ему ублюдков. Сталкивался с такими ни раз. Они просто извращенцы. Тащатся от того, что владеют чужими жизнями. У Диксона к Джону был какой-то нездоровый интерес. Он говорил, что не хочет ему навредить, а хочет наоборот спасти. Пиздец, правда? Я конечно тоже далек от понятия святости, но я хотя бы не прикрываю свои грязные делишки за благой целью. Он как-то даже заказал каких-нибудь обдолбашей подослать к Джону. Чтобы те к нему пристали и избили. Вопрос только нахуя? Как будто это дохуя потешное зрелище. — Когда это было? — Давненько. Уже не припомню. Его тогда детектив спас, якобы чудесным образом оказавшийся рядом. — И этого детектива после того убили. — Да, я в курсе.       Беллами посмотрел на него более пронзительно и спросил вслух то, что в общем-то уже сам понял: — Твоих рук дела? — А это ты его нанял? — с усмешкой спросил Маккрири, поняв всё по его выражению лица. — Я искал Диксона. Я думал, он его убил. — Можно сказать и так. Он здесь всем заправлял. Он много кого убил чужими руками. — Весь этот пиздец в жизни Джона буквально до мелочей создал Диксон, и он утверждал, что хочет его спасти? От кого же его приходилось так спасать? — Может быть, от тебя?       Беллами лишь молчаливо посмотрел парню в глаза, пытаясь запрятать горечь, которая наполнила его взгляд. — Никто из нас абсолютно точно не знает, что творится в черепушке другого человека, — продолжил Маккрири. — У кого-то там бесы сношаются. Как у Диксона. Но мы не знаем наверняка, была ли его цель так убога. Может быть, он и был мразью, а может он просто сумасшедший, который свято верил в то, что он творит зло во имя добра. В любом случае, Джон бы смог ему противостоять, если бы ему было за что бороться. Его бы нельзя было сломать, если бы он чувствовал себя частью чего-то целого. Знаешь, человек в одиночку ни хуя не может. Таковы законы природы. Каждому нужна своя стая. По одиночке все дохнут.       Беллами только осознал, что единственный от кого он может хоть что-то узнать о Джоне, так это его наркодиллер. Беллами больше негде искать ответы. Но то, что он окончательно для себя понял, так это то, что Джон очень одинокий человек. Беллами не задумывался о том, что у того вообще никого нет. Блейк и представить не мог, насколько это хреново, когда тебя хорошо знает только лишь наркодиллер, продавший тебя за пачку денег. Беллами стало от этого бесконечно мерзко. Мерзко от того, что он всё это допустил. — Диксон, кстати, хотел, чтобы я кое-что передал Джону, в случае если он сам будет больше не в состоянии поговорить с ним. Думаю, он имел в виду как раз этот случай.       Маккрири достал бумажный небольшой конверт и протянул его Беллами. — Раз я должен забыть о существовании Джона по твоей просьбе, тогда сам и передай ему это.       Как только Беллами сел в машину, его стали разрывать эмоции с новой силой. Он остался наедине с собой и рядом никого, но бушующие эмоции остались раздирать его в клочья изнутри, не вырываясь наружу. Беллами пытался до конца всё осознать и уложить в голове. Джон вынес так много боли в своей жизни, так много пустоты и бессмыслицы. Его столько раз избивали и истязали, как физически, так и морально. Столько раз опускали на дно, сам Беллами это делал неоднократно. А Джон вновь и вновь поднимался на ноги и шёл навстречу размытой невнятной перспективе лучшей жизни, путь к которой освещал лишь тусклый свет пустой притянутой за уши надежды. Теперь понятно, почему Джон не боится умирать, почему хочет уничтожить себя окончательно. Тусклый свет надежды погас, и он не видит во тьме дорогу, он сбился с пути. Как и Беллами.       Беллами смотрел на конверт и недолго думая открыл его. Ему нужны ответы на свои многочисленные вопросы. Ему нужно было что-то понять. В конверте он обнаружил письмо, написанное от руки аккуратным ровным подчерком, отдалённо напоминающим каллиграфию. «Здравствуй, Джон. Я очень надеюсь, что ты всё-таки читаешь это письмо и не выбросил его. Я очень многое не успел тебе сказать. К сожалению, наши беседы были очень редкими. Но я никогда не забуду тот разговор, перед которым мне пришлось лишиться твоего расположения. Мне было очень трудно сделать этот шаг, но мне пришлось. Мне ужасно не хотелось поступать с тобой так, и я буду вечно нести ответ за то, что сделал. Я сказал тебе, что всё уже мной предусмотрено. Что все твои действия и даже мысли уже были мной предрешены. Но это была маленькая необходимая ложь. Я и вправду всё предусмотрел, но только не тебя. Я не могу знать, как ты будешь действовать. Я уже однажды сказал, чем ты отличаешься от других. Ты чётко чувствуешь границу между тем, кем пытаешься казаться, и тем, кто ты есть на самом деле. Именно поэтому тебя просчитать нельзя. А я и не хотел бы делать из тебя марионетку. Ты способен изменить свою жизнь по своему усмотрению. Но куда бы ты не повернул, чтобы не сделал, мой план сработает, и ты выберешься из всего этого дерьма, ты увидишь, что не все в этом мире хотят тебя растоптать. Я этого уж точно не хочу. Я всегда был за тебя, и всегда буду. Помни об этом, когда останешься один. Если ты читаешь это письмо, то я уже мёртв. Знай, что я об этом не жалею, если это всё-таки спасёт тебя. Изменения всегда несут за собой глобальные жертвы. И я действительно готов пожертвовать ВСЕМ, чтобы изменить твою жизнь. Ты сам когда-то пытался понять, как всё поменять. Помнишь, мы сидели в баре и говорили? Ты не знал, что тебе делать, чтобы стать важным. Я дал тебе совет, к которому ты не прислушался. «Отдавай много и исчезни. Дай человеку, что ему необходимо, и уйди. Пусть он почувствует, как ему тяжко без тебя». Ты сказал: «Со мной не сработает». А я теперь говорю, это уже сработало. Я сделал для этого всё. Ты говорил, что ты ничего не значишь, но я докажу тебе обратное. Это я никогда не для кого не был значим, но смотри что я могу, как сильно я могу всё поменять. Я знаю, что ты не согласен с выбранными мною методами. Ты считаешь их слишком жестокими. Потому я сделаю всё за тебя. Несмотря на то, что ты меня возненавидишь, и возможно никогда не поймёшь, и не простишь. Но я готов пойти на это, если это сделает твою жизнь лучше. Пусть и не сразу. Вначале тебе будет очень трудно. Но я уверен, ты справишься. Ты меня всегда восхищал своей стойкостью. Ты способен дарить свет, находясь в темноте. Даже будучи тысячи раз избитым и уничтоженным, ты найдёшь в себе силы, чтобы думать о ближнем. Миру, полном озлобленности и равнодушия, ты готов подарить любовь. Но не думай, что ты болен или странен. Больны те люди, которые тебя не замечают. Их душа чахнет в потёмках, и они готовы загубить и твою. И я сделаю всё, если надо умру, но я не позволю им погасить этот ценный свет внутри тебя».       Беллами застыл с листком в руке. Он мог ожидать чего угодно, но не того, что прочитал в этом письме. Джон значил для Диксона слишком много. За это Беллами и поплатился. Он решил забить не на того человека. Может он и мог взять себе за оправдание то, что он просто на просто не знал о чувствах Джона и о том ужасе, в котором тот находится. Но он никогда и не пытался это знать. Он решил, что может делать из людей вещи. И именно это было непростительно. Ведь если даже отмороженный на всю голову и жестокий Диксон проявлял к нему куда больше сострадательности. В этот самый момент Беллами как никогда осознал, что именно он окончательно сломал Джона. Не Диксон. Это сделал Беллами.

***

      Одним из самых ужасных мест на Земле — это была его палата. Атом тоже пал жертвой Беллами, и об этом не давал забыть. Беллами остался с ним наедине, пока Кларк отвела Октавию в парк, чтобы накормить её там сэндвичами и помочь ей хоть немного развеяться. Блейку было так необходимо поговорить с Атомом, но он не мог произнести и слова. Он просто молчаливо смотрел на друга, а в ответ получал лишь звук аппарата жизнеобеспечения. Беллами не мог выносить такое состояние дорогого ему человека. Как только Октавия находиться здесь круглыми сутками?       Беллами очень размыто помнит, как он вёз Атома в больницу, в надежде его спасти. Как Атома забрали в операционную, а Беллами и Октавия в течении нескольких часов ждали ответа от врачей. Беллами заставлял себя сохранить рассудок, не сорваться и не убить всех, кто только мог быть к этому причастен. Он хорошо помнит, как вышел врач и сказал, что Атом жив, и с каким нереальным облегчением Беллами мог выдохнуть. А после он заметил пропущенный звонок от Джона. Позвонил ему и услышал совсем полумёртвый голос парня. Тогда Беллами не мог думать ни о чём другом, как о том, что Джон может оказаться причастен к этому выстрелу. Он думал только о том, как его разоблачить и что делать с ним дальше, а не о том, что тот тоже находится в аду, из которого его нужно вытащить.       Атом не поверил в то, что Джон был с Диксоном заодно. А Беллами почти поверил в это, хотя знал Джона намного лучше Атома. Хотя бы потому что спал с ним почти два года. Атом же с Джоном стал тесно общаться только с тех пор, как Беллами устроил свою фиктивную смерть. Но Атом знал о нём больше. Потому что ему было не наплевать. Атом всегда был лучшей стороной Блейка. Благодаря ему Беллами оставался благоразумнее и сострадательнее, благодаря ему оставался сильнее. А теперь его нет. Он вроде жив, но всё равно что мёртв. И Беллами без него чахнет гораздо быстрее. Теряет силу и уверенность. Теряет самого себя в потёмках своей души. — Всё закончилось, — произнёс вслух Беллами. — Вроде бы. Но мне так хреново, словно бы ничего не поменялось. Словно я по-прежнему на мушке конченного психопата. Только теперь и сражаться не с кем. Просто приходит осознание и долбит меня в темечко. Беспрестанно.       В ответ то же убийственное молчание. Как будто бы можно было ожидать чего-то другого. Но это молчание разрывало на части, как самый пронзительный крик. Беллами понимал, что ему нужно не прекращать разговаривать, чтобы этот «крик» не разодрал его в клочья. — Я не знаю, что делать дальше. Правда не знаю. Не поверишь, но я это говорю. Кажется, что я больше ничего не могу изменить. То, что произошло — никак не исправить. И потому я в тупике. Я до конца не знаю, что произошло. Для меня всё это свалилось как снег на голову… в июле. Джон не хочет меня видеть. А единственный человек, который знает хоть какую-то малость о нём — это его наркодиллер. И тот продаёт о нём информацию за деньги. Как же это всё… мерзко. Я пытаюсь во всём разобраться. Мне это нужно, чтобы понимать, как действовать дальше. А пока я в полном замешательстве. Просто стою на месте. Не могу понять даже самого себя. Что мне нужно дальше? Я и сам не знаю. Я только чувствую боль. Чувствую себя паршиво, и на этом всё. Ничего больше нет, кроме этой сраной боли. Я потерял всё. У меня больше никого не осталось. И я сам в этом виноват. Если бы ты был сейчас рядом, в сознании, ты бы поддержал меня. Ты бы сказал: «Утри сопли, Беллами. Ты сможешь всё». И это бы сработало… Никто больше так не скажет.       Атом выглядел лишь своей пустой оболочкой, но Беллами хотел верить в то, что это не так. Что его друг может его услышать. И он больше не мог остановиться, имея наконец возможность излить кому-то душу. Кому-то, кто уж точно не сбежит от него. — Ты не представляешь, насколько всё оказалось сложнее. Кажется, я вообще Джона не замечал. Замечал только то, что меня интересовало. А внутри него столько зарыто. И теперь он из-за меня готов умереть. Такой херни в моей жизни ещё не было. Я как-то не готов к тому, чтобы из-за меня кто-то хотел умереть, только лишь избавиться от меня. Я не готов к осознанию… что Джон меня любит. Ведь тогда получается, что всё что я делал, было насилием над ним. Между нами теперь образовалась пропасть, которую я хочу пересечь, но понимаю, что ничего уже не будет как прежде. Я не могу к нему так просто прийти и сказать: «Давай попробуем заново» или «Давай сделаем вид, будто бы я никогда не причинял тебе боль, и будто бы я когда-нибудь смогу измениться». Это всё хрень. А как по-другому я не знаю. И от этого незнания меня колотит. Потому что я понимаю, что я должен что-то сделать. Хотя бы сейчас, даже если поздно что-то менять, но я всё равно должен что-то сделать. Но я не знаю что. Что будет правильно? Я должен оставить Джона в покое и не мучать его больше, или я не имею права его оставлять? Что мне делать? Очнись уже наконец и скажи мне. В тебе всегда было побольше здравого смысла. И ты больше шаришь в чувствах, ты лучше знаешь Джона. А я бесполезен, как болванчик. Если ты не очнёшься, нам всем тут точно пиздец. Без тебя мы не справляемся. Ты очень здесь нужен, друг.       Беллами перевёл дыхание, потому что его начали душить собственные слова и накатившиеся слёзы. — Прости меня. За то, что я так долго не давал тебе быть счастливым. За то, что из-за моих ошибок ты теперь здесь. Хоть я и сам себя за это простить не могу. Но если и ты меня кинешь, то я вообще не знаю за что цепляться в этой жизни. Я люблю тебя, дружище. Ты только проснись. Однажды всё-таки проснись. Не оставляй меня, кретина, одного.       После послышался звук отворяющейся двери за спиной, и их уединение закончилось. Октавия тихо вошла в палату и села на своё место возле больничной койки Атома. Беллами обратил своё внимание на сестру. У неё был очень усталый вымученный вид. Она взяла Атома за руку и посмотрела на него со стоящими слезами в глазах. Девушка опустила голову на кровать и поцеловала его руку. Словно бы она не видела его слишком долго, хотя отлучалась всего на 30 минут. Она так сильно любила его, и от того Беллами не понимал, как она смогла выстрелить.       Вроде в палату вошла его родная сестра, но она словно бы рассоединила связь с реально близким человеком. Беллами самому стало от этого не по себе. Но теперь придётся привыкнуть, что Октавия — это девушка, с которой у Беллами просто общие родители, которых уже нет в живых, и больше ничего общего. А ещё им обоим важен Атом. Это всё, что заставляет их до сих пор видеться. Если бы Атом был не в больнице, Беллами сейчас бы вообще не знал, что с ней происходит. Она теперь девушка Атома и подруга Джона, а не его сестра. Странно, что Беллами теперь стал лишним, хотя именно он их когда-то связывал. — Может тебе следует отдохнуть? — начал Беллами. — Если хочешь, я могу побыть с ним. — Мне не нужно отдыхать от Атома. Я не устала, — холодно ответила девушка. — Ты лучше со своей жизнью разберись. — Атом и есть важная часть моей жизни. Тебе придётся с этим смириться. — Да. И поэтому он сейчас в коме. — Он в коме, потому что ты не выстрелила в меня. Надо было выстрелить, — так же холодно и беспристрастно, как и она, отвечал Беллами. — Я постоянно всё теряю из-за тебя, — слёзно произнесла девушка. — Я потеряла Линкольна, Атома и даже Джона. Ты всех отнимаешь у меня. Когда это уже прекратится? — Джона? — спросил Беллами, сразу же оживившись, как услышал его имя. — А что с ним? — Ты не знаешь, что с ним? — с агрессивным упрёком напала Октавия. — Ты до сих пор не знаешь, или ты просто издеваешься? — Он жив, он на свободе. Так почему ты его потеряла? — Он уезжает. Он убегает от тебя. Ты прогнал его и из моей жизни тоже, а не только из своей. Если тебе было плевать на него, то мне он нужен. Он приходил сюда и просил не оставлять тебя одного. Он хотел, чтобы ты смог изменить свою жизнь, спасти тебя от самоуничтожения. Он блять даже сейчас о тебе думает! И именно поэтому он мне так нужен. Потому что он думает о ком-то, больше чем думают о нём! Его заменить не сможет никто! — Куда он уезжает? — А тебе это зачем? Думаешь, ты недостаточно его уничтожил? Хочешь найти и добить? Хватит уже над ним издеваться! Он до последнего верил, что имеет для тебя какое-то значение, он готов был пожертвовать всем ради тебя! А что получил в ответ? За что ты его уничтожил? И чтобы с ним было дальше, если бы я не открыла ему глаза на твою суть?       Беллами заметно насторожился от последней фразы. — Что значит открыла глаза на мою суть? — потребовал ответа парень. — Что ты ему сказала? — Правду. Что ты сделал из него наживку. Что ты делал вид, будто он важен тебе, а на самом деле определил его как допустимую жертву, как того, кого не жалко потерять. — И зачем ты это сказала? — разозлился Беллами. — Страшно представить, как с твоей-то подачей всё звучало максимально ужасно. Но то, что ты себе вообразила, не является правдой. Это лишь искажённый твоим враждебным восприятием домысел! Да, я решил воспользоваться случаем, если вдруг психопат решил бы зайти ко мне через Джона! Но это совсем не значит, что моё отношение к нему было неискренним или наигранным. Я признаю, что это было моей ошибкой. Это так же неправильно, как устроить себе фиктивную смерть. Но тогда это был единственный выход из ситуации, и я его использовал. Это не значит, что мне было похуй на него, и на то, что выживет он или нет. В какой-то момент я остался совершенно один. Я стал превращаться в монстра, стал поистине становиться тем, каким все меня считали. И только он остался тогда рядом. Он единственный, кто поддерживал меня даже тогда, когда ему самому было хреново от моих действий. И только благодаря нему, я сам не верил в то, что я монстр, чтобы кто не говорил. — Неприятно, правда? — с озлобленной издёвкой произнесла Октавия. — Когда у тебя отнимают кого-то важного. Как же мне это знакомо. — Ты добивалась возмездия? — уже спокойнее спросил Беллами, утихомирив свой пыл. — Поэтому ты решила влезть? — Это должно было случиться. Ты не заслуживаешь такого человека, как Джон. — Даже если это так. Но за что ты тогда поступила так с Джоном? За что ТЫ его уничтожила? — Я его уберегла от тебя. Я ничего не придумала, Беллами! Это твои действия, твои слова! Я лишь передала их ему. Чтобы он увидел. Чтобы понял наконец, кому он посвящает жизнь. — Теперь ты довольна собой?       Октавия лишь молчаливо прожгла его взглядом. Видно, на это ей было нечего ответить. — Давай даже опустим эту ситуацию. Просто ответь. Ты вообще когда-нибудь была довольна собой за последние годы? Или в этом тоже я виноват?       Глаза девушки блеснули наполнившейся влагой и болью. На её усталом лице появилась тень сожаления, или же она просто сдалась, не в силах больше что-либо отвечать. — И ты меня называешь монстром? — упрекнул её Беллами. — А кто ты сама такая?       Октавия опустила взгляд, лишь сильнее сжав руку Атома в своей, в попытках справиться с эмоциями. — Кажется, никто из нас не заслуживал такого человека, как Джон, — произнёс парень перед тем как выйти из палаты. — Но он по каким-то причинам у нас был. Теперь нет. Спасибо тебе за это. Ты хотела оставить меня в одиночестве — у тебя это получилось. Только теперь ты тоже одна. И ты всё для этого сделала.       Беллами целенаправленно двинулся к выходу из больницы, не замечая ничего вокруг. Внутри него взбушевалась смертоносная стихия. Теперь Беллами всё понял. Он понял, почему Джон пришёл к нему в тот день с таким заявлением, почему он был окончательно сломлен, и почему теперь убегает. Беллами добился понимания, которое искал, и теперь он знал, что ему делать. Как только он узнал, что услышал Джон, что тот чувствовал, то понял, что он не может так просто оставить Джона с этим. Он просто обязан всё исправить прямо сейчас, пока есть ещё возможность.       Успев сделать несколько шагов от больничной палаты друга, его остановила Кларк. — Беллами, ты как? Выглядишь уставшим. — Теперь я вернулся к «нормальной» жизни. Если нормальность вообще существует. — Тебе просто нужно перезагрузиться. Я могу приготовить сегодня отличный ужин на двоих. Как раз планировала посетить супермаркет, — с улыбкой сказала девушка.       Беллами смотрел на неё и вспоминал, как он собирался послать всё и всех к чертям, и оставить только Кларк. В тот момент Кларк стала для него единственным глотком свежего воздуха. Потому он смог вынести всю тяжесть, что на него свалилась. Она подарила надежду и планы на будущее. Беллами понимал, что мог бы осуществить их прямо сейчас. Для этого надо лишь просто всё отпустить и сделать так, как было задумано. Но всё теперь изменилось. Вернуть всё как было невозможно. Он не хочет сейчас светлого будущего. Он хочет увидеть Джона, и хотя бы просто извиниться перед ним. — Ты очень хороша, Кларк. Правда. И я считаю, что ты достойна кого-то лучше меня. Того, кто сможет тебя полюбить. Извини.       После сказанных слов он развернулся и ушёл, оставив Кларк позади в недоумении смотреть ему вслед. Вместе с ней он оставил возможность начать новую жизнь. Ведь в новую жизнь нельзя со старыми нерешёнными проблемами.

***

      Беллами обнаружил дверь в квартиру Джона открытой. И уже успел обрадоваться тому, что Джон не успел ещё уехать. Но захламлённая обстановка быстро сменила радость на испуг. Вся мебель была разбита и сломана. Она лежала так, что сложно было передвигаться. Беллами обошёл комнаты, но так ничего кроме хлама не обнаружил. Джона не было. И кран на кухне до сих пор тёк.       На ограбление было не похоже, да и всё оставалось на месте. Скорее всего, это отчаяние. Джон крушил всё на своём пути, когда был уничтожен сам. Беллами набирает его номер, хоть и почти не надеется, что Джон ответит. Но он слышит звук звонящего телефона по квартире, и идёт на него. Он находит лишь телефон, а не его хозяина. И с грустью осознаёт, что Джон оставил всё, чтобы его больше не нашли.       Всё, что осталось уцелевшим в комнате, так это кровать. Беллами подошёл к ней и обнаружил аккуратно сложенную кофту во всём этом бардаке. Это была кофта Беллами, которую Джон у него позаимствовал. Блейк видел его в ней в последнюю встречу с тем Джоном, который ещё хотел его видеть. Они тогда долго обнимались, будто бы знали, что им нужно проститься, что дальше им будет не по пути. Беллами оставил эту кофту Джону, но тот её не взял, и оставил здесь. Вокруг все вещи были разломаны и разбиты, а эта кофта лежала аккуратно сложенной в самом центре кровати. И хватало даже такой мелочи, чтобы ради этого человека отдать всё. На кофте лежали ключи от дома Беллами и пачка с оставшимися сигаретами, которые в последние время курил только Блейк, постоянно стреляя у парня. А рядом был небольшой листок бумаги, на котором было написано всего лишь одно слово: «Спасибо». От одного этого слова грудь Беллами словно стянули тугими ремнями, и оцепили горло. Беллами взял листок в руки и с болью смотрел на него. «Спасибо». За что спасибо? За кофту и за ключи? Или за сломанную жизнь? Джон был настолько разбит, что хотел сесть в тюрьму, чтобы его там убили, и он проявил желание за что-то его поблагодарить?       Беллами лёг на кровать и уставился в потолок, держа записку от Джона в руке. Он чувствовал, как сильно он наполняется тяжестью, от которой нет возможности и сил сдвинуться с места. Беллами хотел похоронить себя в этой квартире. Он не хотел отсюда выходить. Вообще никогда. Не хотел что-либо видеть за пределами этой квартиры, которая таит в себе столько воспоминаний. Воспоминания теперь стали настоящей пыткой. Беллами вспомнил тот случай, когда он оставил Джона за занавеской в ванной, а сам в этот момент трахался с Луной. Ему тогда это показалось каким-то экстримом. Его это так возбуждало. Ведь он занимается сексом со своей девушкой, спрятав в этой же комнате своего любовника. Не каждый день такое происходит. Но он почему-то решил, что Джону на это как-то всё равно, несмотря даже на то, каким злым он вышел из ванной комнаты. Или как Беллами притащил в дом Кларк, а Джон их застукал. Наверняка это выглядело как издевательство. Ведь Беллами сам сказал Джону прийти к нему домой и дал ему ключ от своего дома, а потом вернулся поздно ночью с девушкой, целуя её и в нетерпении раздевая на пороге. Беллами часто срывал на нём злость, когда Луну посадили в тюрьму. Он мог быть очень грубым и раздражительным. Даже на заботу отвечал агрессией, но Джон не бросал его, несмотря ни на что. Только когда Беллами привёл в дом Кларк и сказал, что забыл о нём. Только этого парень не выдержал. И то, он не ушёл на совсем. Когда Беллами притащил Джона к себе домой почти что насильно, а после яростно напал на него с расспросами о том, где Джон пропадал, он поставил Джона перед выбором: «Ты либо со мной, чтобы не происходило, и только со мной — больше ни с кем. Или же ты отказываешься терпеть меня и валишь к кому угодно, спишь с кем хочешь — мне насрать — но больше ты даже на глаза мне не попадаешься. Если тебя трахает кто-то другой — я знать тебя не хочу. Так что делай свой выбор».       И после всего этого Джон выбрал его. После того, как Беллами отказался его слушать. Ведь Джон так много пытался ему сказать. Беллами только теперь, вспоминая его слова, это понимает.       «Мне совершенно неинтересно быть у тебя третьим, пятым или десятым. Неинтересно, что ты собираешься обо мне вспоминать раз в месяц, когда надоест трахать каких-то тёлок. Неинтересно, что ты даже «привет» мне не скажешь, прежде чем решишь меня без спроса выдрать. Для этого существуют прелюдии и хоть какие-то даже бессмысленные разговоры между людьми».       На что Беллами тогда ответил следующее: «Я тот, кто я есть. И я не собираюсь меняться. Тем более, ради тебя».       И вот что теперь получил такой гордый и независимый Беллами, который ни ради кого не собирался меняться. Он потерял единственного человека, которому он был настолько нужен. Довёл до того, что тому пришлось бежать от него со всех ног. Беллами добился лишь того, что остался один. Никому теперь нафиг не нужным. «Я тот, кто я есть» — лишь самообман. Он был тем, кем хотел, чтобы его видели другие. Но Джон видел в нём нечто большее. И как сказал Мёрфи в последний их разговор: «Ты всегда притворяешься». И несмотря на то, что он это понимал, он всё же не смог больше выдерживать эту фальш, не мог больше надеяться, что когда-то Беллами всё-таки решиться показать своё истинное лицо. А может быть, он и сам уже разуверился в Беллами. И это вполне объяснимо, после стольких ударов под дых от него.       Сейчас он прекрасно осознаёт, что сам сделал всё, чтобы загнать Джона в угол. Чтобы тот никогда не увидел в его лице того, к кому можно прийти за помощью или хотя бы за малейшей поддержкой. Беллами не был тем, кому вообще можно было хоть в чём-то признаться, а тем более в своих чувствах по отношению к нему.       «Я не люблю тебя, Джон. И не нуждаюсь в заботе или ласке с твоей стороны. Прими одну простую истину, постель в этом доме — это твоё место. Не надо ничего выдумывать, подражать кому-то и наводить здесь свои порядки. Не давай больше, чем мне от тебя нужно. Потому что мне это нахер не надо, тебе ясно?!»       Разве после этих слов можно изъявить желание рассказать человеку о своей боли? Нет. Понятно, что Джон закрывался и держал свои чувства под строжайшим запретом. Понятно, что он готов был умирать изнутри, но не подавать и ввиду, что ему плохо. И что никогда бы в жизни он не попросил помощи у Беллами, даже если он стоит на пороге смерти.       «Боже упаси от такого парня», — вот что отвечал Джон, когда Беллами спросил о якобы возможной «вероятности» их отношений. Он посчитал, этот ответ всё объясняет. Что это доказывает то, что Джона всё устраивает, как есть. Ведь парень звучал убедительно. А только теперь Блейк понимает, что он не оставлял тому выбора отвечать по-другому. Он задавал вопрос, заранее уже решив, какой получит ответ. Потому и получал то, что ему было нужно. И всё в его жизни всегда было «под контролем». Беллами создавал условия, которым было невозможно не следовать. Он расставлял роли, которые заведомо невозможно переопределить. Он не позволял никому ничего менять в его жизни, даже в лучшую сторону. Были только чёткие суровые рамки, которые установил Беллами, и за которые и шагу ступить нельзя. Потому те, кто хотел быть с ним рядом, придерживались этих рамок, даже во вред себе, а кто в этих рамках не хотел находиться, сбегал от него. И Джону просто слишком больно стало от тесноты этих самых рамок.       Беллами стало интересно, в какой момент Джон понял, что он стал важен для него. Как это произошло и по какой причине. Беллами и примерно не мог предположить это. Джон был для него как закрытая книга, которую никогда раньше он не хотел открывать. А теперь уже поздно. Остались только воспоминания и самокопания. Жаль, что осознание всегда приходит так поздно. Люди понимают, что были не правы, только когда всё уже разрушено. Только горький опыт способен исправить твердолобость, которой Беллами был очень одарён.       И на этом всё. История закончена. Такая длинная и мучительная история прервалась так бессмысленно. Хотя обретённое осознание — это тоже смысл. Но всё-таки кажется, что этого слишком мало для того, что они вместе пережили. И больше всего беспокоит — что будет с Джоном? Выберется ли он, сможет ли начать новую жизнь, как будто бы Беллами в ней никогда и не было, сможет ли осуществить в этой новой жизни то, о чём всегда мечтал. Беллами хотел бы, чтобы у него было всё хорошо. Но очень не хотел бы, чтобы без него. Потому что был не уверен, что сам когда-нибудь сможет начать новую жизнь, будто бы Джона в ней не было. Джон — это теперь самая важная потеря. Он — последняя потеря, после которой уж точно ничего не осталось. Поэтому и забыть об этом нельзя. Джон стал значить так много, и исчез. Он оставил глубочайший след в жизни Блейка, который не смыть ничем. Пусть хоть сотни тысяч раз Беллами будет ещё счастлив, даже если его будут любить ещё сотни людей, он никогда не забудет одного человека, который оставил записку на прощание со словом «Спасибо». Самым тёплым словом, которое Беллами получал за свою жизнь, и самым весомым. Записку, которую Беллами теперь не выпускает из своих рук и словно бы задыхается от нехватки осязаемости этой теплоты. Она просто осталась в воздухе. Потому что Джон совсем недавно здесь был. Но его больше не будет. И потому так тяжело терять последнее тепло, которое он после себя оставил. Скоро оно исчезнет. И останется только одно слово. Слово благодарности, которого Беллами никогда не был достоин, но Джон посчитал иначе.       Он как будто провалился в сон, и много времени прошло незаметно. Но он не спал. Он только думал. Ведь он больше не понимал, что ему делать в этой жизни. Вариант похоронить себя в этой квартире до сих пор ему очень импонировал. Даже ехать к себе домой Беллами не хотел. Он остался в квартире Джона. Небольшой убитой квартире, в которой от своего хозяина остались только сломанные вещи. Смотря на них, Беллами всё больше понимал, как сильно ему теперь его не хватает.       Фраза Диксона в письме Джону стала настолько осуществлена, словно бы он глядел в будущее. «Отдавай много и исчезни. Дай человеку, что ему необходимо, и уйди. Пусть он почувствует, как ему тяжко без тебя». Неужели всё это Диксон сделал для того, чтобы Беллами осознал важность Джона в своей жизни, а не для того, чтобы уничтожить его? Беллами выкурил на балконе сигарету, оставленную Джоном для него, и выдыхал табачный дым в воздух с тяжестью. От этих сигарет казалось, будто Джон рядом. И потому реальность сдавливала своей жестокостью и бескомпромиссностью. После Беллами зашёл в квартиру и прикасался к лежащей на кровати кофте так, как к Джону. Просто думая о том, что тот недавно её носил на себе. Беллами только сейчас стал яснее осознавать, что Джона он больше никогда не увидит. Не увидит этой кофты на нём, не прикоснётся к его коже, не услышит его иронии, за которыми он так успешно прятал свою боль. И от этого внутри всё сжалось от невыносимости этого осознания. От осознания, что Джона больше не будет. Оказывается, всё это время он был очень важен, только сам Беллами об этом и не догадывался. И Беллами решил, что не сможет его отпустить. Он должен что-то придумать, хоть достать Джона из-под земли. Он всегда говорил, что способен сделать невозможное. Так пришёл черёд сделать это прямо сейчас.       Беллами держал эту чёрную кофту в руках, вспоминая как Джон носил её в то время, когда думал, что Беллами мёртв. Он тогда даже на работу её носил, забивая на свои вещи. Да, он тогда оставил свою кожаную куртку. Беллами вернулся домой и увидел её в доме. Джон оставил куртку. Беллами это точно помнит. И он говорил с Атомом о том, что подцепит жучок к этой куртке, на случай если Джона похитят так же, как и Октавию, а Джону конечно же ничего не скажет. Джон не мог поехать без куртки. На улице ведь ещё достаточно прохладно. Он всегда её носил. И он бы и подумать тогда не мог, что Беллами встроит что-то внутрь его одежды. Но Беллами сделал это. И теперь он сам себе благодарен как никогда раньше, что он вообще додумался когда-то это сделать.

Глава 13.1. На расстрел, от воды, от огня…

      Пустота. Пустота в душе. Пустота в тюрьме. Пустота в прачечной. Везде стало пусто. И это из жизни Луны исчезла только Харпер. Не Рейвен. Что же с ней будет, когда Рейвен больше не появится перед глазами? Как не появляется теперь Харпер. Эмори и Эхо выкладывали вещи в стирку, пока Луна задумчиво смотрела на них, сидя на столе. Она осознавала, насколько стало здесь пусто без Харпер. Эта девушка всегда наводила шум своими громкими возгласами и смехом или же возмущениями, которые быстро рассеивались и возвращались обратно в позитивный настрой. Она была единственным человеком, способным поднять настроение даже в этой угрюмой дыре. А за тем, как они спорили с Эмори, можно было наблюдать вечно. Для Эхо — это вообще было любимым развлечением. А теперь здесь стало тихо и пусто. И даже до боли непривычно. Словно бы изнутри вытащили какой-нибудь важный орган. И пока ещё нехватка Харпер остро ощущалась ото всех. Никто ещё не привык быть без неё. — Как думаете, чем сейчас занимается Харпер? — начала Эмори. — Сейчас половина восьмого утра, — подметила Эхо. — Это мы уже давно на ногах и пашем. А она сейчас нежится в приятной кроватке своего парня и ни о чём не думает. — Это ж надо быть такой везучей! Из тюрьмы пораньше свалила и сразу парня нашла. Так ещё хорошо, что этого парня Сова знает. А то думали бы сейчас и гадали, нормальный он там или выёбышь какой. — Монти — отличный парень, — произнесла Луна вялым отрешённым голосом. — За Харпер можно не переживать. — А с тобой-то что? Не можешь простить себе, что помогла ей свалить от нас пораньше? — полу шуткой спросила Эхо у мрачной подруги. — Рейвен запросила перевод в другую тюрьму. — Надо же, — с обидой в голосе произнесла Эхо. — И даже ничего нам не сказала. — Я не пойму, а мы тут при чём, чтобы нас бросать? — возмутилась Эмори. — Она решила, что на нас можно положить хрен? — Видимо, её боль для неё дороже нас, — разочарованно произнесла Эхо. — Пусть тогда катится ко всем чертям! Хорошо, что Харпер такой хуйни не успела застать. — Это моя вина, — призналась Луна. — Я стала слишком популярной здесь. Она натыкалась на меня везде, обо мне все безустанно говорили, и ей становилось всё больнее. Поэтому она хочет сбежать. — В чём ты виновата? — возразила Эхо. — В том, что ни сидела в уголочке, как мышка? Ты просто бескорыстно помогла Харпер с конкурсом, а популярность сама к тебе пришла. Это у неё в башке сдвиг произошёл. Ты-то как раз нормальным человеком осталась. — Только какая уже будет разница, когда она уйдёт от меня? Это будет моя потеря. Потому я должна что-то делать, чтобы этого не допустить. — Ну может оно и к лучшему. Так вам будет проще забыть друг друга, и начать новую жизнь.       Эмори посмотрела на Эхо с неодобрением: — Было бы всё так просто. Когда любишь человека, тебе не особо-то и хочется «новой» жизни. — Это только в первое время. Со временем станет легче, и Луна будет смотреть на эту ситуацию по-другому. — Много ты знаешь о любви? — с упрёком произнесла Эмори. — Не поняла сейчас. Ты хочешь сказать, что я бесчувственная? — начала выяснять Эхо, сильно разозлившись. — Не знаю, но именно так иногда и кажется! — эмоционально ответила ей девушка. — Если тебе что-то там кажется, это ещё не повод на других клеймо ставить! Или ты возомнила, что это ты тут всё за всех решаешь?! — Слушайте, девочки, — влезла Луна. — Прошу вас, хотя бы сейчас не нагнетать. Мне и так паршиво. И я не знаю, что мне делать. Как мне быть? Я не могу отпустить её, понимаете? Но что мне тогда остаётся делать? — Я уже всё сказала тебе однажды, — грубо ответила Эхо, всё ещё не успокоившись после конфликта. — Она тебя не простит. А значит, отпусти её. Не мучай уже себя и её.       Тогда Луна с надеждой в глазах посмотрела на Эмори. — Раз она такая твердолобая, может тогда не стоит себя гробить из-за неё? — всё также не избавившись от прежних эмоций ответила Эмори. — А то как бывает: ты всю себя готова посвятить кому-то, а тебя посылают нахуй. Может тогда надо забить на этого человека через «не могу»? Хрена с два, люди замечают только дерьмо какое-нибудь, а любовь используют только для того, чтобы в это же дерьмо втоптать.       Луна обезнадёжилась, понимая, что отвечают не совсем ей. Если бы здесь была Харпер, она бы смогла поддержать её. Даже если бы она ничем не помогла, но Луне всё равно стало бы немного легче. Харпер когда-то говорила: «Не бросай её. Как бы не было трудно и как бы она не отталкивала. Она не понимает сейчас ни черта. Боль ей пеленой глаза закрыла. Если ты оставишь её, то она из этой боли уже никогда не выберется. Она будет видеть в каждом предателя, и сердце её будет навечно закрыто для любви, ведь там плотно засела Ты. Чтобы она не говорила и какой не пыталась казаться, ты есть там и будешь. Потому и спасти её можешь только ты».       Только нет теперь Харпер, и нет надежды. Луна опустила руки от тяжести и сдалась боли, терзающей её изнутри. Почему-то людям так необходима постоянная поддержка. Когда её нет, они превращаются в Джона Мёрфи. Луна не хотела доходить до такого, но иногда ей кажется, она к этому близка.       Эхо обратила взгляд на Эмори, которая тут же покинула камеру, не желая продолжать беседу. — Что это значило? — спросила Эхо. — То, что ей больно. Она любит тебя, — отвечала Луна, всё ещё глубоко поникнув в свои мысли. — И что я ей сейчас сделала? Из-за чего ей больно? — В общем-то, ничего. Но она в тебе не уверена. Боится, что окажется ненужной. — Всё это зашло в какой-то тупик. Я не знаю, чего она от меня хочет. — Любви. — Как будто это что-то ощутимое. Как я могу это дать ей? Я даже не понимаю сама, люблю ли я её. — Тогда зачем ты с ней? — Она мне нужна. Я к ней привязалась. Ну или как это ещё назвать… я не знаю. Мне в принципе, сложно в кого-то влюбляться. Не знаю почему, я закрываюсь от чувств, и так было всегда. — А она хочет, чтобы ты открылась. Может стоит попробовать? Вдруг ты сама станешь счастливее? — Чувства с людьми делают то, что сделали с тобой и Рейвен. Вряд ли можно назвать это счастьем. — Это делают не чувства, а страх этих самых чувств. Именно они создают барьеры, они держат нас на расстоянии друг от друга и тем самым убивают. Любовь сама по себе чиста. Она не может быть преступлением.       Луне стало так больно от воспоминания о том, как они с Рейвен танцевали на крыше, и девушка произносила ей подобные фразы. Она тогда смотрела Луне в глаза и улыбалась. В её взгляде не было презрения, не было боли и тоски. Она была словно ангел во плоти. Наполненная струящимся светом. И казалось, что одна её улыбка способна возродить увядающие пожжённые поля и леса.

«- У тебя очень магнетический взгляд. Ты на всех так смотришь? — Ты смущаешься? — спрашивала Луна. — Нет. Мне даже нравится, - с улыбкой отвечала Рейвен.»

      Луна теперь может только вспоминать, какой она была тогда счастливой. Она думала, что того счастья ей хватит на всю жизнь, даже если оно закончится. Она в тот вечер осознала, что имеет право любить Рейвен. Это не запрещено. Сама Рейвен так сказала. А теперь Рейвен отнимает у неё это право. — Может быть, я и не права, — вырвал Луну из воспоминаний голос Эхо. — Может, не стоит её бросать. Её уже так много людей бросало. И если это сделаешь ещё и ты, то тогда она уже никогда не будет той самой улыбчивой Рейвен, какой была. — Если бы я знала, что мне для этого сделать, я бы пошла на всё. Я не могу спокойно выносить того, что она уходит из моей жизни, а я ничего не могу сделать, чтобы её остановить. — Так будет, когда она уйдёт. А пока она ещё здесь, не может быть так, что ты ничего не могла с этим сделать.       В эту же минуту в прачечную вошла чернокожая заключённая, работающая уборщицей, по имени Тинаш. Она одна из приближённых к Лексе. Она та, кто не просто убирает тюрьму, но и имеет всюду уши и глаза для Лексы, а иногда даже руки. Она раз в неделю заходит помыть полы в прачечной. На характер она спокойная, и слова не разу не сказала. Даже когда у Луны с Лексой была практически открытая война. Тинаш только лишь доносчица Лексы, а сама она не опасна.       Луна, увидев её, сразу же оживилась. Она решила, что это возможно знак, раз Тинаш появилась здесь прямо сейчас. Хотя её состояние было совсем никудышным, для того чтобы что-то решать. — Я хочу поговорить с Лексой, — уверенно заявила Луна, и Эхо с удивлением посмотрела на подругу.       Тинаш отвлеклась от дел и посмотрела на говорившую совсем хладнокровно, и так же спокойно ответила ей: — Лекса не желает с тобой говорить. — Скажи Лексе, я желаю с ней говорить, — почти что приказывая, ответила девушка.       Тинаш остановила работу, так и не приступив к ней. Она развернулась и вышла вместе с ведром и шваброй из прачечной камеры. — Что ты удумала? — потребовала ответа Эхо. — Ты забыла, что твоё влияние над Лексой — это всего лишь фальшивая угроза? — Я помню об этом. — Оставайся благоразумной, пожалуйста. Не вздумай наломать дров из-за Рейвен. Это может оказаться смертельной ошибкой. Если Лекса всё поймёт, то она церемониться больше с тобой не будет. — Как будто мне есть, что терять. — Мне есть! Не забывай, дорогуша, что я свой зад из-за тебя подставила! Так что включай мозги и не вздумай нас обоих угробить! — Всё будет хорошо, — успокоила её Луна. — Я оставлю мозги включёнными.

***

      Во время обеденного перерыва Лекса пришла в прачечную. Эхо сразу же взяла растерянную Эмори за плечи и повела из камеры со словами: — Нам пора на обед.       Луна и Лекса остались одни. Лекса прожигала её взглядом насквозь и задала вопрос с надменностью в голосе: — Зачем я здесь? — Рейвен собирается перевестись в другую тюрьму. — И правильно делает. От тебя надо держаться подальше. — Ты не хочешь этому помешать? — Как я уже говорила, её желание — закон для меня. — Только она будет далеко не только от меня, но и от тебя тоже. Мы обе лишимся её. — Ты в этом уверенна? — с хитрой злорадной усмешкой спросила Лекса.       Луна поняла, что Лекса найдёт способ перебраться в ту же тюрьму, куда перенаправят Рейвен. Она была слишком спокойна и холодна для того, чтобы быть готовой её потерять. Внутри Луны взбушевалась яростная буря. Она прошла через все круги ада, провела столько мучительных дней и ночей без Рейвен, от многого отказалась, многого лишилась, и всё это ради чего? Лекса всё это устроила. Она подвергла Луну таким мучениям, превратила её жизнь в сплошную боль, отняла у неё улыбчивую нежную Рейвен, прямо-таки из рук вырвала, и она будет рядом с Рейвен, несмотря ни на что, а Луна останется здесь ни с чем. И где же справедливость? Чем ради неё пожертвовала Лекса? Луну охватила такая злоба, что она хотела морально уничтожить Лексу. И это было в её силах. Она может напомнить про её драгоценного брата и поставить новые условия. Если она не хочет направляться прямо к его могиле, когда получит освобождение, то она должна остановить Рейвен, не дать ей покинуть эту тюрьму. Она найдёт способ, надо только помочь ей захотеть это сделать.       Луна смотрела в её глаза едва ли справляясь со своими эмоциями, и с трудом заставила себя остановиться. Как бы сильно ей не хотелось лишаться Рейвен, она не должна становиться монстром, шантажирующим кого бы то ни было убийством ребёнка. Это очень низко. И она не могла опуститься до такого. Будет ли она тогда достойна Рейвен, если так испачкается в грязи для того, чтобы добиться её прощения? — Скажи честно, — продолжила Луна, обуздав свои эмоции. — Ты довольна результатом своих действий? По-твоему, Рейвен сейчас счастлива? — Ей нелегко сейчас, но она с этим справится. Я уберегла её от той боли, которую ты бы могла ей причинить. Я прервала эти разрушительные отношения на корню, не дав им развиться и погубить её жизнь. — Ты правда веришь в то, что ты это сделала с чистыми побуждениями, а не из собственного эгоизма? — с усмешкой оспорила Луна. — Ты просто не хотела, чтобы она осталась со мной. Ты сильно хотела овладеть ей, словно красивой игрушкой, что даже не побоялась навредить ей. Для тебя было важно то, чтобы она никому другому не досталась. Это не любовь, Лекса. Ты просто помешалась на ней. Но это не имеет ничего общего с любовью. — Это говорит мне та, кто произносила фразу, глядя мне в глаза: «Забирай свою Рейвен. Она мне не нужна». Что ты-то можешь знать о любви? — То, что мне показала Рейвен, — с теплотой от воспоминаний произнесла Луна, так чтобы Лекса почувствовала это через её слова. — Рейвен научила меня любить. Она изменила меня за несколько ночей, которые я провела в её кровати, обнимая и целуя её тело. Изменила за несколько улыбок и ласковых взглядов, за один танец, который мы танцевали, держась за руки и глядя друг другу в глаза. Тебе не понять, о чём я говорю. Ты не видела тот блеск в её глазах, когда она оставалась со мной наедине. Тебе не понять, насколько больно видеть, как этот блеск погас, и как страшно осознавать, что он может больше никогда не загореться.       Лицо Лексы исказилось едва проступающей болью. И она воздержалась от слов. — Я люблю её, — продолжила Луна. — И даже если ты этого не видишь, то это не значит, что это не так. Я люблю её так, как ты никогда не любила. И я готова потратить всю свою жизнь, чтобы ходить за ней и вымаливать прощения за те слова, которые были сказаны в момент отчаяния и ожесточённости. И мне нужно лишь одно: чтобы она была где-то рядом. Пусть даже не со мной, но рядом. Это всё, что мне теперь нужно. — У тебя для этого ещё есть несколько дней, пока она здесь, — сухо ответила Лекса. — Наслаждайся. Скоро и этого не будет.

***

      Луна пришла в столовую позже своих подруг. И когда те уже сидели за своим столом с едой, она только встала в очередь за своей порцией. Очередь была немаленькой, и простоять она могла минут 10 в ожидании. Но как только она подошла, все заключённые расступились, уступая ей дорогу. Луна была удивлена тому, что увидела. Она почти что не верила своим глазам, и потому так неуверенно озираясь по сторонам, подошла к заключённой, что стояла на раздаче еды, и получила у неё свою порцию без очереди. Девушка села к подругам за стол, всё ещё находясь в приятном замешательстве от произошедшего. Но это чувство моментально испарилось, как только Луна увидела Рейвен, сидящую за одним столом с Лексой. — Тебя здесь не было, — проговорила Эхо, злостно смотря в сторону Рейвен. — Она могла бы подойти и сказать. Но она даже не собирается ставить нас в известность о своём решении. Кто мы такие, чтобы нас предупреждать. — Была б здесь Харпер, она бы этот суп ей на голову вылила бы за такое, — прокомментировала Эмори. — Так что ей повезло, что Харпер вышла раньше. — Значит я сегодня заменю ей Харпер, — заявила Эхо, поднялась со своего стула и уверенно направилась к столу Лексы.       Луна насторожено следила за подругой, не зная, чего от неё сейчас ожидать. — Что она делает? — спросила Луна у оставшейся на своём месте Эмори. — Пошла вправлять ей мозги. Ну или просто въебать.       Эхо подошла к их столу, и тогда все заключённые, сидевшие за ним, обратили на неё своё внимание. — Чёртова ты сука! Я тебя хоть раз бросила? Хотя бы раз предала тебя, или забивала на тебя? Какого хрена тогда ты, дрянь, забила на меня хуй?       Эхо грозно высказывалась прямо в лицо Рейвен, а та молчаливо выслушивала её, глядя ей в глаза с растерянностью и сожалением. — Какого хрена ты ничего не сказала мне? Я что недостойна даже того, чтобы это знать? Я никто для тебя? Только потому что ты стала такой охреневшей тварью?! — Пошла вон отсюда, Эхо, — ледяным тоном приказала Лекса. — Не затыкай её! — раздражённо ответила за неё Рейвен и прожгла Лексу злым взглядом. — А знаешь что, «подружка»? — продолжала Эхо говорить с Рейвен, словно никого и ничего не замечая. — Вали нахрен! Катись! Раз ты так решила, съёбывай! И не вспоминай больше, что у тебя были друзья. Больше нет. Ты их нахуй послала. Живи с осознанием того, что ты ничуть не лучше Аиши.       После чего Эхо покинула столовую, оставив Луну и Эмори сидеть за столом одних. Рейвен смотрела куда-то в пустоту, едва сдерживая слёзы и эмоции. А Луна сдерживала себя, чтобы не подойти к ней, не взять за руку и не сказать: «Не плачь, солнце. Я всегда рядом. Когда нужна и не нужна». Она понимала их всех. Ей было жаль и Эхо тоже. И она понимала, что она всему этому виной. Пока Луна не появилась, всё у них было хорошо. А теперь Рейвен потеряла всех из-за той боли, которую причиняла ей Луна.

***

      Ближе к вечеру Луна отказалась от своих обычных дел. Она не пошла в библиотеку или к себе в камеру. Не пошла занимать очередь в душ. Она следила за одним человеком весь вечер. Караулила из каждого угла, беспрестанно следуя за ним и не отводя глаз. Она ждала, когда вокруг никого не окажется, и она сможет к нему подойти. И видимо Финн это заметил. В итоге он сам подошёл к ней и увёл в безлюдное место. — Что тебе нужно? Чего ты так на меня смотришь? — Финн, прошу тебя, не помогай Рейвен с переводом в другую тюрьму. — С чего бы мне тебя слушать, а не её? Я знаю её много лет, а с тобой общался пару раз. — Я не смогу здесь без неё, понимаешь? — жалобно молила девушка. — Финн, она мне очень дорога. Я прошу не отнимай её. Я знаю, ты её тоже любишь. Ты должен понимать меня. Просто представь, если бы она могла исчезнуть из твоей жизни, и ты бы ничего не мог с этим сделать. Это будто бы жуткий кошмар на яву. — Думаешь, это легче, когда она рядом, но с кем-то другим? — Для меня, что-угодно будет легче, чем вообще никогда её не видеть, — на глазах Луны проступали слёзы и её голос дрожал. — Я не могу её потерять. Я итак много потеряла. Я могла бы выйти на свободу ещё месяц назад. Но я сама отказалась от этого, чтобы остаться рядом с ней. А сейчас выходит, что это было зря? Она уйдёт, а я останусь здесь.       Финн в ошеломлении посмотрел на неё и смягчился. — Пойми, я не могу ей отказать. Она тогда взбесится и найдёт другие способы добиться своего, которые нам с тобой не понравятся. Я не хочу, чтобы она чего-нибудь натворила на эмоциях, что в итоге ей сломает жизнь. — Тогда хотя бы задержи её. Скажи, что её заявление находится на очереди к рассмотрению. Дай мне немного времени.       Финн ненадолго задумался и ответил: — У тебя не больше трёх недель. — Спасибо! — со слезами и улыбкой на губах произнесла Луна. — Кстати, если бы не ты, то Рейвен была бы сейчас на свободе. Я видел результаты конкурса. У Рейвен были самые высокие баллы. Харпер хорошо проявила себя на конкурсе талантов и её сравняли с Рейвен. Только вот в психологическом тесте Харпер была куда позитивнее, поэтому они и выбрали её. Если бы ты её не тренировала, Рейвен бы здесь уже не было.

***

      Рейвен бы здесь не было. Она бы не засыпала на соседней койке прямо сейчас. Луна лежала на кровати и смотрела в потолок сквозь темноту. Она не могла уснуть. О многом думала. Для Луны это вроде бы хорошая новость — то, что Рейвен не победила. Но будет ли в этом смысл, если Рейвен всё равно исчезнет? Так может было бы лучше, если бы она вышла на свободу, а не перешла в другую тюрьму? Это было бы лучше хотя бы для неё. Хотя жалеть о содеянном Луна не могла. Она вытащила Харпер. Той было к кому выходить. Её уже на пороге ждало светлое будущее, а вот Рейвен вышла бы в жизнь, всё так же лишённую света.       У неё есть три недели. Всего три недели жизни. А дальше всё. Конец. Что такое три недели? Это ничтожно мало. Луна с болью осознаёт насколько это мало. Совсем скоро кровать напротив опустеет, а после её займёт другая заключённая. Афроамериканка, европейка или азиатка; полненькая или худая; любящая болтать без умолку или тихая — всё это неважно. Это будет не Рейвен. Однажды Луна проснётся и увидит другое лицо, после чего просто захочет сдохнуть. Не останется больше смысла просыпаться. Эта камера наполнится неистовой болью и горькими слезами. Но без толку будет горевать. У Луны ведь было три недели. Три недели, чтобы вдохнуть как можно больше кислорода напоследок.       Что ей остаётся делать за эти три недели? Вернуть Рейвен за это время невозможно. Ведь это вообще становится всё менее и менее реальным, а если эту непосильную задачу ограничить коротким сроком времени, то рассчитывать ни на что особо не остаётся. Получается, что Луна выпросила себе время, чтобы успеть проститься. Чтобы насмотреться на неё, надышаться ею, чтобы запомнить, чтобы как можно дольше пожить. Но как же сложно смирится с мыслью, что придётся её отпустить. Навсегда. И что Луне больше ни что неподвластно. Всё что ей остаётся, так это беспомощно смотреть как сквозь пальцы утекает возможность любить её.       Луна смотрела на фотографию в телефоне. Это было селфи Рейвен, которое она однажды прислала ей. Её взгляд был такой кокетливый и любящий, и на губах нежная улыбка. Рейвен задрала футболку к вверху и оголила красивую грудь. Луна смотрела на это фото и осознавала, что это всё, что у неё останется от Рейвен. Через три недели она сможет только смотреть на это фото, не зная, где находится Рейвен и что с ней происходит. Луна никогда не сможет прикоснуться к ней, никогда не сможет вдохнуть запах её кожи, и никогда не увидит её притягательного лица, к которому всегда так хочется легонько коснуться пальцами. Но сейчас-то она ещё может это сделать.       Как только Луна об этом подумала, то спрятала телефон и подошла к спящей девушке. Она села на колени возле её кровати и смотрела на её лицо. Луна аккуратно почти невесомо провела пальцами по её волосам, впитывая буквально каждую черту лица, каждую родинку, каждую ресничку, и заключая всё это глубоко в своём сознании, запечатывая за семью замками, чтобы никуда не делось. Луна коснулась её руки, такой тёплой и нежной. Она не побоялась, что Рейвен очнётся и уничтожит её за то, что она себе позволила. Что ей уже терять? Единственное счастье сейчас — это просто прикоснуться к ней, пока она спит и не видит этого. Словно бы Луна совершает какое-нибудь преступление, за которое её жестоко накажут, если она попадётся. Её любовь стала преступлением. Как бы чиста она сейчас не была, она запрещена. Любить нельзя. Рейвен не разрешает. А значит, это теперь не любовь, а преступление.       Как же быстро всё меняет время. Луна никогда бы раньше не подумала, что будет однажды стоять у кровати той, кого любит, тайком касаться её, скрывая свою любовь, как проклятье, как какое-нибудь зло. Луна не думала, что Рейвен станет когда-нибудь настолько значима. Она не думала об этом, когда знакомилась с этой темпераментной девчонкой. Не думала, что будет когда-нибудь так ею одержима. Теперь же она к ней привязана так, что не отодрать. Теперь Рейвен заменяет ей весь мир. Рейвен — солнце её солнечной системы. Солнце, которое уже который день сжигает её дотла.

***

      Дни мчались неумолимо быстро. Уже заканчивалась первая неделя. За эту неделю ничего не произошло. Луна видела Рейвен лишь издалека, или пару минут перед сном в своей камере. Осознание, что это всё продлится недолго, каждый раз очень жёстко истязало Луну. Девушка понимала, что вот-вот она лишится смысла. Что у неё ничего не останется. Кроме воспоминаний. И так изо дня в день. До безумия тоскливо и страшно. Луна пытается смириться с тем, что потеряет её. Пока не выходит. Хоть Луна уже и устала очень, она не прекращает любить Рейвен и желать её.       Когда Луна вместе с подругами была на работе в прачечной, она планировала провести этот день всё также бесполезно и бессмысленно, постоянно думая и мечтая о Рейвен. Только вот судьба построила на этот день совсем иные планы. В прачечную вбежал охранник и прокричал: — Немедленная эвакуация из помещения! В тюрьме пожар! Сигнализация не исправна! Сейчас же на выход!       Луна вышла из камеры вместе с Эхо и Эмори, и попала в уносящий поток из людей в коридоре. Она едва ли передвигалась сама, её несла толпа. Она не видела огня или дыма, но видела воцарившуюся панику. Несколько охранников руководило эвакуацией и выводило заключённых из тюрьмы. Луна только через некоторое время почувствовала запах гари. И тогда полностью осознав ситуацию, она начала искать Рейвен в толпе глазами. Эхо и Эмори она уже потеряла из виду, но она знала, что они где-то тут среди этой текучки. Но вот пока она хотя бы мельком не увидела Рейвен и не удостоверилась, что та в порядке, она не могла успокоиться. Но все попытки найти хотя бы намёк на присутствие девушки были безуспешны. От этого теперь и сама Луна наполнялась контролируемой паникой. — Кто-нибудь видел Рейвен? — прокричала Луна в толпу, надеясь, что хоть кто-нибудь что-то знает.       Ответы посыпались со всех сторон. — Не слежу за ней, сорри. — Она должна быть с Лексой. — Я не видела, чтобы кого-нибудь эвакуировали из мех.цеха. Но может быть она сама оттуда ушла.       «Может быть» Луну не устраивало. Ей нужно было знать наверняка. Тем более, когда она увидела, что со стороны механического цеха валит больше всего дыма. — В механическом отделе никто не мог бы остаться? — задала вопрос Луна ближайшему парню из охраны. — Твоя задача покинуть помещение, об остальном мы позаботимся, — сухо ответил тот. — Но я не могу найти свою подругу. Она там работает.       Но её никто не стал слушать. Луна понимала, что им сейчас нет до этого дела. Никто не пойдёт туда проверять, они уверенны, что выполняют свою работу правильно, и какая-то там заключённая не смеет им указывать на то, что им надо делать.       Они вышли из узкого коридора в более просторный холл и идти стало гораздо свободнее. Теперь Луну не сносило бесконтрольным потоком вместе с остальными. Она понимала, что ей нужно идти в мех. цех прямо сейчас. Но никто из охраны, строго контролирующих эвакуацию из здания тюрьмы, не пустит её туда. Она попробовала найти глазами Финна. Она быстро пробежалась глазами по охранникам и не нашла его среди них. Финн не должен был оставить её. Он бы первом делом побежал в мех.цех, чтобы вывести Рейвен. Но что если у него сегодня выходной? Луна не видела его с утра.       Её атаковали мысли по поводу того, что ей сейчас делать. Она понимает, что Рейвен должна была заметить дым и выйти оттуда. Но вдруг что-то пошло не так. Почему её тогда нет среди толпы? Луна должна была пойти туда и удостовериться, что Рейвен там нет. Или же вывести её оттуда, если она там есть. Но она почти что ничего не может сделать в этой ситуации. По крайней мере, одна. Ей нужен тот, кого жизнь Рейвен заботит не меньше неё. Но чёртового Финна нет! И тут Луна находит глазами Лексу. Она незамедлительно начала двигаться вперёд, пробираясь через толпу. Приблизившись к девушке, она хватает её за плечо, и та обворачивается к ней. — Ты видела Рейвен? — Нет, — с мелькнувшим беспокойством в глазах произнесла Лекса, но она, как и всегда, оставалась беспристрастна. — Мне сказали, что из мех.отдела никого не эвакуировали. Я хочу пойти туда проверить. Но меня не пустит охрана.       Лекса провела взглядом по охранникам и задумалась на пару секунд, а после вернула взгляд Луне и уверенно произнесла: — Иди.       Луне было достаточно лишь одного её одобрения, чтобы начать действовать, ни о чём не задумываясь. Она двинулась в сторону мех.отдела. И только она сделала пару шагов, как услышала громкий крик. Лекса бросилась в толпу. В толпе началась драка, крики и полный бардак. Все охранники переключили своё внимание только на этот кипишь, и стали разнимать разъярённых заключённых. Тем временем Луна уже отдалялась от этой толпы.       Коридоры были задымлены, и Луна забежала в туалет, который был по пути. Она оторвала часть своей футболки, намочила водой из-под крана и привязала на лицо, как повязку. Ей предстояло пройти по задымлённому коридору до механического отдела, путь к которому займёт немалые пять минут. Она шла туда, надеясь не обнаружить там Рейвен, потому что с каждым её шагом дыма становилось всё больше. Кажется, что она всё ближе подходила к пожару. Она подошла к двери и попыталась её открыть, но та была заперта. Тогда она прильнула к небольшому окошку в двери и заглянула туда. И в скорости то же самое сделала Рейвен с обратной стороны двери. Она испугано смотрела Луне в глаза и громко крикнула, чтобы та смогла услышать её через стекло: — Дверь почему-то заперта. С этой стороны её не открыть. Я не могу отсюда выбраться. — Я вытащу тебя, — крикнула в ответ Луна.       Девушка огляделась и нашла огнетушитель. — Отойди от двери! — выкрикнула она Рейвен, после чего ударила огнетушителем по стеклу со всей силы.       Стекло разбилось и в окошке появилось небольшое отверстие. Рейвен приблизилась к нему, и тогда Луна сказала ей: — Дай мне какой-нибудь инструмент, которым я смогу взломать замок.       Рейвен ушла за инструментом, а Луна осталась ждать в ужаснейшем ожидании. Вдруг она услышала звуки из камеры, словно бы что-то тяжёлое упало. — Всё хорошо, Рейвен? — обеспокоенно спросила Луна. — Да, — послышался слабый голос девушки в ответ. — Я сейчас. — Тебе плохо? Подойди, я дам тебе повязку. — Я скоро, — послышалось в ответ.       «Чёрт!» — выругалась про себя Луна. Она должна была снять свою повязку и дать её Рейвен ещё в самом начале. Девушка уже наглоталась дыма, но главное, чтобы ей хватило сил подойти и передать Луне что-нибудь, что откроет дверь. Кажется, ожидание затянулось, или Луна просто не могла ждать. На обратной стороне было слишком тихо, и тогда Луна вновь забеспокоилась: — Рейвен! Ты где там? Ты в порядке?       Ответа не последовало. Луна стала заглядывать в окно, но она не увидела Рейвен. Тогда она встала на цыпочки, чтобы захватить больший обзор камеры, и она всё-таки увидела, Рейвен — лежащей на полу в отключке. Луну сразу же охватила паника, и она заговорила про себя: — Нет, нет, нет. Только не это.       Луна стала бегать по коридору в попытках найти что-нибудь, что поможет ей вскрыть дверь. Но ничего на глаза ей не попадалось. В злости она кидалась на дверь и с криком била её с ноги, но это не приносило ей никаких результатов. Ей было очень страшно. Дорогой ей человек сейчас умирает за этой дверью, а Луна ничего не может сделать. У неё нет времени бежать за помощью и у неё нет возможности спасти её самостоятельно. Это было самое страшное, что она успела пережить за свою жизнь. Такая беспомощность убивает, разбирает по кусочкам.       Луна силой заставляет себя выбраться из паники и начать думать, пока есть хотя бы немного времени, чтобы что-то предпринять. Она обнаруживает телефон на полу, который выпал из её штанов, пока она яростно колотила дверь. Луна, недолго думая, вновь взяла в руки огнетушитель и нанесла им несколько ударов по телефону. Тот разлетелся по запчастям. Тогда Луна стала разбирать части телефона, в попытках сообразить, что она может с этим сделать. Луна ранее не взламывала замки, но она вспомнила, как Беллами ещё вначале их отношений показывал ей, как можно взломать дверь с помощью пластиковой банковской карты. Ей это тогда показалось каким-то чудом. Но теперь ей самой надо начать творить чудеса, иначе Рейвен умрёт. Луна насколько смогла согнула крышку от корпуса телефона по краю и вставила в дверную щель. Для этого пришлось ещё немного поколотить дверь, чтобы щель стала хотя бы немного шире. — Двигаешь картой в районе замка и пытаешься протолкнуть её глубже, — говорил ей Беллами, и прямо сейчас она словно бы слышала его голос в своей голове. — Как только язычок механизма сдвинется, дверь откроется.       Она пыталась делать то, что он говорил, но всё равно у неё ничего не получалось. У Беллами на вскрытие ушло не больше пары минут, а ей же казалось, что она слишком долго возится. Каждая секунда на счету. Луна ненавидит себя за нерасторопность и изо всех сил пытается контролировать эмоции, хоть это и даётся очень трудно.       Щелчок, и дверь открывается. Луна даже не верит своим глазам и чуть ли не плачет от радости. — Спасибо тебе, Беллами, — произносит ошеломлённая Луна.       Только эмоции надо отложить на потом. Луна подбежала к лежащей на полу Рейвен. Она взяла девушку на руки и вынесла её из камеры. Идти по задымлённым коридорам стало тяжелее. На её руках была Рейвен, а силы заметно заканчивались, вместе с воздухом в лёгких. Повязка уже не спасала, и Луна чувствовала, как ей становится всё тяжелее идти. В глазах начинало двоиться, и Луна понимала, что вот-вот она упадёт в обморок, и тогда уже никому из них не спастись. Она даже не понимала, сколько им осталось пройти, но в итоге упала на колени, положив на себя Рейвен. У неё не хватит сил дойти, Луна это чётко понимала. Возможно, она бы ещё смогла доползти до выхода в одиночку, и её бы откачали, но тогда Рейвен останется здесь. Луна даже не сможет никому сказать, что её нужно забрать в том коридоре. Луна очнётся в мире, в котором Рейвен будет мертва, и ей не нужен такой мир. Она решила, что лучше она проведёт последние секунды вместе с любимой. Это всё, что ей так необходимо прямо сейчас. Луна снимает повязку со своего лица и берёт голову Рейвен в руки. Она смотрит на её лицо и, не в силах произнесли и слова, думает про себя: «Прости меня, моя девочка. Может быть, ещё свидимся на том берегу». Это последнее о чём думала Луна, глядя в лицо девушки, а дальше она закрыла глаза и провалилась в тёмную пропасть.

***

      Слышались какие-то шорохи совсем рядом. И белый свет бил по закрытым векам. Луна с тяжестью открыла глаза, и ей понадобилось немного времени, чтобы привыкнуть к свету. После она смогла узнать ненавистный потолок больничной палаты, который она уже успела выучить наизусть, пока лежала в ней с ранениями. Луна осмотрелась и увидела Рейвен, сидящую рядом. Девушка просто молчаливо смотрела на неё. Луна тут же поспешила подняться с кровати, и тогда Рейвен остановила её: — Не торопись. Сначала приди в себя. — Ты в порядке? — Я вот жива, — произнесла Рейвен. — Благодаря тебе. — Но как? Я помню, что не успела вытащить нас. — Лекса пришла за нами. — Лекса спасла и меня? — с удивлением спросила Луна. — Да. Может быть, ты и ей в этой тюрьме понравилась, — с усмешкой произнесла девушка.       Луна застыла, заметив мимолётную улыбку на лице Рейвен. Но момент был быстротечен. Тени печали вновь окинули лицо девушки. — Спасибо, что спасла меня. — Это не я спасла тебя, а Лекса. — Но это ты вытащила меня, невзирая на запертые двери и стремительную потерю кислорода. Ты готова была умереть вместе со мной, но ты не бросила меня.       Глаза Рейвен наполнились тяжелейшей грустью, и она с горечью продолжила: — И как ты могла сказать, что я тебе не нужна? Я не понимаю, что ты за человек. — Я во всём ошибалась, — с пылкостью начала объяснять Луна. — Я была так глупа, господи! Я боялась своих чувств к тебе, не принимала их, считала, что не имею права любить тебя в тот момент, когда у меня умер парень. Я считала, что стану самым ужасным человеком, не достойным вообще никого, если предам память о нём, если позволю себе любить кого-то ещё, когда умер человек настолько дорогой мне. Он был целой жизнью, с которой я не могла расстаться. Потому я даже закрывала глаза на своё счастье, маячащее перед глазами. Ты всегда была желанной, но недоступной мне, потому что я сама выстроила эти грёбаные стены между нами из своих предрассудков. Теперь я сама себя за это ненавижу. Я была слишком зациклена на том, что осталось за решёткой, и я упустила то чудо, которое обрела здесь — тебя. И за эту ошибку я теперь расплачиваюсь сполна. Я оказалась трусихой. Я так и не научилась пробираться на крышу тюрьмы без тебя. Без тебя я вообще мало чего могу. Без тебя я не вижу смысла что-либо уметь. Всё что я хочу, так это снова слепо идти за тобой, держа твою руку. Пробираться по ночным коридорам, прятаться в первой встречной кладовой, танцевать под музыку из телефона на крыше тюрьмы, и не бояться любить. Не бояться вообще ничего, когда я рядом с тобой! Только с тобой я смелая. Только с тобой я научилась любить настолько сильно. Любить сердцем, а не разумом.       Рейвен смотрела Луне в глаза, не наполняясь больше остротою от её признаний. Скорее, она была эмоционально подавлена и немного растеряна. Она не прятала свою боль, но в этот раз её эмоции не несли за собой злобу и разрушение. Эта боль содержала внутри себя свет. Луна поняла, что она уже изменила ситуацию. Даже если Рейвен так и не простит её, но ей всё равно станет легче. И уже хотя бы этого было достаточно. — Сложно только мириться теперь, что я собственноручно всё разрушила, — продолжала Луна. — Вспоминая те слова, что я сказала о тебе, я сама себе их простить не могу. Потому не имею права просить за них прощения у тебя. Но я просила его даже не для себя. Я надеялась, что тебе станет хотя бы немного легче. Поэтому я снова прошу простить меня, даже если ты не собираешься больше меня никогда видеть. Прости меня для себя, Рейвен. И пожалуйста, будь счастливой. Только об этом тебя и прошу. Скажи, что сможешь, и я больше не потревожу тебя. Научись снова любить и верить. Будь счастливой. Даже если без меня. — Без тебя теперь не получится, — ответила Рейвен с поблёскивающими слезами в глазах. — Это значит, что ты прощаешь меня? — с надежной спросила Луна. — Это значит, что я подумаю о том, чтобы простить тебя. — И как только Луна наполнилась искромётной радостью, девушка добавила: — Но это не значит, что мы снова вместе. — Да, да, конечно… спасибо.       Луна расплылась в искренней улыбке, и от счастья на её глазах накатились слёзы. Она испытала такое облегчение, словно бы её исцелили от многолетней боли. Она не верила собственному счастью, но очень хотела в него окончательно поверить. Теперь неважно уже ничего. Рейвен её простила! Это всё, что нужно. Потому Луна открыто сгорала от переполняемых её чувств, в то время как Рейвен всё это держала внутри себя под строгим контролем, но она отпустила боль. Луна видела это по её глазам.       Девушки вышли из больничной палаты. В тюрьме всё шло по старому распорядку, будто бы никакого пожара и не было. К Луне сразу же подошли Эхо и Эмори. Они радостно встретили девушку, словно бы совсем не замечая рядом стоящую Рейвен. — Какая же ты живучая, сова! — воскликнула Эмори. — Кажется, ей нужна новая кличка, — подметила Эхо. — Таракан? — шуточно спросила Луна. — Да. Очень тебе подходит! — А что здесь происходит? Всё как-то слишком спокойно для недавнего пожара. — Недавнего? Вообще-то год уже прошёл. Ты ничего не помнишь? — с изумлением спросила Эмори.       Луна с непониманием посмотрела на девушку и мгновенно напряглась. — Не слушай её. Она шутит, — объяснила ей Рейвен, точно так же, как тогда, когда знакомила её со своими подругами впервые. От ощущения дежавю у Луны даже пробежались мурашки по телу. — Конечно, шутит, — подтвердила Эхо. — Ведь всё это ты выдумала, и мы вообще впервые тебя видим.       Луна растянула губы в довольной улыбке и ответила: — Я бы не против была, если бы всё это оказалось выдумкой, и я бы могла начать заново. — На самом деле, сгорел только склад со швабрами и вёдрами, а он был немалой площади. Всё остальное осталось целым. Но начальник тюрьмы всё равно в полной пизде, ведь пожарная безопасность оказалась на нуле. При том что это был умышленный поджог одной из заключённых. Короче, ждите нового начальника. Хотя для нас мало что изменится. — Ну разве, что с пожарной безопасностью проблем не будет, и мы не сгорим, — добавила Эмори. — Зачем нам безопасность, когда у нас есть наша любимая таракашка? — отшутилась Эхо, взглянув на Луну, и Эмори рассмеялась. — Это не пожар, а поджог, — зацепилась Луна, не думая уже ни о чём другом. — Не выяснили кто это сделал? — Нет. Пока ещё ничего неизвестно. — Как-то это подозрительно всё. Дверь в мех. отделе была заперта снаружи, — произносила Луна, скорее даже, вслух самой себе. — Ты кстати в порядке? — всё-таки спросила Эхо у Рейвен, и та кивнула головой. — Эхо, Эмори... — заставила себя произнести Рейвен. — Простите меня. Я не должна была забивать на вас. Я была так ослеплена яростью. Кажется, я саму себя ненавидела и всё вокруг. Но вы этого не заслуживали. — Просто признай, что ты безмозглая импульсивная идиотка, — подсказала ей Эхо. — Я безмозглая импульсивная идиотка, — повторила девушка. — Вы простите меня? — Да куда ж тебя деть? — с напускным равнодушием произнесла Эхо и обняла подругу.       Рейвен крепко вцепилась в Эхо, совсем не пряча эмоций. Луна словно бы сбросила ещё один камень с души. Отношения Рейвен с подругами в последнее время очень тяготили её. И наблюдая их объятия, она наполнилась долгожданной неподдельной радостью. Но это состояние довольно быстро прервали мысли о поджоге. Луна была почти что уверена, что поджог был совершён из-за Рейвен. Механический цех был закрыт во время обеда, когда Рейвен решила не уходить на обед. Подожгли склад совсем рядом с ней. А значит кто-то в этой тюрьме желает смерти Рейвен. Потому Луна не может успокоиться и полноценно радоваться тому, что Рейвен больше не отвергает её.

***

      Как только заключённая зашла в душевую Луна пошла прямо за ней. Эта девушка по имени Анья, которая лежала вместе с Луной в одной палате, после нападения на неё в душевой. Анья тогда остро отзывалась о Рейвен, и Луна могла подумать только на неё. Всё-таки эта девушка кокнула даже своего бывшего, что ей стоит убить какую-то девчонку, которая ничего для неё не значит? — О, Луна, — отозвалась Анья, заметив девушку за собой.       Луна вместо приветствия впечатала девушку в кафельную стену и прижала её горло локтем. — Я знаю, что это ты устроила поджог! — с уверенностью заявила Луна, несмотря на то, что она не была настолько в этом уверена, насколько говорила об этом. Но так быстрее всё выяснить. — Эй! Ты кукухой поехала? С чего бы я этого делала? — Говори, как есть, Анья! Я не шучу с тобой. Если солжёшь мне, я тебя на кусочки разорву. — Полегче, дамочка. Я этого не делала. С чего ты взяла вообще? — довольно убедительно отрицала Анья. — Ты единственная, кто точила зуб на Рейвен. Ты хотела от неё избавится. — Я что похожа на самоубийцу или на сумасшедшую? Разжиться врагом в лице Лексы я точно не хочу. — А кто бы мог пойти против Лексы? — Да ни одна адекватная! Так что ищи отбитых на голову, а у меня с головой всё в порядке. Подумаешь, сказала пару неласковых фраз о Рейвен, уже готовы в убийцы записать! — возмутилась девушка.       Луна отпустила её и уже более мягко продолжила: — Извини. Просто ты и есть убийца. — Так это я своего мужика грохнула! Это другое совсем! Он козлина ещё та был. А Рейвен мне за что убивать? Мне вообще плевать с кем она там ебётся! — Мне нужно найти того, кому не плевать. — Только ты и Лекса, я так полагаю. Может Лекса сама психанула и решила спалить её к чертям. «Так не доставайся же ты никому», — с усмешкой предположила Анья. — Лекса, — произнесла Луна, кое о чём задумавшись. — Точно. — Ты что ебнулась? Я пошутила. Ты же не собираешься сейчас на Лексу с кулаками пойти, или тебе просто жить надоело? — Нет. Не надоело пока. Спасибо, — отрешённо ответила Луна и оставила девушку.       Луна вышла в холл и подошла к подругам. Рейвен была среди них. Луне было даже как-то непривычно вновь видеть её рядом с ними. Они сидели старым составом, только без Харпер. Такими она видела их вначале знакомства. Только теперь они до боли родные, словно вторая семья. И когда они все вместе — это счастье. Осталось лишь дождаться три года, и отправиться в пиццерию вместе с Харпер, как в самых красивых мечтах они себе рисуют. Пусть только так всё и будет. Главное сейчас устранить угрозу. Чтобы их мечты больше никто не мог разрушить. Чтобы больше никто не смел отнять у неё Рейвен. Ведь эта девушка — вымученное, вымоленное, заслуженное счастье Луны, и она никому её не отдаст. — Харпер мне написала: «Какого хрена вы там всё спалили сразу как я ушла? Я что не могу вас оставить немного без присмотра?» — делилась Эмори.       Девушки рассмеялись. А в глазах затаили лёгкую печаль из-за того, как сильно они скучают по подруге, и неимоверную радость, что даже сейчас она рядом, пусть даже лишь просто сообщением на телефон. Но они слышат её реплики и ощущают её присутствие. — Это так, — ответила Рейвен. — Скажи ей, что это она слишком горячо ушла. — О пожаре уже говорили в новостях? — спросила Луна. — Конечно. Уже начался нехилый скандал в СМИ по этому поводу. — Возможно, я помогу им найти поджигателя, — произнесла Луна и отправилась прямиком к Лексе. — Стой, Луна. Ты куда? — испугалась Рейвен и рванула за ней.       Луна подошла к Лексе, но перед ней встала Онтари и не пустила её ближе. — Пропусти её, — приказала Лекса.       Онтари послушно отошла в сторону и тогда Луна с уверенным видом подошла к Лексе почти что вплотную. — Рейвен закрыли специально. И поджог устроили, чтобы её убрать. Ты бы могла знать, кто это мог сделать? — Говори то, что знаешь ты, — холодно произнесла Лекса, затаив во взгляде готовность стрелять на поражение. — Это мог быть только кто-то из твоих.       Лекса задержала взгляд на Луне, обдумывая полученную информацию с её уст. А после она медленно повернула взгляд в сторону и пронзила им Онтари, словно бы уже знала где искать предателя. Она ничего не говорила. Но её взгляд делал это за неё. Он будто бы пронзал насквозь и дотла испепелял. Этот взгляд заставил бы испугаться любого. — Лекса, я всё объясню, — испуганно начала Онтари. — Подойди, — совсем хладнокровно позвала её Лекса.       Тогда Луна сделала несколько шагов дальше от Лексы, а Рейвен встала рядом за её спиной. — Посмотри сама, она уже очень давно сбивает тебя с пути, — начала объяснятся Онтари, подойдя к Лексе ближе. — Ничего, кроме мук она тебе не приносит. А тут она ещё собралась свалить из тюрьмы, и ты бы за ней пошла. Я не хотела тебя терять из-за неё. Ты нужна здесь. Нужна всем нам. — Ты ослушалась меня. Ты собиралась нанести вред самому дорогому мне человеку. Ты же знала, что она для меня значит. — Я ведь тоже что-то значу, ведь так? Я столько для тебя сделала! Я думаю о твоём благополучии. Она же только уничтожала тебя. — И потому ты решила, что можешь возложить на себя право решать за меня? — Прости меня, — искренне извинялась девушка. — Я была на эмоциях. Это было неправильно. Я готова искупить перед тобой вину и сделать всё, чтобы ты простила меня. — Я тебя прощаю, — ответила Лекса ледяным голосом и одарила девушку равнодушным взглядом.       Онтари слегка испуганно улыбнулась, не зная радоваться ей или ещё рано. В этот же момент Лекса одним быстрым движением руки вытащила заточку и полоснула ею по горлу Онтари. Из артерии девушки хлынула волна крови. Все вокруг запаниковали, а Луна и Рейвен застыли на месте от шока. Онтари рухнула на колени перед Лексой, а после и вовсе упала на пол у её ног.       Охранник подбежал к ним и схватил Лексу. Он одел ей наручники и стал выводить с места убийства. Но проходя мимо Луны и Рейвен, она резко затормозила, и охранник вместе с ней остановился. Она была настолько влиятельна здесь, что даже не все из охраны решались ей противоречить. Лекса посмотрела напоследок на Рейвен с той теплотой, с которой она смотрит только на неё. Весь её ледяной ужасающий вид мгновенно перевоплощался в тот момент, когда перед глазами стояла Рейвен. Этот бесконечно любящий взгляд был сильнее любых слов. Он отображал всю мощность любви, на которую только способен был человек.       После чего, Лекса перевела взгляд на Луну и произнесла: — Только попробуй когда-нибудь ещё раз сказать, что она тебе не нужна. — Никогда, — уверенно ответила Луна.       Лекса опустила взгляд и гордо пошла вперёд, а охранник позади неё шёл словно бы для красоты, чтобы всё было по правилам. Как только Лекса покинула холл, за Онтари пришли мед. работники и унесли тело, а буквально через пару минут все стали расходится, и кто-то даже первым прервал тишину. Всё быстро вернулось в прежнее состояние, будто бы ничего не произошло.

Глава 13.2. Круг назад.

      В этом городе Джон был рождён. Он очень редко покидал его пределы. Он жил здесь на протяжении двадцати лет, даже не думая раньше покинуть это место. Теперь он выехал из города, оставляя его позади, с каждой минутой всё больше отдаляясь от него. Джон не верил, что он это сделал. Казалось бы, такая простота — взять и свалить. Но это было чем-то неосуществимым для него. Теперь он это осуществил. Он уехал. Оставляя всех, кого знал, в прошлом. Всех, кого любил и ненавидел. Полное обнуление. Теперь у Джона нет друзей и нет любимых. У него нет прошлого. И от этого ему стало намного легче. До его осознания дошло, что он больше никогда не увидит Беллами, и от этого стало так легко. Он больше не будет думать о нём по ночам, в ожидании, вдруг тот приедет к нему хотя бы на час. Он не будет истязаться раздирающим в клочья одиночеством каждый раз после его ухода. Он не будет видеть его равнодушия. Не услышит больше: «Ты пока не нужен». Он не ранит Джона, не убьёт. Джон свободен. И не будет больше ломать себя пустыми надеждами. Он не будет больше топтаться у высоченных стен своей мечты, он просто уйдёт в другую сторону, где этой мечты нет. Где пустота. Уж лучше так, чем бесконечная боль. Уж лучше полноценное одиночество, чем Беллами.       В голове было лишь полное непонимание, что делать дальше. Джон наверняка знал лишь одно — любить он больше не хотел. Никого. Да и вряд ли он смог бы. Беллами плотно засел в его сердце и вряд ли скоро покинет своё законное место. Джон с сожалением понимал, что он не сможет совсем не вспоминать. Он будет свыкаться и терпеть. Всё, как обычно, только теперь его больше не обманут. Больше не будет этих скачков из света во тьму. Джон привыкнет к боли быстрее, когда она станет монотонной. По крайней мере, он надеялся, что так оно и будет. Раньше он считал иначе. Но он пережил самый болезненный удар, после которого не смог оправиться, потому готов бежать хоть в бездну, только бы от Беллами подальше.       Джон решил для себя, что не станет больше ни к кому привязываться. Ну их всех нахер. Даже если Джон не достоин того, чтобы его любили, то пускай это будет хотя бы взаимно. Получается, он сдался. Он стал таким же, как и все. Вернее, его сделала таким система. Видимо, Диксон ошибался на его счёт и слишком переоценил его стойкость. Как же паршиво осознавать, что Диксон больше всех думал о Джоне. Получается, Джона смог оценить только психопат с маниакальными наклонностями. Видно, Джон всё это время искал не в той стороне. Нарколыги, убийцы и психопаты — это его. Хотя, как будто Беллами далеко от них ушёл. Они с Диксоном очень похожи. Только одному было похуй на Джона, а другому слишком не похуй, что даже перебор. Джон засомневался, что люди вообще умеют адекватно друг друга оценивать. Хотя он вспомнил поцелуй Атома и Октавии у костра. Сколько надежды и теплоты подарил тот поцелуй Джону. Парень тогда увидел мир совсем другим. Искренним и полным любви. К сожалению, но и эту прекрасную сказку настиг ужасающий конец. В какую тогда вообще справедливость можно верить? Если даже такая чистая любовь оказалась ненужной миру, убитой из-за того, что Атом был слишком добр ко всем. Можно ли тогда верить в силу любви, в духовность, в чистоту умыслов, в добро? Что это всё? Что оно значит, когда уступает место жестокости и безразличию?       Смех. Это всё вызывает дикий безумный смех. Оскал вытянутый до боли и растяжения. Это всё, что хочется выдать в ответ на это миру. Кто придумал справедливость? Кто в неё верит? Это такая же иллюзия. Как и всё вокруг. Люди привыкли жить в вечном самообмане, и они не хотят из него выходить. Они думают, что вещи заменят людей, а секс заменит любовь. Они думают, когда они не одни, они не одиноки. Джон был всегда одинок, даже когда был рядом с кем-то. Он не любил вещи, у него не было ничего ценного. И он любил одного человека за всю свою жизнь до безрассудства. Эта любовь заменяла ему всё. И именно она сделала его ещё более одиноким, чем он когда-либо был. Пришла пора перестать себя обманывать. Один, так один. Если Джон одинок, то это потому что рядом с ним никого нет. И потому не нужно вечно искать ответы и копаться в себе. Всё просто и ясно. Не нужна надежда, не нужны причины, и объяснения не нужны. Теперь ни в чём нет смысла. Как и раньше. Только теперь понятно почему.       Мимо него проносились зелёные поля и деревья. Этот вид предавал всё больше ощущения свободы. И в этот раз не иллюзорного. Мёрфи понимает, что это не иллюзия, и поэтому всё по-другому. Пускай он не счастлив сейчас, но этот момент всё равно особенный. Потому что Джон впервые чувствует себя свободным по-настоящему. Это чувство оказалось не таким прекрасным, каким ему всегда представлялось. Потому что слишком многое ему пришлось потерять, и многое отпустить. Свобода — это когда ничего тебя больше не держит, никому ты больше не обязан, и тебе никто. Свобода — это родная сестра отчаянию. На самом деле, никто не хочет быть полностью свободным. Так что люди и в этом себя вечно обманывают.       От дороги Джона отвлёк сигнал другой машины, который сразу же привлёк его внимание. И Джон охренел в эту же секунду. Прямо за ним ехал Беллами и просил остановиться. Спокойное состояние Джона мгновенно улетучилось и уступило резкому отрицанию всего происходящего. Джон даже вслух выкрикнул: «Нет! Иди нахуй!», хоть этот крик и не покинул пределы салона его машины. Джон не собирался останавливаться. Он лишь прибавил газу, чтобы всем видом показать Блейку, что не желает с ним больше говорить. Но разве Беллами бы это остановило?       Блейк тоже увеличил скорость, и даже стал обгонять автомобиль Джона. Мёрфи не понимал, чего тот пытается добиться. Но он даже больше не смотрел в его сторону, только на дорогу впереди себя. В этот момент было сложно сдерживать эмоции, но Джон не хотел вытаскивать их наружу, не хотел больше показывать себя Блейку. Всё, что он хотел, так это исчезнуть. Но ему не дают даже этого. Каким только образом он смог найти его? Как? У Джона маячок что ли встроен в голову?       Автомобиль Беллами обогнал его и поехал вперёд. Джон всё ещё никак не мог понять, чего тот добивается, потому стал нервничать ещё сильнее. Потому что от Беллами можно ожидать всё, что угодно. Совсем внезапно автомобиль Беллами сворачивает в его сторону и перекрывает дорогу. Джон резко бьёт по тормозам, но всё-таки врезается в его машину, хоть и не сильно. После столкновения он сидел несколько секунд, не зная даже о чём думать в этот момент. Он просто был шокирован наглостью и безрассудностью Беллами. Он, конечно, хорошо знал Блейка, знал его непреодолимую напористость, но чтобы настолько, он не ожидал. Беллами вышел на дорогу и смотрел на Джона. И тогда парню пришлось выйти тоже. Ему вновь не оставили выбора. — Что ты творишь? — разъярённо спросил Джон. — Нам нужно поговорить. — Ты совсем ебанулся? Хотя о чём я спрашиваю?! Так и есть! Тебе надо поговорить, и ты сносишь меня с дороги! Если тебе что-то нужно, ты не видишь препятствий. Даже чужая жизнь для тебя не в счёт! Тебе плевать, что я не хочу говорить с тобой, что я пытаюсь избавиться от этого дерьма, которое и так слишком долго терпел! Ты пришёл, чтобы вернуть меня и заставить хлебнуть его снова, просто потому что тебе этого хочется, тебе так будет комфортно! — Просто дай мне сказать, — попытался втиснуться в этот поток злости Беллами. — Нет! Я уже достаточно наслушался! Теперь я говорю! Я больше не могу в этом участвовать и крутиться вокруг твоего эгоизма, так словно бы кроме него ничего прекраснее в мире нет. Так что отвали от меня, Беллами! Катись домой, трахни Кларк, чтобы тебе полегчало, и благополучно забудь обо мне! Забудь всё, что я для тебя сделал, и то, что сказал тебе. Я сожалею, что позволил тебе стать важной частью моей жизни. Я ненавижу себя за то, что люблю тебя. И я убью это чувство, вместе с собой, если потребуется, но я это сделаю. Я больше не стану играть в твои игры. — Нет! Нет! Не говори так, — жалобно выпросил Беллами. — Не произноси эти слова. Я не могу снова их слышать.       Джон хорошо помнил, как Октавия ему сказала тоже самое. «Я ненавижу себя за то, что люблю тебя. И я убью это чувство, вместе с собой, если потребуется». Он видел, какую боль эти слова тогда ему причинили, от части поэтому, Джон произнёс именно их. И потому что сам ощутил всё то же самое, что она говорила. Однажды эта девушка сказала ему: «Скоро ты окажешься на моём месте. И ты поймешь меня, как никто другой. Ты заговоришь моими словами, вот увидишь». Как она могла об этом знать? Как она могла быть настолько права? — А я не могу больше слышать тебя, и видеть тебя, знать вообще, что ты существуешь. Я об одном тебя прошу. О последнем одолжении. Оставь меня в покое, Беллами. — Прости, не смогу. Я так много потерял. Я не могу потерять ещё и тебя. — Ты сейчас издеваешься надо мной? — со злостью воскликнул Джон, не веря ни в единое его слово. — Я не издеваюсь, — опровергал Беллами. — Я сейчас честен с тобой как никогда. Ты мне нужен, Джон. Прошу, не уходи, не сбегай от меня. Только не ты. — Ага, конечно. Сегодня я тебе нужен, а завтра уже буду не нужен. Я знаю эту схему, пережил её уже много раз. Ты просто боишься остаться один. А я больше нет. Я всегда был один. В то время, когда ты всегда был кому-то нужен. Ты к этому привык. Привык, что с тобой всегда есть кто-то рядом, и этот кто-то боготворит тебя. А тут тебя все бросили. И ты в шоке. Ты не знаешь, что делать. Тогда ты вспомнил, что существует дурачок Джон, который всё стерпит и выдержит. Можно его послать нахер, а потом снова вернуть. Можно вообще не париться по поводу того, что он человек. Ты боишься лишиться именно этого, а не меня. — Дело не в том, кому нужен я, а в том, кто нужен мне. Я никого не любил. Мне нужны были только сестра и мой единственный друг — Атом. Я никого не боялся лишиться. Все девушки, с которым я был, и прочие друзья не имели такой ценности. Для этого я сам уничтожал их значимость ещё на корню её зарождения. Ведь так безопасно. Так стабильно. И так меня нельзя было уничтожить. Но в итоге я облажался с этой тактикой. Что-то пошло не так, и я впервые в жизни так боюсь лишиться другого человека. — Это чертовски умилительно, — со злостью и сарказмом произнёс Джон. — Ты молодец, конечно! Никто с этим не спорит. Всё так расставил аккуратно по полочкам в своей жизни. Сам решал, кто важен, а кто — просто пыль под ногами. Ты так прикольно это придумал. Кто бы ещё догадался, что так можно? А так да, ты ведь в безопасности, в случае чего, ведь есть кого пустить на пушечное мясо. Можно пользоваться человеком до самого его конца. Можно даже подарить ему немного надежды, чтобы он не сдох раньше времени. Так сказать, немного подкормить. А потом в нужный момент сбросить со счетов, и никакой ответственности. Зато ты в безопасности. — Перестань, — попытался остановить его Беллами, но Джон не замолчал. — А ты хоть знаешь, что пришлось пережить мне, пока ты носился со своей безопасностью? — ещё эмоциональнее выкрикнул Джон. — Не знаю. К сожалению, я не знаю этого, и никогда даже не пытался. Но я хочу это узнать, если ты только предоставишь мне такую возможность. Я осознаю лишь то, что тебе пришлось пережить много боли из-за меня, и понимаю от чего ты бежишь сейчас. Я понимаю тебя лучше, чем ты думаешь. Я хочу всё исправить. Ты занял все мои мысли. После того, как ты пришёл ко мне домой и высказал всё, что с тобой происходит, только тогда я начал смотреть на тебя совсем по-другому. Я так хотел найти того, кто подставил Луну. Я был уверен, что разорву его на части за неё. Но когда узнал, что это сделал ты, и при каких обстоятельствах это произошло, у меня была слишком противоречивая реакция. Я не был готов отдавать тебя в тюрьму, просто не знал, как ещё я должен был помочь Луне. Но я не хотел тебя туда везти. Уж точно не хотел тебя уничтожать. — И что ты теперь ждёшь? Ты думаешь, что этого достаточно? Думаешь, ты просто скажешь, что тебе жаль, и снова можно будет мной манипулировать, как тебе вздумается? — Я больше не собираюсь решать за тебя. Ты должен сделать этот выбор. И сделать его не головой, а сердцем. Так как этот выбор определит всю твою и мою дальнейшую жизнь. Ты можешь поддаться страху и здравому рассудку, который говорит тебе: «Не верю». Но тогда неизвестно, сколько ещё тебе придётся сражаться с болью, и получиться ли её одолеть. Или же ты можешь рискнуть и довериться мне, позволить мне войти в твою жизнь заново и сделать всё, чтобы помочь тебе преодолеть всё то, что так сочится и болит. Только тебе это решать. Я не стану тебя ни к чему принуждать, несмотря даже на то, что моё будущее теперь зависит от твоего решения. — Чёрт возьми, это же очередная манипуляция! — непреклонно опровергал Джон. — Ты говоришь, что предоставляешь мне выбор, чтобы я поверил в это, и сделал его в твою пользу. На самом деле, выбора не существует. Ты просто хочешь, чтобы я думал, будто бы он есть. — Может быть, я действительно это делаю, — с убедительной искренностью оправдывался Беллами. — Но это не специально, не осознанно. Это лишь от того, что я не хочу, чтобы ты уезжал! Я пытаюсь всеми способами тебя остановить, потому что впервые в жизни я так не готов кого-то отпускать! Неужели это так плохо? — Ты даже сейчас создаёшь иллюзию моей свободы, моего выбора, — уже более спокойно ответил Мёрфи. — Что я тогда могу ожидать от тебя в дальнейшем? Ты не способен измениться. — Ты можешь мне в этом помочь. Я даю на это своё согласие. Я готов меняться ради тебя.       Взгляд Беллами был настолько чист и правдив, что не верить ему было просто нельзя. Но Джон больше не собирался на это вестись. Ему было до дикости тяжело на сердце, до безрассудства больно, но он понимал, что это всё равно неизбежно. Его боль останется с ним навсегда, если вновь пустить в свою жизнь Блейка, если вновь начать ему верить. Джон с таким трудом вырвался из этой трясины не для того, чтобы вернуться в неё обратно и снова в ней тонуть. — А я не готов больше вновь оказаться ненужным, не готов быть забытым, выгнанным, настолько неважным. Не готов ждать за шторкой в ванной, пока ты натрахаешься. Не готов тратить на тебя свою жизнь, а взамен получать только усилившееся одиночество и пустоту. Я устал быть никем. Я устал от тебя. Мне больше ничего от тебя не нужно. Заведи себе девушку и не люби её дальше, как тебе это нравится. Заведи любовницу и тоже не люби её. А если хочешь что-то изменить, то меняй. Но всё это уже без меня, ладно?       Джон сел обратно в свою машину, оставив Беллами стоять на дороге. Тот больше не пытался ничего сделать, он просто стоял и смиренно смотрел в сторону парня. Как только Джон сел в машину, он понял, что не может заставить себя нажать на газ. Он снова почувствовал ту же беспомощность, какую чувствовал всегда, когда Беллами не позволял ему уйти. Джон снова дал слабину. Его прежняя настойчивая готовность к побегу растворилась в воздухе. И от этого его стянуло от боли настолько, что держать её в себе не получалось. Он просто сидел и глотал слёзы, и больше ничего не мог сделать. Он чертовски себя ненавидел за это. И снова себя — не Беллами. На Беллами, как и всегда, ненависти не хватило. Хотя именно он остановил Джона на полном ходу, и теперь Джон не мог так же уверенно убегать от него.       Беллами прождал с пару минут, и видя то, что Джон не уезжает, он сел к тому в машину на переднее сидение. Даже в тот момент, когда Беллами на него смотрел, Мёрфи не пытался скрыть свои истинные эмоции. Да и не смог бы. Он был снова слишком сломлен для этого. — Поехали тогда вместе, хочешь? — предложил Беллами. — Я оставлю своё прошлое здесь, как и ты. И там за горизонтом начнётся совсем другая жизнь. — У меня не начнётся, — спокойно опроверг Джон усталым голосом. — Я пытаюсь сбежать только от тебя. Там, где ты, там боль. Поэтому мне нет смысла куда-то уезжать, если ты останешься со мной. — Потому что сейчас ты не оставляешь мне шанса доказать тебе обратное. — Да, я не хочу больше давать тебе шанс ещё раз меня уничтожить. Ты был прав тогда, ты и вправду демон. Это я был слеп, принимая тебя за человека, который просто заблудился. Ты обречён. И рядом с тобой я тоже обречён. — Ты сейчас говоришь то, что на самом деле не думаешь. Ты что, стал мной?       Джон всегда надеялся, что это именно так. Что Беллами на самом деле не тот, за кого себя выдаёт. Надеялся, что это не он сам по себе малодушен, что он просто прячется за толстой кожей, ведь однажды кто-то ему причинил сильную боль. Джон и сам ведь знает, как это бывает. Но в последнее время он стал всё больше сомневаться в этом. Что, если это его суть? А даже если нет, Джон просто не верил в то, что Беллами когда-нибудь будет относится к нему иначе. — Я ничуть не лучше тебя, — признался Джон. — Наше отличие лишь в том, что я лгал, когда говорил тебе, что ты мне безразличен, а ты наоборот. — А теперь я говорю честно. Ты мне нужен. Очень. — Серьёзно? — со злой усмешкой произнёс парень. — А что подтвердит твою честность? — Я сейчас здесь. Это подтверждение. — Это подтверждение лишь того, что ты трус, и ты боишься остаться один. — И я признаю это, — уверенно заявил Беллами, смотря на парня, который во время этого разговора в машине ни разу не взглянул ему в глаза. — Да, я боюсь остаться без тебя. Да, когда я остаюсь один, у меня пропадает мотивация жить. Я признаю, что я ошибся, я был к тебе несправедлив. Да, я кретин. И останусь таким, если ты покинешь меня. Без тебя я останусь таким навсегда. — Это уже твои проблемы, — равнодушно ответил Джон, запирая внутри свои чувства к нему, держа свою любовь на коротком поводке, не давая ей сорваться наружу. — А как же твои? Или ты хочешь сказать, что твоя жизнь станет прекрасной, как ты уедешь за пределы этого города? Ты реально надеешься от себя убежать? — Не от себя, а от тебя. — А это уже ни одно и то же? — Так я хотя бы буду в безопасности. — Безопасность — это полная хрень! — возразил Блейк. — Она вообще никого не сделала счастливым! — Ты тоже, — сухо отбил Мёрфи. — Джон, я постоянно пекусь о своей эмоциональной безопасности и посмотри, что стало со мной. Я превращаюсь в робота по щелчку пальцев. С корнем вырываю из себя любовь даже к собственной сестре, когда это необходимо. И ты думаешь, это сделало меня счастливым? Я счастливым не был уже 4 года как точно. Ни одного блядского дня! Я словно бы принимал обезболивающие таблетки, которые блокировали все мои эмоции, а впоследствии и мою жизнь. И я всегда считал, что это правильно, что это меня спасает. И чёрт возьми, если бы ты в моей жизни не появился, я бы думал так всегда! Ты сделал для меня очень много, теперь позволь и мне что-то сделать для тебя. Я искренне этого хочу. Я хочу проснуться завтрашним утром и увидеть тебя рядом. Я не хочу, чтобы рядом был кто-то другой. А ты ответь мне честно. Только без притворства. Ты вправду хочешь завтра проснуться и увидеть рядом с собой пустоту?       Сердце Джона сжалось с новой силой от подступающей боли из-за этих слов. Беллами умеет ранить даже тёплыми словами. Потому что в них до безумия хочется верить, но это так сложно сделать. — Ты думаешь, меня это пугает? Я видел это каждое утро, — ответил Джон. — И ты хочешь, чтобы завтра было таким же, как и всегда?       Джон снова почувствовал себя проигравшим. Но он ведь знал, что так с Беллами будет всегда. Джон даже свалить от него не может, если Блейк на это не согласен. Джон был готов. Правда готов. А теперь ему будто бы руки и ноги переломали, и он не может сдвинуться с мёртвой точки. Опять. Джон так надеялся, что это уже закончилось, что ему больше никогда не придётся чувствовать себя таким слабым рядом с ним. Но в который раз парень понимает, что он так же ничего не решает. Пока в Джоне всё ещё живут эти проклятые чувства, от него не спастись.

***

      Дорогу назад Джон даже не замечал. Он лишь беспрестанно думал о своей никчёмности. Он чувствовал это снова. Словно бы ничего не изменилось. Словно бы Джон не сделал тяжелейший шаг вперёд. Его вернули назад. Сколько бы он не пытался что-то изменить, его ситуация остаётся неизменной. И сколько бы Джон не ругал себя за слабость, он всё равно снова и снова поддаётся Беллами. И вроде бы Джон столько пережил, стольким противостоял, но он всё так же беспомощен, как только на его пути оказывается Беллами.       Что ему теперь остаётся? Вернуться назад и продолжать тянуть эту мучительную историю дальше? Неужели ничего не изменится? Довериться Беллами он больше не может. Он знает, что на самом деле, всё будет вовсе не так, как Беллами об этом красноречиво вещает. Джон теперь слишком хорошо его знает. И всё, что парень может от него ожидать, так это то, что тот однажды окончательно добьёт его. И несмотря на это, Джон всё-таки снова возвращается домой. Он даже не думает о последствиях, а только испытывает самую тяжелейшую безысходность.       Кое-что всё же изменится. Джон больше не способен на веру. Он больше не станет надеется и ждать чего-то лучшего в своей жизни. От того ему тяжелее, чем было когда-то раньше. Он теперь полностью уверен, что он не нужен. Для чего он тогда? Чтобы снова делать чью-то жизнь лучше? Не свою, а чью-то. За счёт своих жизненных сил он будет поддерживать Беллами, чтобы тому не было слишком плохо и одиноко. В ответ он не будет получать ничего. Зато он так быстрее выдохнется. Это Джон уже готов считать за плюс. Хоть какое-то разнообразие в жизни случится.       Беллами привёз Джона к себе домой. Мёрфи не рад был снова видеть эти стены. Слишком много они видели, слишком много помнят. Зачем только Джон доверил им свои тайны? Стены надёжнее, чем люди. Они молчат, но не имея голоса они всё равно постоянно напоминают о случившимся. События цепляются за стены и оставляют отчётливый отпечаток, что впоследствии люди называют память. Обычный рефлекс. Такой же, когда видишь море и уже почти ощущаешь, как твоё лицо обдувается приятным морским ветерком. Такой как, видишь Беллами и ощущаешь, как хочется сдохнуть.       Джон устало рухнул на кровать. Из него будто бы вытянули всё живое. Казалось, что даже сердцебиение стало намного реже. Он ничего абсолютно не хотел. Осталось только продержаться до утра. Вдруг утром будет немного легче. Потому что с утра до вечера Джон будет снова совершать побег от себя, как делал это и раньше. А ночью ему от себя не сбежать. Он остаётся один. Теперь вне зависимости от того, будет ли Беллами рядом или нет.       Блейк лёг на постель рядом с Джоном. Он ничего не сказал и даже не касался. Джону даже стало как-то не по себе от того, что тот просто лёг спать рядом с ним. Он привык, что Беллами от него получает то, что ему нужно, а после покидает его. По-другому никогда не было. Пусть он и оставлял Джона рядом с собой пару раз на ночь, но он всё равно будто бы покидал его, сразу после того как кончил. — Мы будем просто спать? — задал вопрос Джон. — Мне кажется, что ты очень вымотан. Поэтому да. Тебе надо просто поспать. — А тебе? — Мне тоже. А что не так? — Просто непривычно. — Думаю, тебе скоро ко многому придётся привыкнуть, — с прозрачной улыбкой ответил Беллами. — Ты что-то решил поменять? — Да. Всё. — А мне обязательно в этом участвовать? — Обязательно. — Я хоть ничего хорошего от тебя уже и не жду, — признался Джон. — Но давай тогда впредь договоримся об одном. Не произноси вслух то, во что сам не веришь. Ты можешь лгать себе сколько угодно, но больше не ври мне. А если ты не согласен, то тогда зачем я здесь? Пойми уже наконец, что ты не спрячешься от себя в ком-то другом. И твоя ложь тебя не спасёт. Если ты не готов расстаться с ней, то добивай самого себя — пожалуйста. Но никто другой не должен страдать от этого. Я тоже не должен. Осмелюсь напомнить, что я живой вроде как ещё. — Джон, — мягко произнёс Беллами и взял его руку в свою, от чего парень дрогнул.       Блейк впервые берёт его руку. Впервые за всё то время, что они вообще знакомы. У них был секс, где только можно и как только можно. Но чтобы Беллами просто взял его руку, это что-то из ряда вон выходящее в их отношениях. Это был словно сбой в системе. Джону было болезненно, но в то же время, так необходимо это прикосновение. — Я предавал твоё доверие. Я пренебрегал тобой. Воспринимал всё то, что ты для меня делал как должное. Считал, что просто могу тебя использовать. Относился, грубо говоря, как к предмету обихода. Видишь? Я признаю это теперь. Это именно то, что я собираюсь поменять. И первым делом я хочу спросить тебя. Ты готов жить со мной в одном доме?       Этот вопрос Джона выбил из пространства и времени. Он даже посмотрел Блейку в глаза, хотя до этого он смотрел в потолок, игнорируя направленный на него взгляд. — Что-то мне подсказывает, Луна будет против, — язвительно произнёс Джон. — Мы расстались, — беспристрастно ответил Беллами. — Мою смерть мне простили не все. — Жалеешь? — Уже нет. Вся эта игра, которую организовал Диксон, многое изменила и расставила все точки над И. Она показала, кого нужно подпустить ближе, а кого отпустить.       Джон больше был не подкупен. Беллами произносил слова, о которых раньше Джон мог только мечтать. Раньше он бы воспламенился как спичка, он был бы вне себя от счастья, он бы задохнулся им. Сейчас Джон не допускает эти чувства. Он пытается не реагировать, уговаривает себя не верить этому. Конечно же, эти слова имеют над ним силу, но теперь Джон умеет обороняться.       На самом деле, было не очень приятно только сейчас узнать о том, что Беллами с Луной расстались. За столько дней Беллами не нашёл времени сказать об этом. А может он даже не собирался говорить. Ведь для Джона ничего бы не изменилось в тот момент. Когда Беллами расстался с Луной, он не планировал что-то менять в отношении Джона, поэтому даже не посчитал нужным его известить. Просто в один момент Джон бы узнал, что вместо Луны теперь Кларк. Вот, что его могло ожидать. А может ещё ждёт. Потому что Блейку доверия нет. Джон отчаялся окончательно и больше не верит ничему хорошему, что происходит в его жизни. Возможно, ему будет проще никогда не вылазить из пиздеца, чем периодически окунаться туда всё глубже, после долгожданного мимолётного глотка свежего воздуха. — Меня эта игра тоже изменила, — признался Джон. — Ты больше не получишь в моём лице того дрожащего от страха придурка, который боялся тебя потерять, который слепо тебе доверял и терпел все твои выходки. — Это хорошо. Я буду рад этому, — искренне заявил Беллами, но Джон всё равно взглянут на него несколько недоверчиво. — Я не хочу больше, чтобы ты таким был. Я надеюсь, начать всё с чистого листа. Я знаю, что ничего не будет забыто. То, что случилось, не стереть так легко из памяти. Но мы можем перевернуть эту страницу и больше не совершать прежних ошибок. Это то, чего я хочу для нас обоих. — Ты хотел перевернуть эту страницу с Кларк, — высказал Джон, не сумев больше держать это в себе, потому что его недоверие силком выталкивало из него эти слова. — Я хотел, — признался Беллами. — До того момента, пока ты не пришёл и не сказал, что ненавидишь меня. Тогда я понял, что тоже ненавижу себя. И если я выберу Кларк, то эта история будет продолжаться бесконечно. Только с тобой я смогу повлиять на ход событий жизни, изменить свой путь и прийти к чему-то настоящему. Ты открыл мне глаза, и теперь я хочу всегда держать их открытыми. Признаться честно, со мной это происходит впервые. Мне сейчас тоже страшно. Страшно снова сделать что-то не так. Я боюсь даже твоих чувств, потому что от меня многое зависит. А я уже разбивал людей. И не хочу разбить тебя. — Ты просто снова собрался делать свою жизнь лучше за счёт моей? — Нет. Я собрался как раз-таки менять твою жизнь к лучшему. Всё, что будет в моих силах. Изменение моей жизни уже будет как следствие. Потому что мы теперь взаимосвязаны. Не будет больше так, что одному плохо, а другому хорошо. Обоим плохо и обоим хорошо. — Ты же помнишь, я просил тебя не произносить вслух того, в чём сам не уверен? — с сомнением спросил Джон. — Да я помню. А ты когда начнёшь отвечать на мои вопросы? — с лёгкой улыбкой спросил Беллами и приподнялся на локте над парнем. — На какие? — Ты согласен жить со мной?       У Беллами даже блеснули глаза, сквозь его уставший вид. Он и вправду этого хотел. Он выглядел так, будто бы всё, что он сказал — правда. Хоть Джон не позволяет себе ему верить, но он всё равно не может уйти от Беллами. Так какой тогда смысл отстраняться от него и закрываться? Беллами никогда не говорил ничего подобного. Так может стоит решиться сделать шаг навстречу? Было бы это так просто. Джона сковывает страх снова стать зависимым от него, превратится в его марионетку, снова любить его так же слепо. Но в то же время, Джон смотрит на его лицо, на его вновь игривый взгляд и губы, которые так близко, и он снова теряет какие-либо остатки сил к сопротивлению. Джон аккуратно хватает губы парня своими, снова чувствуя их вкус и растворяясь по крупицам от ощущений. Но Беллами прерывает поцелуй и возникает: — Не уходи от ответа, Джон. — Да, да, я буду с тобой жить. Буду ждать, пока ты меня добьёшь окончательно. В твоём доме тебе это всё-таки сподручнее будет. — Спасибо за доверие, — искренне произнёс парень и вернул задолжавший поцелуй.       Джон чувствовал только свою беспомощность перед Беллами. Он хотел бы верить, что всё теперь будет по-другому, но пока не мог. Спустя два года сплошных мучений, страхов, недоверия и одиночества сложно так сразу начать верить, что в один момент всё изменится. Джон тупо привык к тому, что он не нужен. Это как если бы его на протяжении двух лет каждый раз при встрече били бы по голове, а потом в один момент прекратили это делать, Джон бы не перестал ждать удара. Невзирая на улыбку и теплоту слов, он бы всё равно ждал удара. Это тот же рефлекс. Никуда от этого не деться. Потому ему так больно не верить в то, во что он всем сердцем хотел бы поверить. Беллами обещает, что будет рядом, а Джону хочется плакать. Хочется спрятаться от него и закрыться. Потому что Джон так и не прекратил ждать удара по голове, который получал до этого каждый грёбанный день. Вот она — безысходность. Когда желаемое стало реальностью, оно принесло только страх и горечь, а не то счастье, на которое Джон всегда надеялся. А ведь он угробил столько сил и эмоций на эти желания, столько надежд в них вложил. За зря, получается. Ведь в итоге это не сделало его счастливым.       Но изменить это он уже не сможет. Джон рассчитывал, что освободиться, но он лежит сейчас в одной постели с Беллами и думает о том, что завтра он проснётся не один. Что будет с «завтра», и стоит ли оно того, чтобы быть — неизвестно. Только деваться-то всё равно уже некуда. Джон дал своё согласие, а значит вновь отдал своё сердце на растерзание. Неважно, будет ли Джон доверять Беллами или нет, итог будет всё равно один, если тот не сдержит слово. Остаётся лишь поддаться своей слабости. Недолго Джон смог от неё бежать. Его так внезапно остановили и развернули назад. Теперь он вновь лежит в постели «нелюбимого». Теперь он вновь «не надеется» на лучшее. Всё начинается сначала. По кругу. Второй раз.

Глава 13.3. Путь к свету.

      Мягкие тени веток зацветшей сирени неосторожно падали через окно и свободно танцевали по лицу спящего парня, не боясь разбудить его своим движением. Беллами обычно не просыпался так рано, только когда ему нужно было на работу. Но сегодня он долго спать не смог. И покинуть тёплую постель, в которой спит Джон, тоже не смог. Этот парень — словно подарок судьбы. Непонятно только за какие заслуги. Он мог бы исчезнуть из жизни Беллами и никогда больше не появиться в ней, о чём и подумать теперь страшно. Но он здесь. Снова рядом. Так сладко спит, что будить не хочется никогда. А на душе вновь воцарилось состояние покоя и умиротворения. Почему Беллами всегда чувствовал себя так комфортно рядом с Джоном, как ни с кем другим? Беллами сейчас основательно задумался над этим вопросом. Он всегда думал, что это от того, что он ничего Джону не должен, что с ним легко, потому что нет обязательств. Но сейчас они появились. Беллами понял, что должен Джону до гробовой доски, но ощущения лёгкости никуда не делось. Пока Беллами не мог разгадать этой тайны. У него было лишь одно предположение: никто не относился к нему с такой же беззаветной самоотверженной искренностью, как Джон, и это чувствовалась им подсознательно, даже когда он об этом не знал.       Тяжесть этого мира и даже собственная ожесточённость Блейка испарялась в воздухе при одном только взгляде на Джона. Он меняет всё вокруг. Делает мир светлее и чище. Беллами видит это в нём только сейчас. А ведь раньше он не замечал, не знал об этом, и всё думал, что же в Джоне такого необычного, чем он выделяется среди толпы. Беллами раньше не полагался на внутренние ощущение. Он замечал только физику. Всё, что видели его глаза, что чувствовали его руки. Беллами и позабыл какого это — чувствовать людей. Он был закрыт за толстыми стенами и не хотел никого пускать за их пределы. Пока не понял, что всё это время он делал хуже только самому себе.       Издалека послышался звонок в дверь. Беллами напрягся, так как не ожидал бы никого увидеть у своего порога в пол седьмого утра. Он аккуратно поцеловал Джона в висок напоследок, как будто делает это в последний раз. В связи с недавними событиями он готов ко всему. Даже внезапно умереть в самое неподходящее время.       Беллами спустился вниз, накинув на себя только штаны. Он открыл дверь и увидел перед собой того, кого точно не ждал бы в любое время суток. — Ты спал? — спросила Октавия. — В 6:30 утра? Нет, — саркастично произнёс парень. — Можно мне зайти? — Конечно.       Беллами впустил её в дом. Сам он был удивлён её визиту, хоть и виду не подавал. Но ещё больше его интересовала причина столь раннего визита. Что могло бы заставить её покинуть палату Атома? Так далеко она от него ещё не отходила.       Девушка зашла внутрь, но не решалась заговорить. Она, как и всегда, выглядела подавленной, только в этот раз в ней что-то изменилось. Она пришла с новостями, но видимо не совсем радостными. Или что ещё могло произойти? Хоть Беллами уже стали волновать эти вопросы, торопить девушку заговорить он и не пытался. — Атом очнулся, — произнесла Октавия.       Беллами прямо буквально почувствовал, как с души свалился тяжеленный камень. Его друг жив. Словно услышал мольбы Беллами и вернулся к нему. Только от чего-то Октавия выглядела слишком безрадостно для такой хорошей новости. — Он как очнулся, первое, что сказал мне… — продолжила рассказывать девушка. — Он предложил стать его женой.       Октавия подняла на него взгляд, наполненный растерянностью, болью и слезами. — Я не заслуживаю этого. Я в него выстрелила, а он… он просит моей руки. Он, возможно, просто в себя ещё не пришёл. — Я думаю, он всё прекрасно осознаёт. Он очень любит тебя, О. И ты это заслужила.       Октавия вслух расплакалась, не держа больше слёзы в себе. Она прижалась к Беллами и крепко обняла его. Блейк сначала подумал, что его сестру подменили. Но он обнял её в ответ. Это было их первым прикосновением за последние годы. Впервые за это время они обнимались, а не выдвигали друг другу претензии и обиды. Но Беллами всё так же относился к ней с опаской, он не спешил ей открываться и полностью доверять, но и отстраняться от неё он не собирался. Он всегда готов оказать ей поддержку, если она ей будет нужна. Он зарекся бегать за сестрой, но если она пришла сама, то он примет её и не прогонит. А если она захочет вновь уйти, то отпустит, не пытаясь больше остановить.       Беллами приготовил кофе на двоих и поставил чашки на кухонный стол, за которым сидела Октавия. Сколько раз он раньше мечтал о том, чтобы она пришла в его дом и сидела с ним за одним столом. И только когда он отпустил эту мечту и саму Октавию, она всё же пришла. — Я так боялась, что потеряю его. Так же, как и Линкольна, — поведала девушка, взяв в руки чашку с горячим напитком. — Больше всего я боялась саму себя после этой потери. Я становилась всё разрушительней с осознанием того, что Атом может не очнуться. Я понимала, что без него я потеряна, что никогда не прощу себя. Я смотрела на него каждый день, а он всё не просыпался. И каждый раз возникало острое желание: открыть окно и выйти из него. — Твоя стойкость оказалась вознаграждена. — Но пока что я не чувствую себя победившей. — Это нормально. Я тоже. Победители — это не всегда счастливчики, — безрадостно ответил ей Беллами. — Если посчитать, сколько потерь я пережила, просто не соизмеримо с тем, сколько обрела. Но я не потеряла Атома, и поэтому я готова смириться со всеми другими потерями и с болью от них. Тоже самое нужно и тебе. Чтобы ты понимал, ради чего всё это было. Чтобы понимал, что всё это было не зря. — Хочешь сказать, что ты проявила своё великодушие простить меня? — Пожалуйста, Белл, давай без яда, — устало и без злости просила девушка. — Я делаю это не из великодушия. Я знаю, что тоже достаточно боли тебе принесла. Но сейчас я безоружна. От чего ты защищаешься? — Я не привык реагировать на тебя по-другому. К сожалению. — Джон говорил мне, перед тем, как уехать, что ты заблудился в темноте и сам дорогу не найдёшь. Он сказал, что не может тебе помочь, а вот я смогу. Только я сама заблудилась в этой же темноте. Почему он решил, что я другая? Этим светом для нас мог бы стать он сам, а он оставил нас. И если бы Атом не очнулся, мы бы так и остались с тобой без единого луча света. Только Атом ещё может светить за всех нас. Но никто из них не способен нам помочь, если мы этого сами не захотим. Ты просил меня всегда о помощи, а я отвергала. Раз за разом. И вот ты перестал просить. Я не хочу больше быть в этой темноте. Там неуютно и одиноко. Я хочу туда, где Атом и Джон. Я хочу, чтобы и ты там был.       Беллами слегка улыбнулся. Внутри себя он чувствовал, как в нём возгорается давно потухший огонь. Джон изменил даже эту сторону его жизни. Он смог достучаться до Октавии. То, чего не мог сделать Беллами в течении нескольких лет. И с чего это Джон решил, что он бесполезен? — Тогда сделаем это вместе? Как брат и сестра, — предложил Беллами. — Как семья, какой мы были и какой можем ещё стать.       Их разговор прервал звонок в дверь. Уже второй за сегодняшнее утро. — Что за день визитов? — задал риторический вопрос Блейк.       В этот раз Беллами уж точно понятия не имел, кто там мог быть. Не Атом же пришёл прямиком из комы.       Блейк открыл дверь, и в дом вошёл его приятель из полиции Пайк. Беллами хоть и не ожидал его увидеть, но уже мог предугадать, для чего он здесь. — Чем обязан столь раннему визиту? — К сожалению, я к тебе с плохими новостями, — мрачно ответил Пайк. — Заинтригован, — спокойно отреагировал Беллами. — Я пришёл по делу расследования убийства твоего заместителя. — Я же уже давал показания. — Ты теперь идёшь ни как свидетель, а как единственный подозреваемый. — На каких основаниях? — В архивах нарыли его заявление, в котором Диксон обвиняет тебя в угрозах. Видимо, дело тогда просто замял кто-то из твоих знакомых, но я это заявление раньше в глаза не видел. Всплыло словно из ниоткуда. — Поднимите запись моих телефонных разговоров и переписок с ним. Там нет ни одной угрозы. — Угрозы могли бы быть переданы устно с глазу на глаз. — Свидетелей нет, наглядных доказательств тоже. Так как этого может быть достаточно? — Может. Когда других зацепок больше нет. Слушай, я пришёл к тебе, как твой друг. Я знаю, что ты его не убивал. Но если мы не найдём другую зацепку на реального убийцу, посадят тебя. Тем более, если учитывать то, что тебя уже когда-то судили. Пусть ты и чудом избежал тюрьмы. — У этого «чуда» есть имя — Атом. — Спасёт ли тебя в этот раз Атом или кто-то другой, я буду только рад узнать, что эта история тебя миновала. — Значит не сесть в тюрьму я смогу только в том случае, если найдут другого подозреваемого? — К сожалению, это так. Иначе я не смогу тебе помочь. Если ты знаешь, кто это сделал, или хотя бы подозреваешь кого-то, то скажи мне. А я уже достану на него улики.       Беллами даже знал, где сейчас находится убийца, и искать не надо. Спит в его постели, вымотавшись от жизни в свои 20 лет. Мало кто пережил столько к такому возрасту. Уж тем более убийство другого человека. Беллами с острым сожалением осознал, что не зря он поцеловал Джона напоследок. Словно бы он предвидел, что долго больше не сможет этого сделать. — Я ничего не знаю. Раз я единственный подозреваемый, значит мне и отвечать. — Не хотел бы никогда этого говорить, но тебе придётся пройти со мной. — Сейчас выйду. Подожди минутку.       Беллами подошёл к Октавии, которая находилась рядом с ошалевшим видом от того, что происходит. — Что это значит, Белл? Они не могут! Ты ведь этого не делал. — Правосудию нужен виновный. Пусть это буду я, — слишком спокойно ответил Беллами.       Девушка ещё больше загнала себя в непонимание, но Беллами не дал ей что-либо сказать. — В моей спальне сейчас спит Джон. Когда он проснётся, скажи ему, что я вернусь. Только ему придётся немного подождать.       После чего Беллами обнял сестру и поцеловал её в лоб, а после оставил её в растерянности одну на кухне, с двумя чашками недопитого кофе на столе. А сам он покидал дом легко. Конечно же, он не хотел в тюрьму, но он понимал, ради чего он это делает. Он убережёт от неё Джона. Он бы не смог его туда отпустить. Этот парень и так очень много натиска в жизни вынес. И Беллами ему должен за это. Это Беллами довёл его до такого отчаяния, что тому ничего не оставалось, как убить Диксона. Беллами сделал это с Джоном — Беллами теперь и отвечать. Потому он уходил легко. Не цепляясь за свободу. Цель оправдывала всё. Он готов сесть в тюрьму, а Джон пусть выспится, а после проснётся в безопасности и комфорте. Беллами больше не позволит, чтобы кто-то важный для него находился в аду. Он лучше сам пойдёт в ад вместо него. Тем более что, по словам Джона, Беллами в этом аду самый главный демон.