Коллекционер квантовых катастроф

Удовольствие… Сладкое, тягучее, мучительное - внутри, снаружи, везде… возбуждение горячей болью под кожей, в скрученном узлом паху, распирающая, накатывающая сокрушительным приливом жажда – еще чуть-чуть… немного и еще… вторжение, обладание, подчинение… глубже, сильней… еще-еще-еще… не смей меня жалеть, твою мать… пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста… Он шепчет, умоляет, скулит и от отчаяния грызет благородно подставленное плечо, рассыпая по упругой дельфиньей белизне багровые отметины… потом будет стыдно и совестно… и оглушительно, смертельно хорошо… потом, когда это наконец-то закончится… а сейчас он терпит едва подступивший оргазм – его судорогу и жар, неудовлетворенность и спазмы самых интимных мышц… выворачивающее наизнанку чувствительное, звенящее предвкушение, которым захлебывается его распятое, дезориентированное эго… Оно подступает, копится, заполняет клетку за клеткой, раздирая каждую в искрящиеся восторгом, хлопья… они саднят в сорванном горле, оседают на коже раскаленной пылью, прожигая плоть до сухих, выбеленных возбуждением костей. Оно почти тут… вот-вот… еще один толчок и его вышвырнет в невозврат… в теплую, густую патоку, что заполнит легкие, вены и мозг… он всегда говорит, что мозг не может чувствовать, что в нем нет рецепторов и нервных окончаний… что он знает о них, идеальный, восхитительный идиот? Это не его дыхание сейчас срывается на хриплый шепот и стон, бесстыдством и нежностью ласкающий ухо? Расскажи еще раз про «транспорт» и «машину»… я поверю, если ты сможешь остановиться прямо сейчас… Нет? И что значит твое задыхающееся «да-да-да, все, что захочешь»? Он не видит лица… где там, если искусанные губы невозможно оторвать от жадного, злого рта… если перед измученными недотр…сыпом глазами только пылающая первоцветом скула – ее лихорадка в акварельных пятнах сводит с ума, мешает думать… но он выдирает последнюю извилину из вороха сгоревших петард, как спичку из опустевшего коробка… Вот оно… он так близко… он на пороге и в шаге от понимания… ключ – протяни и возьми, что твое… что всегда было твоим и частью тебя… больной, чудовищной, преступной, но твоей до костного мозга и слез… еще миг и он все вспомнит, все поймет… от чего отказался, чего боялся и о чем тосковал все эти долгие, пустые годы…. все свое бессмысленное одиночество… …больно… больно телу, больно глазам, горло рвет беззвучный крик, он задыхается от предвкушения разрядки… она близко, ближе только смерть… каждый спазм выламывает поясницу и выкручивает пульсирующие гениталии… даааааа… пусть это останется, останется ему насовсем… верните… не отбирайте! Сейчас он… тот, что с ним… кто в нем… он поднимет голову, обожжет ледяным космическим сиянием, восхитительно-несмолкающей, пересыпанной острой ледяной крошкой болтовней, которую так и тянет слизнуть с припухших порнографических губ… и он вспомнит. Все-все-все, что потерял сам, что у них украли. И вернет себе… себя. А потом что-то происходит… мгновенно и абсурдно, как в плохом кино, когда на небрежно склеенной пленке один кадр наслаивается на другой. Не страх – липкий окончательный ужас перехватывает горло стальной хваткой, одним махом выбивает воздух из легких и неистовое возбуждение из плоти. Он задыхается, холодеет, словно уже мертв, но и тогда не может отвести взгляда. …длинные, истонченные вырождением и артритом пальцы возникают на замершем, неестественно отстраненном лице, глазах и высоком лбу мужчины, которого он уже не разглядит. …тонкие, полупрозрачные фаланги, больше похожие на кости или паучьи педипальпы, чем на живые человеческие руки, впившись до побелевших ногтей, тянут его к себе – в темноту, в черную вязкую пустоту, и он тает растворяется в ней невесомым дымным шлейфом, а вместо него остается другое лицо - знакомое настолько, что к горлу подступает тошнота. …тонкие губы не двигаются, всего лишь растягиваясь в холодной, тонкой улыбке, но он слышит, как они зовут его по имени, становясь все ближе и ближе. …и он не может пошевелиться, не может закричать. …прозрачные рыбьи глаза заслоняют мир, губ касается дыхание с привкусом тлена и горького миндаля… но поцелуй неожиданно влажный, жадный и грубый, он терпит его, словно экзекуцию, считая про себя секунды… хватит, хватит, хватит! …легкие вдруг вспомнили, что еще живы и совершенно пусты, и решительно требуют вдоха, но воздух вдруг превратился в стекло и протолкнуть его в альвеолы совершенно невозможно. …за грудиной разгорается боль, горло хрипит и смыкается в судорожных спазмах. …«ты мой, всегда был моим, а его мы придумаем заново» …сухие пальцы гладят его глаза, позволяя им закрыться, мягко толкают в переносицу. …крик ломает что-то внутри, и холодный сладкий кислород врывается в трахею, как потоп в забытый, разочаровавший создателя мир. А тогда он проснулся. … Джон ловит воздух раскрытым ртом, как вытащенная на песок рыба, от колошматящего грудину сердца больно, оглушительно громко шумит в ушах кровь… сон рассыпается в пальцах, как холодный бумажный пепел. Он не помнит… больше нет… хорошо, что он не помнит. Это слишком. Это слишком даже для него. Он будто влетел с размаху в огромный ватный кокон - в тишину, уютную, недвижимую нарушало лишь его собственный гулкий колотящийся под кадыком пульс и мягкое позвякивание секундной стрелки каминных часов. Остатки сна еще мельтешили перед глазами, но уже было невозможно не то, чтобы вспомнить - просто разобрать - что это было вообще. Все таяло, как дым на сквозняке, и чем больше он старался ухватить его пальцами, тем быстрее эти путанные ощущения рассеивались в окружавшем его покое. И когда, наконец, все исчезло окончательно, он вздохнул. Глубоко и с облегчением – слишком хорошо ему был знаком вкус кошмаров, и это определенно был один из них. Ему давным-давно не снилось ничего вообще, и Джон искренне считал это благословением. Хватит с него кошмаров. Тишина была знакомой, безопасной и уютной, но что-то на периферии сознания мешало полностью ею насладиться. Во-первых, куда-то подевался приличный кусок времени. Через щель между плотных штор, перечеркивая всю гостиную, падает свет – яркий, как кусок стекла, и упирается в стену, и стена похожа на диванную тафту… глаза пытаются пересчитать полоски, но каждый раз сбиваются на очередной лиловой. Наверное, ему нравится лиловый… или нет? Мозг отказывается продолжать и буксует на одном месте, как колеса на сырой проселочной колее. В белой, будто свадебная вуаль, дорожке беззаботно танцуют пылинки, поднятые волной сквозняка – холодного, свежего, с привкусом дождя и распустившихся зеленых почек… окно не просто не зашторено, оно приоткрыто чьей-то заботливой рукой. Какого черта он вообще разлегся в гостиной? Он смотрел на мир под странным углом – почти горизонтально, но не то, чтобы совсем – подушка под спиной не дает выровнять дифферент… подушка жесткая, от нее на лице отчетливая вмятина… или это от его пальцев? А вот плед очень кстати… тепло, очень тепло, тело благодарно потягивается в сонной истоме. Джон с сожалением садится, спустив ноги на пол, и замечает, что рубашка на нем хоть и помялась, но вполне еще ничего – кто-то позаботился о нем, расстегнув пару верхних пуговиц и манжеты. Джон поискал глазами вокруг – куртки не было видно, но почему-то он был уверен, что ее тоже не бросили на произвол судьбы. И лишь шлем смотрел на него с легкой укоризной с каминной полки, как забытый в одиночестве старый приятель… тебе не стыдно, Джон Уотсон? А во-вторых, тишину… нет, не портило, разбавляло, как молоком чай, живыми домашними звуками. Ему не надо было прислушиваться, чтобы различить фарфоровое бряцание – кто-то определенно хозяйничал на его кухне и уже добрался до кофейных чашек – чайные на его обывательский слух куда звонче и деловитее, а когда до обоняния добрался густой, с корицей и кардамоном, запах кофейной пенки… Джон громко сглотнул. Некто бесцеремонно распоряжался его кухонной утварью, его имуществом и, по большому счету, им самим, пока Джон пребывал в сонной отключке. И хуже всего – Джон не мог припомнить, что именно привело его в такое неприятно-двусмысленное состояние. Обрывки воспоминаний, будто разбитая мозаика, роились в голове, сталкивались, дробились на еще более мелкие фрагменты, клочки и обрывки, складывались в несуразную галиматью и снова рассыпались, оставляя после себя ничего, кроме досады и растерянности. …он слышит затихающие шаги в прихожей… дорогие подошвы сминают тишину с ровным уютным шелестом… но это странный уют – он другого статусного порядка, другой сословной матрицы - вряд ли он сулит ему что-то хорошее, что-то кроме угроз и принуждения… он слишком хорошо знает его природу. …злость – больше на себя, чем на незваных гостей, на собственное бессилие и слабость, толкает сделать хоть что-то… просто встать и запереть, наконец, проклятую дверь, и он идет следом… но там, по другую сторону мироздания, кто-то насмешливо толкнул вселенскую карусель, и мир накренился, вышиб из-под пол… он помнил, как успел подставить руки, и свидание с афганским ковром состоялось не столь эпично, как можно было ожидать – никто из них не пострадал, кроме гордости и трехдневной пыли… Нехорошо. Очень нехорошо. Раздражение становилось все отчетливей вместе с тем, как громче и назойливей становился кухонный перезвон. Да в самом деле… чем можно так греметь столько времени! Это же поднимет и мертвого!!! Стоп. Точно, поднимет… уже подняло. И остается только встать и посмотреть – зачем. Майский день вовсю просеивал солнечный свет через витражный переплет, разбросав мятные и карамельные пятна по кухонным шкафчикам и громаде холодильного шкафа. Долговязая фигура между плитой и столом одним плавным изящным движением профессионального бариста демонстративно наполнил низкую чашку густым, терпким напитком, прожонглировал молочником, сахарницей и крошечной ложечкой и прямо перед Джоном оказалась порция идеального кофе – с крупицей сахара – совершенно не ощущается, но ты точно знаешь, что он там есть… с парой капель молока – не сливок, ни в коем случае, только молока - ничуть не потревоживших плотную, шепчущую пенку… Джон любил именно так. Любил. Но пил черный, без сахара, горячий настолько, насколько это вообще было возможно. Интересно. Он отодвинул стул, сел и поднес чашку к губам обеими руками, грея пальцы ее теплыми боками. Аромат не соблазнял - ласкал, как опытный любовник… и губы потянулись сами собой, бесстыдно окунаясь в тепло и пряную горечь, достаточную в одном глотке, чтобы испытать настоящий оргазм. Чашка опустела слишком быстро. - Вкусно, - поставив ее на блюдце, он сложил руки перед собой и посмотрел на мужчину по ту сторону стола. – Спасибо. И улыбнулся. Ему действительно было хорошо, фантасмагорическое наваждение растаяло, будто бы ничего и не произошло. Любопытство всегда было его слабостью… или силой… как посмотреть. На парне была его самая большая футболка – все равно слишком короткая и широкая для подобного аскетичного телосложения - несуразность, смягченная просторным разношенным кардиганом. И откуда, скажите, он только его выкопал? Джон помнил - тот самый, в пресловутую английскую резинку, скучного английского цвета – цвета февральских дождей и серого виндзорского гиганта*. Подвернутые, вытянутые на локтях рукава, маскировали принадлежность к чужим плечам, в неряшливо оттопыренных карманах нервно мялись стиснутые пальцы, и все же… Мешковатый и поношенный, мягкий, как объятия - Джон успел забыть, насколько он нравился ему когда-то. Очень давно. До Джеймса. Джеймс его не выносил… И да… С растрепанной шевелюрой, не слишком здоровым лицом, в неподходящей по размеру и стилю одежде, Холмс все равно выглядел, как чертов аристократ с пэрами и лордами во всех коленах от самого Вильгельма Завоевателя. Даже бледность ему чудовищно шла, расчерченная ориентальными глазами, как ртутью. Впрочем, он уже не выглядел больным, и тем более, умирающим, не считая темных, скул, слишком геометричных, чтобы не захотеть провести по ним кончиками пальцев. Джон стиснул пальцы в замок. На всякий случай. - Как ты узнал? Холмс страдальчески закатил глаза и фыркнул. Медная джезва громко клацнула о деревянную подставку. - Скучно. Тебе что, больше нечего спросить? Впрочем… - стул, на который он уселся, не позволял откинуться на спинку достаточно свободно, но он быстро это исправил, облокотившись на край стола, - соевое молоко. Ты не пьешь обычное, ты доктор и заботишься о здоровье. Но молочник все равно доставляет тебе свежую бутылку каждое утро. Зачем? Если исключить детей и домашних животных, вывод – чай или кофе, но ты предпочитаешь зеленый и жасминовый, и очень редко черный, но с фруктовым вкусом… апельсин или груша. Есть еще с листьями бамбука, но банка едва начата и давно, значит, подарок… скорее женщины, чем мужчины… модный тренд, но сам ты его не пьешь, поскольку связь закончилась три… нет, пять месяцев назад. Вы расстались друзьями, иначе никакие сентиментальные воспоминания не помешали бы от него избавиться, едва она вышла за порог… Это все. Демаркируя столешницу, между ними в идеальной симметрии располагалась тарелка сконов на бумажной салфетке, пара баночек джема – по-английски ежевичного и по-индийски мангового, а еще масленка с маленьким изящным ножом. Джон вздохнул, взял скон, оценивая свежесть, разломил и принялся мазать маслом одну из половинок – верхнюю, с хрустящей корочкой… в животе благодарно заурчало. - Но ты понимаешь… - он не смотрит, он неспешно выглаживает мягкие сливочные волны на рыхлой поверхности, готовя ее к ежевичному вторжению. Ему не надо смотреть, чтобы физически ощущать этот зудящий, считывающий взгляд, словно его, как банковскую карточку, впихнули в приемник банкомата, - я не это имел в виду. Он все же поднял глаза – что ж, они играли в игру, и язык просто чесался сделать следующий ход. Молодой человек выдержал драматическую паузу - не для эффекта, а что-то быстро просчитывая. И прикушенный краешек губы выглядел невероятно сосредоточенно. - Я не знаю, - честно и ответил он, и это решение было совсем непростым и почему-то крайне болезненным. Впрочем, он тут же поправился, - точнее, знаю… наверное. Он не выглядел растерянным или смущенным, скорее заинтересованным, будто смотрел не на человека, а на редкую головоломку, к которой не знал, как подступиться. Джон аккуратно откусил почти половину булочки с глянцевитой темно-лиловой поволокой настоящего шотландского Mrs. Bridges*, без косточек - лучшего, по мнению Джона, как в Британии, так и на континенте, и никакой французский St.Dalfour тут и рядом не стоял… Нёба коснулся терпкий густой вкус, и, как Джон не старался, джем остался и в углах рта и на верхней губе, и, сразу после того, как первый кусок отправился в направлении желудка, язык сам собой быстро слизнул кончиком сладкие последствия гастрономического преступления. Шерлок сглотнул. - Будешь? – с повторно набитым ртом, Джон кивнул на вторую кофейную чашку с черным, как деготь, содержимым. – Надеюсь, ты туда ничего не подсыпал? Не хотелось бы повторять твой опыт. Гость закатил глаза – на этот раз драма была настолько демонстративной, что «Глобус» рукоплескал бы ему громче, чем Томасу Поупу или самому Шекспиру*. Не менее эффектно упав на предусмотрительно отодвинутый стул, он бухнул полную с горкой ежевичную ложку на вторую половину булочки, бесцеремонно присвоенной с Джоновой тарелки и проигнорировав масло, как таковое. Джон почему-то не удивился. - Как я смотрю, умирать вы больше не собираетесь, мистер Холмс. - Шерлок, пожалуйста. - Шерлок… - он попробовал имя на вкус. – Шер-лок. Шерлок-Шерлок-Шерлок… Резко заломило в висках, и он стиснул чашку в ладонях, не чувствуя, насколько сильно она обжигает пальцы. - Джон? - Джон?! - Все в порядке, - он потер глаза пальцами, и они действительно оказались горячими. Удивительно, но это помогло. – Вам намного лучше, и думаю, договор с Вашим родственником больше не имеет смысла. Сомневаюсь, что теперь, когда вам не грозит немедленная смерть, вы будете терпеть присутствие в своем доме незнакомого человека. Да, и знакомого, я полагаю, тоже. - Это нужно не мне. - А кому, твоему брату? - Джон удивленно уставился на мужчину, - он хочет, чтобы я не дал тебе снова убить себя дурью? Извини, конечно, но в няньки я не гожусь. Он сильно подозревал, что того можно смутить прямым взглядом или чем-то более выраженным, но тот вдруг поднялся и совершил марш-бросок до кухонной мойки, воспользовавшись опустевшей чашкой, как предлогом. Но короткой дистанции не хватило и он вернулся, рассерженно сунув в карманы сжатые кулаки. - Я и не собирался себя убивать, - он нервно повел плечами, - внешний эффект легко достигается правильной дозировкой и небольшой импровизацией. - И чем же была остановка сердца? Правильной дозировкой или импровизацией? Холмс сделал резкий поворот и оказался так близко, что Джон почти уткнулся в собственный кардиган носом. Знакомый запах, смешавшись с новым - чужим и неуловимым, превратился в странную волнующую смесь. Джон с трудом заставил себя поднять глаза и тут же попал в фокус острого, пробующего его на ощупь взгляда – совсем близко – Холмс склонился к нему так, будто собирался попробовать и на вкус. - Ты же все равно не позволил бы мне умереть. Так что да, это была импровизация… и три миллиграмма маркаина*. - Черта с два, – выносить эту доминирующую близость было выше его сил, и Джон вскочил на ноги, с грохотом припечатав свою недопитую чашку к столешнице, кофе расплескалось по светлому полированному дереву, - маркаин вводится внутривенно, у тебя не было следов от инъектора, да и ты и шага бы не сделал после укола. - Это моя собственная формула, - ничуть не смущенный взрывом, Холмс заложил руки за спину с довольной улыбкой наблюдая, как пунцовый от возмущения Джон ищет повод, чтобы выставить его за дверь, не потеряв лица окончательно, - улучшенная и доработанная до таблетки, растворяется и полностью всасывается в кровь за сорок пять секунд прямо в полости рта. Очень удобно, если ты получил болевой шок, но умирать от него не хочешь. Или хочешь, но не полностью. Джон зажмурился и стиснул кулаки. Пальцы заныли от горячего злого зуда. - Ты слишком хороший врач, чтобы позволить этому случиться. Но чего я не ожидал, так это того, что ты вызовешь скорую. Хотя, в конечно счете, это спасло тебе жизнь. - Мне? – глаза открылись. - Ты часто видел полицейских с оружием? Наверное, он выглядел глупо, но он понял, что тогда так неприятно его насторожило, хотя он все таки так и не понял – что именно. И теперь то, прежнее ощущение приближающейся грозы вернулось, поднимая волоски на руках разлившимся в воздухе электричеством. Он сглотнул, но пересохшее вмиг горло не протолкнуло внутрь ни капли влаги. - Именно. И как ты полагаешь, кто их вызвал? - Скорее всего, миссис Фуллерт, соседка. – Он неуверенно посмотрел в сторону окна. - Она присматривает домом… дяди. Временами. - Удивительно, как хорошо ты знаешь соседей… дяди, – детектив усмехнулся, но на этот раз мягко, извиняюще, - но нет, сын миссис Фуллерт попал в больницу, и она уехала, чтобы помочь невестке, недавно разрешившейся вторым сыном. Бдительная леди отбыла позавчера в половине одиннадцатого на вокзал Кингс-Кросс. - Но я видел, кто-то выглядывал из окна, там вчера горел свет. - Естественно, ты так и должен был подумать, чтобы не насторожиться. Это хорошее место для наблюдения, и именно для этого леди отослали так спешно и так далеко. - Хочешь сказать, за мной следят? Кому это надо? Я не международный террорист и не секретный агент… Я вообще только что приехал! - Ну да, а слежку за домом ведут уже три дня и не только в том доме. Молочник, изменивший время доставки на полтора часа. Дворник, вычистивший тротуар у твоего входа так, что на нем можно проводить пересадку органов. И вишенка на торте – полиция, которую никто не вызывал, но которая прибыла сразу после твоего появления, вооруженная до зубов. У тебя тут что, военный архив? Или коллекция королевского компромата? Они не вломились в дом в твое отсутствие только потому, что ключ к информации хранится исключительно у тебя в голове. Кажется, Джон его почти не слушал, оглушенный свалившейся на него историей. И, кажется, из всего этого вороха он расслышал только одно. - Ты готов был умереть, лишь бы остаться в доме? Ты идиот? - Как я уже сказал - у тебя слишком богатый опыт для двадцати пяти лет. - Мне двадцать шесть. - А три дня назад ты выглядел на сорок три. Возраст выдают две вещи – шея и руки, поскольку они меньше всего поддаются вмешательству, а учитывая, что ты – доктор, к тому же военный доктор, то вряд ли бросился втирать гормональные препараты, едва стукнуло двадцать, да и следов от ботокса тоже как-то не наблюдается… Так вот, тебе было не меньше сорока, ты не обладаешь достаточным излишним весом, чтобы липоидные ткани компенсировать утрату коллагена… но и не больше пятидесяти – неплохая суставная амплитуда, хороший тонус мышц и координация… впрочем, ты хирург и поверхностный анализ могут исказить профессиональные факторы, но… да, удар у тебя поставлен тоже… вполне профессионально. Джон вдруг рассердился, теперь уже на себя. Как же легко его сбить с толку парой комплиментов. Он приобщил собственную чашку к первой, уже стоявшей в раковине, вытер стол и пошел прочь, в гостиную, где было больше места для маневра. - Не понимаю, о чем ты. Я приехал ночью и вижу тебя в первый раз. - Неужели? Давай посмотрим… - настырный гость, разумеется, отправился следом, без стыда захватив по дороге с тарелки булочку. - Я уже говорил, расследование преступлений – моя профессия, я сам ее изобрел. Мелочи – это как раз то, что говорит о предмете больше всего и всегда стоит уделять им наибольшее внимание. Мы встречались в галерее, где на аукцион выставили фальшивку, а ты присматривался, можно ли ее украсть. Мы разговаривали целых восемнадцать минут, а это более чем достаточно, чтобы причитать тебя, как книгу от корки до корки. Не буду отрицать, в этой книге полно вырванных страниц… а это уже любопытно само по себе. - Я не… не знаю, что ты себе напридумывал, но… - О, и не только я, уверен, Майкрофта очень позабавили твои заигрывания с Лестрейдом. - Какие заигрывания? Мы просто выпили по кружке пива в… - А потом ты попадаешь в неприятности, и он уже здесь. Джон не дошел до чипэндейла и застыл в неудобной позе всего в паре шагов. Он попался, глупо, и этот чертов умник теперь уже с него не слезет. Но сейчас его действительно волновало не это, а то - откуда обо всем узнал Грег. - Почему он здесь, Джон? – тихий почти шепот тронул ухо, но Джон даже не пошевелился. Все плохо, все настолько плохо, и он не понимал, откуда ждать удара. Он уже не понимал – чего ждать вообще. - Я уже не говорю о том, что весь дом полон твоих отпечатков, хотя ты «приехал сегодня ночью» по приглашению, которого никто не отправлял и никто не получал. Твой телефон не покидал район Большого Лондона, и в системе телеграфного и почтового ведомства Великобритании нет сведений об отправлениях на твой Девонширский адрес за последние две недели. Так как тебя называть - Джон Хэмиш Уотсон, Джон Алан Уотсон, Джон Карбрей Уотсон? А может, все таки… Джон Единственный Уотсон? - Чушь. Что до отпечатков… - он наконец отмер и тяжело опустился на диван, было бы хорошо для начала выставить этого типа, но не было никакой возможности прекратить их странный разговор, - я бывал в этом доме раньше и… и… полиция не снимала никаких отпечатков. Ты проверял их лично? Как же, интересно узнать? - Порошка для чистки серебра и твоего Henry Hughes* вполне достаточно для человека с навыками… И если я могу допустить, что ты мог трогать что-то в библиотеке, столовой и ванной комнате, может, объяснишь, что ты делал в сейфе своего родственника, и откуда там твои документы, включая свидетельство о рождении, диплом и сертификаты? О, я упомянул о свидетельстве прав собственности на этот дом? От сегодняшнего числа? Кстати, там крайне любопытные условия владения… - Ты вскрыл сейф??? Он даже поперхнулся воздухом и закашлялся. Шерлок видимо хотел постучать его по спине, но передумал и со вздохом положил на каминную полку булочку, которую все еще вертел в руках. Есть ее расхотелось. - Тоже мне, квантовая механика… Номер жетона в качестве пароля. Твоего, кстати. Не хочешь объяснить, откуда его знает эта «седьмая вода на киселе»? - Откуда у тебя МОИ жетоны? - Ты мне скажи… откуда у МЕНЯ твои жетоны? Они смотрели друг на друга так, будто каждый целил другому в голову из заряженного свинцом оружия, а не сверлил потемневшим от ярости взглядом. Если бы взгляд убивал, они оба уже были бы мертвы. А потом Холмс усмехнулся, и вся его поза «потекла», неуловимо изменилась в гибкую, упругую лиану, готовую то ли распуститься фантастическими цветами, то ли придушить безжалостной мертвой хваткой – редкое хищное создание, опасная манящая красота… - И еще… тот Джон Уотсон, с которым я познакомился три дня назад, имел выраженный посттравматический синдром, а он, как ты знаешь, по наследству не передается. - И какое это имеет ко мне отношение? - Ты тоже забываешь о нём, когда тебе угрожают. - А ты мне угрожаешь? - Нет, и потому ты сейчас перенес вес на правую ногу, чтобы уменьшить боль в левой. Зря, ты сам знаешь, что боль всего лишь в голове. Джон поймал себя на том, что судорожно сжимает кулаки вот уже какое-то время, что ногти впились в ладони, и стоило их немного расслабить, как боль тут же толчками потекла от глубоких багровых вмятин к кончикам пальцев и запястьям. Левое бедро онемело и где-то глубоко внутри подрагивало от коротких острых спазмов… Это он тоже заметил только что. - Хорошо. Отлично. Если ты этого действительно хочешь. Мы знакомы, доволен? У меня есть причина сменить документы, это правда. И если ты хочешь поставить в известность полицию, бога ради, но это ничего не даст, документы настоящие. Мне любопытно - одна случайная встреча и ты готов вломиться с МОЙ дом, чтобы… чтобы что? Произвести впечатление? Поздравляю, я впечатлен. Что-то еще? Мне нечего тебе рассказать. Я не знаю, кому надо за мной следить и чего хотели те люди… …а если то, что он думает, то зачем все эти танцы на линии огня? - Встреча была совсем неслучайной, Джон, хотя я действительно тогда видел тебя впервые. - О, да Вы еще и фаталист, мистер Холмс! - Что ты скажешь, если я скажу, что за последние две недели у меня было три дела, которые в итоге должны были привести меня к твоей скромной персоне? Но так вышло, что я раскрыл их быстрее, чем это произошло? Галерея была четвертым. - Не буду говорить, что Лондон – маленький город, но… ты слышал о теории шести рукопожатий? - Джон! – Шерлок стремительно перечеркнул разделявшее их пространство и, уперевшись в стол ладонями, приблизил свое неуловимо меняющееся лицо – странное, пугающее и манящее мистикой мерцавшего внутри знания, искушения, жадной первобытной силы, которой невозможно сопротивляться, - три раза мы должны были встретиться. Случайности такого рода невозможны в принципе. И уж совсем не случайно мы встретились в четвертый. Кто-то намеренно пытается свести нас вместе, и вряд ли это благие намерения. Или ты думаешь, что подбрасывая мне трупы, кто-то таким эксцентричным способом пытается устроить твою личную жизнь? - Ладно, мистер «Люблю Чужие Тайны», - он никогда не тратил столько энергии, чтобы выдержать чей-то взгляд, - чью на этот раз Вы хотите узнать? Мою? - Нет, мою.