Коллекционер квантовых катастроф

Этот день никогда не закончится. Он едва помнит, как ужинал. Как они ужинали. Но вкус до сих пор обволакивает язык и умиротворяет нёбо. Мясо таяло во рту, едва смыкались губы, и было таким острым, кисло-сладким и пряным, как он любил. Таким, как он хотел. Шерлок заказал все, абсолютно все, что нравилось Джону, и Джон не стал спрашивать, как и откуда он это узнал. Наверное, вычислил, просчитал, как уравнение… по страницам в адресной книжке, специям в шкафчике или недрам холодильника… ну, или что он там еще обычно делает? Шерлок нашел еще одну футболку. Слава богу, кардиган был снят до вторжения… вероятно, стоило поразмыслить о его намерениях… добротная вещь не пострадала от процесса. Они о чем-то говорили… кажется… но смысл не зацепился в голове и, лишь оказавшись под одеялом, Джон с трудом припомнил неловкое прощание на тесной лестничной площадке. Сон не шел. Джон честно закрывал глаза, ворочался под одеялом и считал клятых овец, почему-то черных с проседью на сытых откормленных боках и блестящими отполированными копытцами. Что это было? Определенно, провокация. Эксперимент. Слово завязло в зубах, прилипло, как раздражающий мотивчик очередного сезонного шлягера. Ну да, конечно же, эксперимент. Провокация. Он уже распробовал любимый метод гостя — ткнуть в муравейник палкой и наблюдать, как и куда именно муравьи потащат свои драгоценные личинки. Понимать, что ты — всего лишь муравей было немного обидно. Немного, да… Сон не шел. Джон смотрел в сумеречный потолок и вдруг понял — дом изменился. Это не то, когда в знакомом до оскомины месте вдруг появляется что-то еще… скрытые ниши и неопознанные уголки… или вдруг новый, только что установленный светильник необратимо меняет его геометрию в совершенно новом ракурсе, нет. Необратимо. Да, это самое правильное слово. Дом всегда был точкой отсчета. Крепостью. Убежищем. Тяжелые столетние балки держали на себе небеса его маленького мира, а пространства здесь всегда было в самый раз для одного, совершенно самодостаточного типа с проблемами. Вернее, проблемы здесь тоже не слишком проявлялись, будто основательность вместилища вызывала в них священный трепет и не позволяла как-то особенно беспокоить хозяина… впрочем, они, как правило, брали свое, стоило покинуть благословенные стены. Так было. Он всегда любил возвращаться и только теперь понял — почему. Здесь не менялось ничего — от марки мебельного воска до мелодии каминных часов и мягкой, все понимающей тишины. И еще кое-что — особенное. Сейчас… сейчас Джон чувствовал себя выпавшим из мозаики фрагментом, паззлом, у которого вдруг обнаружился невесть откуда взявшийся новый выступ, и его прежнее — законное — место теперь отторгало его, как чужеродный элемент. От покоя и привычного ощущения безопасности не осталось и следа. Тишина оказалась не тишиной, а затишьем. За тяжелой тафтой портьер, как за театральным занавесом, колыхалось, ворочалось, дышало исполинское нечто в ожидании третьего звонка. Что-то происходило, надвигалось, набирало силу, заполняло мир… Оно еще не нашло для себя имя и форму, но события уже обрели план и цель, и он, Джон был не просто на его пути — он оказался в центре — еще нетронутом грядущими разрушениями. Но это была иллюзия, преддверие, предтеча… глаз тайфуна самой страшной, до сих пор не сочтенной людьми категории. Все началось не сейчас, и не здесь, но события последних дней каким-то образом вдруг приобрели другой, совсем пугающий смысл. Джон не верил в совпадения. … Сигарета в пальцах была уже чуть помятой, но вполне приличной. Очень приличной. Он понял, что прикуривает, когда спичка чиркнула о край коробка, и перед глазами заплясал ало-оранжевый язычок на вмиг обуглившейся головке. Он втянул носом дым… табак пах вкусно. Богатый пряный сбор щедро мешался с привкусом дубовых углей и терпким коньячным пламенем. Густой флер шелковисто ластился к нёбу и оседал на языке и гортани прохладной сладостью, какая бывает, если разжевать свежий травяной стебелек, тут же меняясь на приторную горечь дикого меда… странно, приятно… мозг распознал знакомый, давно забытый аромат и теперь жадно втягивал его яд каждой клеткой. Плохо. Он не помнил, как достал пачку, где вообще она была. О, нет, это была старая банка для чая. Та самая, кремовая с плотно притертой крышкой и тонкой трещиной через рисунок из чайных листьев. Банка досталась ему вместе с домом… возможно, ей было место в каком-нибудь музее, но Джону был приятен ее возраст и каждый дефект, словно они были сверстниками — каждый со своей непростой историей, своими утратами. Вообще-то привычку к табаку Джон бросил давно — и не из соображений причиняемого здоровью вреда… сомнительно, что его здоровью могло что-то всерьез навредить, кроме, ну, может быть взрыва или природной катастрофы. Само понимание своей зависимости, пристрастия к затяжке «спасительной» отравы… слабости… напоминало о другой несвободе. Возможно, это был его маленький бунт. Его последний невидимый побег. Его первая мысль о побеге настоящем. Как бы то ни было, пачка лежала в кофейной банке вот уже больше тридцати лет. Dunhill, любимая марка любимой British American Tobacco. Это не было легко… даже с его уникальным метаболизмом, запросто перемалывавшим почти любой яд. Вероятно, все же дело не в химии, а в голове. Когда что-то выбивало его из колеи или наоборот, казаться, что он завяз в глухом, неподвижном болоте, и мертвая жижа вот-вот захлестнет его с головой, когда от бессилия хотелось кричать и «Глок» казался неплохой перспективой, он тянулся к банке с тонкой трещиной и осторожно запускал в нее руку. Ему нравился именно этот оттенок красного. Оттенок цвета, оттенок вкуса и послевкусия… оттенок легкого головокружения и тепла в гортани. Задумчиво, почти нежно он водит пальцем по золотой рамке, мягко огибая углы, неторопливо воскрешая давно позабытые ощущения, мучительно борясь с нестерпимым желанием потянуть за тонкую пломбировочную ленточку, заглянуть в темное уютное нутро и разворошить обойму идеальных никотиновых патронов. А потом так же аккуратно клал пачку на место, плотно прикрывая крышку, и возвращал в шкаф, стыдясь и смущаясь, будто прятал не сигареты, а древний фамильный скелет. Сначала он менял ее где-то раз в два-три года из невнятных соображений мифического срока годности… хотя, табак и сам был вобщем-то нездоровым продуктом, если разобраться… …интересно, кого-нибудь хоть раз интересовал срок годности мышьяка, или, к примеру, цианистого калия? Потом, период замены становился все больше… пока он не оставил эту затею вообще, как и желание воспользоваться сомнительной помощью сомнительного релаксанта. И теперь он вообще не мог припомнить, сколько им, этим сигаретам? Лет десять? Больше? Он научился справляться, и справлялся неплохо, пока случай не подкинул ему одну небольшую… хм, ладно, ладно… проблему, и вот, пожалуйста — спустя столько лет — сорванная обертка валяется на столе, как свидетельство его капитуляции. Капитуляции? Он не зажигал свет. Было вполне достаточно тлеющего огонька на конце бумажной гильзы, его инфернального мерцания и осторожного, кладущегося шепота табачной набивки. Он выпустил сизую струйку в темноту, любуясь, как причудливо струятся перламутровые завитки, как они растекаются в пространстве тонкими шелковистыми прядями и облачками, как истаивают на фоне лилового света, сочащегося в окно через легкие газовые занавески. Нервный узел внутри начал распускаться вместе с этим немудреным волшебством… и, наверное, от этого третья сигнальная Джона наконец-то пришла в движение, пустив под кожей колючие электрические мурашки. Джон обернулся и увидел пристальный, без смущения и неловкости, взгляд. Густой, как теплая патока, с примесью 9-процентного предвкушения… Наверное, так смотрят дети в ожидании момента, когда фокусник, наконец, покажет кролика из шляпы. Или синий огонь на ладони. Ну что ж. Вы хотите узнать секреты, мистер Холмс? Пожалуй, самое время. … Сигарета сгорела всего на треть, Джон с сожалением повертел ее в пальцах и затушил в антикварной сахарнице и аккуратно прикрыл крышкой. Воспользоваться для подобного чашкой почему-то показалось кощунством, а серебряная антикварная безделушка стояла без пользы уже лет как пятнадцать-двадцать, сыто поблескивая полированными боками с чьей-то затейливой монограммой. — Покурить в наши дни в Лондоне совершенно нереально. — Плохая новость для мозга, — зябко поведя плечами, Шерлок уселся напротив, пристроив свои харизматичные руки между столешницей и подбородком. — Хорошая для легких, — вздохнул Джон. — Дышать скучно. — Спать, видимо, тоже. Или кровать оказалась недостаточно удобной, мистер Холмс? Отчего-то было легко, забавно… мысли витали бесшабашными мотыльками, словно дантист переборщил с веселящим газом. Ну, или, к примеру… Джон даже скосил украдкой глаза на левое запястье, высовывавшееся из рукава больше, чем ему следовало, но нет… все на месте, как и было положено. К сожалению. — Не имею ни малейшего понятия, — отмахнулся гость, досадливо поморщившись, — не было нужды проверять…. и мы, кажется, договорились — Шерлок. — Когда это мы договаривались? — Джон удивленно вздернул бровь, но удерживать недовольный вид становилось все трудней… кого он обманывает?  — Ладно, ладно… Шерлок. Если уж спать для тебя слишком скучно, как насчет кофе? Джон снял с полки пару большую — на две чашки — медную джезву на сандаловой рукоятке и ручную мельницу по виду лет ста от роду. — Ты не нуждаешься в средствах, — заметил Шерлок, глядя, как он пристраивает старинную вещицу на коленях и проворачивает выгнутую ручку. — Хорошая дедукция, — усмехнулся Джон, расслабленно жмурясь от сочного хруста кофейных зерен. — Читали мой сайт, — не вопрос, плохо скрытое… разочарование? обида… в самом деле? — Соблазн был слишком велик. Серьезно? Двести сорок видов табачного пепла? — Двести сорок три. Это было серьезное научное исследование, — обиженные интонации так и рвутся наружу сквозь щиты из самообладания и незаинтересованности. — Хотите двести сорок четвертый? — один щелчок ногтя, и распечатанная, основательно позабытая пачка скользит по столу и останавливается в паре дюймов от сложенных рук. Шерлок не изменил позы, но ртутный росчерк из-под ресниц мешал фарфоровой отстраненности лица. Неужели, именно это Ваша слабость, мистер Холмс? Информация, воспламеняющая Ваш разум, будто бертолетова соль петарду? Осторожней со спичками, дорогой Шерлок… Тонкие пальцы медленно повертели плоскую коробку за противоположные углы, не предпринимая попыток открыть клапан, а всего лишь поднесли к кончику носа. Тонкие крылья дрогнули, потянули слабый аромат — медленно смакуя, расслаивая, рассыпая по рецепторам каждый нюанс. — Вирджиния, на четверть обогащённая Берли… не позднее 1998 года… нет, определенно до 95-го… British American Tobacco утратила кубинский эксклюзив в 1991 году, и с 95-го добавляла в Olor мексиканский Criollo или бразильский Mata Fina. Поздравляю, это настоящий раритет. Уверен, что не хочешь оставить на черный день? Или, как память? Видишь, я даже не спрашиваю, откуда она у тебя… — Я уже сказал, что не курю. А это была… была… — Слабость? — Вроде того. Давно надо было от нее избавиться. — От сигарет? Или от слабости? — Иди к черту. Он совсем не злился, наоборот, болтовня доставляла какое-то смутное удовольствие — будто давние друзья… соображения о не-друзьях он гнал от себя, как надоедливую муху или зумм пейджера, предвещавший очень важное сообщение… пока гнал… коротают время в разговорах ни о чем, чтобы не дай бог услышать тот самый — опасный вопрос, который изменит все. Не замечая пристального взгляда — действительно, не замечая, он поднялся, чтобы наполнить джезву идеально смолотым порошком. Подумав, добавил пару крупинок морской соли и кардамон — четверть чанной ложки. Перемешал и потянул носом сложившийся аромат… да, неплохо… корицу стоит присыпать позже, после того, как отмерит воду ровно на две чашечки — крошечные портняжные наперстки, и включит огонь под массивным рассекателем. Секунд тридцать-сорок — и аромат уже плывет в воздухе, дразня обоняние и нервы. Сегодня он не даст шоколадной шапочке подняться дважды — нужна не крепость, а вкус — спать сегодня никто и так не хочет. Чудеса, за все время священнодейства от первого стука ложки о медный край до последней капли, упавшей в чашку, Шерлок молчал, будто звуки могли что-то сломать или испортить в хрупкой вкусной тишине… оказывается, даже молчание в его присутствии — сам по себе изысканный деликатес. Джон аккуратно поставил чашки на стол, сел напротив и посмотрел в глаза. — Хочешь мои секреты? Хорошо, — он притронулся губами к горячему краю, — за один вопрос я отвечу на любые твои. Как тебе это? И с наслаждением сделал первый глоток. — Любые? — бровь изящно приподнялась… слишком очевидно, чтобы быть естественным жестом. Не удивлен. Почему это, интересно? — Ага, — кофе прекрасен, Джон улыбается и складывает губы трубочкой, чтобы не обжечься. И ждет. — Почему ты передумал? В самом деле, почему? …может, потому, что ничего не происходит? …может, потому, что произошло слишком много? …может, потому, что только этот человек знает ответы на его вопросы? …может, потому, что только этот человек может задать вопросы для его, Джона, ответов? — Ты мне все равно не поверишь. »…говорить правду легко и приятно.» — У меня хорошее воображение и крепкая психика. Джон улыбнулся. О, да, крепкая психика пригодится, как и хорошее воображение. Их свели, их вели друг к другу так долго, что если он не спросит сейчас, другой возможности может уже не быть, и самым подходящим местом для Джона станет очередная надежная, ужасно уютная тюрьма без координат ни на одной карте обоих миров. — Ты сказал, что несколько преступлений связаны со мной? Что это было? Шерлок закусил губу, не отводя взгляда. На это можно было смотреть бесконечно, настолько много было там — в глубине глаз цвета бытия… наверное, так смотрела бы машина, осознавшая в себе личность. — Бетт Дэвенпорт, Джеффри Паттерсон, Джеймс Филлимор. Тебе что-нибудь говорят эти имена? Наверное, ему не стоило их запоминать, это было не его дело, если человек приходил по рекомендации — Джон лишь предоставлял возможность и удостоверялся, что его счет пополнялся на сумму, компенсировавшую его услуги. Причем, деньги всегда приходили с безликого трастового фонда — никаких имен. Но они всегда представлялись, будто хотели оставить хоть какой-то след… прежде, чем все их следы сотрутся навсегда. — Да, это мои клиенты. С ними что-то случилось? …почти всегда случалось что-то… случайное. Всегда, если оставалась семья, дружеский круг, высокий пост или известность. Автокатастрофа, пропавшая яхта, упавший самолет… террорист, взорвавший исследовательский институт… чем ныне можно удивить первую полосу? Тела если и находили, опознавать было нечего — даже по стоматологическим слепкам и ДНК… очень надежно. — Они умерли. Приняли яд. В странное время, в неподходящем месте. Ты знал? Джон покачал головой. — Я не слежу за судьбой проданных экземпляров. Как и за их новыми владельцами. — Все они что-то от тебя получили. Что-то особенное. Что именно? Джон колебался. Он сам задал вопрос и скрывать что-то уже было смешно, но… — Это точно они? Кто-то мог подтвердить их личность? — Разумеется. Известные, публичные персоны… бурная, правильнее сказать, крайне наполненная личная жизнь. Сомневаюсь, что у них был повод сводить счеты с жизнью таким… банальным образом. Это убийства. Причем серийные. И единственное, что их объединяет — визит к антиквару по имени Джон Уотсон. Кто мог знать — что именно ты им дал, и почему этот кто-то не попытался получить эти предметы у тебя лично? Из первых рук, так сказать? А вот это было странным. Большее, чем странным. Пугающим. Ну, последнее было просто объяснить. У преступника не было приглашения. Белого куска мелованного картона без опознавательных знаков. У Джона скопилась уже пара сотен, если не больше, он перестал считать давным-давно. Приглашение нельзя было подделать, отобрать или украсть. Один получатель, один продавец… Пустая визитка оставалась девственно пустой ровно до того момента, как он брал ее в руки из нервных, подрагивающих пальцев очередного претендента. И в ту же минуту на поверхности проступал тонкий рисунок из скрещенных сабель, лаково отливающих чернильным блеском. То ли стилизованная «М», то ли «W»… Джон никогда не спрашивал, возможно, это было монограммой его куратора? Но только двое из всех, кого он знал, носили фамилию с такой буквы. Может, наоборот? Может, это была его, Джон Уотсона, персональная монограмма? Как знать. Покупатели никогда не приходили с улицы. Покупатели никогда не делились информацией о приобретении. Никогда. Ни с кем. Один покупатель, один продавец — если между ними вклинивался кто-то третий, сделка отменялась автоматически — картон оставался просто картоном… со всеми вытекающими для похитителя последствиями. Потому до сих пор никто и не пытался. После использования ключа, владельцы исчезали — бесследно, если не считать «следами» безымянные останки или слухи. Но то, что эти были мертвы, и мертвы публично… — Ты хотел знать, что я продаю? — Ты антиквар, но я сомневаюсь, что кто-то умер из-за бутоньерки Марии-Антуанетты. — Я не антиквар. Не совсем. Я коллекционер. — И что же ты коллекционируешь? — Ключи. — Что? — Пошли. Надеюсь, ты не боишься темноты? Уже возле двери скосив глаза, он заметил, каким озадаченным стало насмешливое секунду назад лицо, как пара морщинок перечеркнула идеальный греческий лоб. — И, Шерлок… Джон резко развернулся, и детектив налетел на него всем телом, выбив из легких весь воздух. Джон захлебнулся, ему пришлось запрокинуть голову, чтобы не уткнуться в щедро предоставленную для этого грудь, прикрытую лишь тонким полотном футболки. Слабенькое прикрытие, что и сказать… — Да? — пророкотало сверху. Слишком интимно, чтобы не расслышать в этой интонации чиркнувшей спички. Джону стоило труда не оттолкнуть его обеими руками от греха подальше. Или не вцепиться ими же, наконец. — Нет, я не боюсь темноты. Но спасибо, что спросил. Джон вдохнул и медленно на один-два-три-пять выдохнул, крепко зажмурившись и снова раскрыв глаза. — Полагаю, после всего… после того, что я тебе покажу… мне не надо уже будет ехать к тебе? Скажи честно, что это был всего лишь предлог. Да и вообще… почему тебе было просто не попросить показать все с самого начала? Ведь нет никакой гипотетический слежки? И не было? Он думал, что испытает облегчение. Думал, сейчас Шерлок вздохнет — снисходительно, чуть прохладно… ну, наконец, то Джон… и ему станет, как раньше, легко, спокойно… все равно… будто ничего и не было, будто ему все так же нравится его драгоценное одиночество, будто… Но невесть откуда взявшееся разочарование царапнуло внутри острыми когтями, вспарывая самообладание и старую благословенную тишину, злобно нашептывая что-то неразумное в затылок… что-то жадное и жаркое, что-то отчаянное в своей непристойности. Обмирая от осознания и стыда — он уже откровенно хотел туда, в тот гипотетический «221В» на гипотетической «Бейкер-стрит», где живет кусок его прошлого или будущего — не важно — чего-то определенно потерянного или еще не обретенного, но ожидавшего все эти скучные, бессмысленные годы. Только его одного. — Я не стал бы врать. — Джон почти увидел, как Шерлок берет его за подбородок и… — не тебе. Не теперь. … Спроси, сколько ступеней ведет вниз, какие они и какой поворот будет последним, ему придется напрячься, чтобы вспомнить. Но стоило сделать первый шаг — и все становилось таким отчетливым, контрастным и подробным, как цифровое фото. Он чувствовал каждый камень, каждую плиту, прежде, чем было возможно их рассмотреть в неярком свете старинных фонарей, родом прямехонько из восемнадцатого века*. Да, фонари зажигались автоматически. Да, они аккуратно гасли, стоило последнему человеку покинуть хранилище. Да, встроенная электроника слегка нарушала тщательно выстроенную картинку, но это мало кого волновало… В мягком колебании теней ступени выглядели абсолютно средневековыми, высеченными из монолитного камня лет пятьсот назад каким-нибудь медным долотом. И Джон не поручился бы, что это было не так — дом, конечно, не был настолько старым, но как знать — не послужил ли для него фундаментом что-то более древнее? И кстати, это могло бы объяснить, откуда взялась та самая «трещина», которую он так случайно и так удачно обнаружил. Случайно ли? Четыре ступени. Широкие, с мелкими щербинками и легким уклоном влево, закрученные не по правилам — по часовой стрелке. Площадка с нишей. Две свечи в ней давно оплыли и запылились. Джон не спешил их ни менять, ни хоть как-то почистить. Наоборот, он подумывал, не добавить ли к ним еще и пучок сушеного чертополоха… или старый, покрытый патиной ключ? Нет, пожалуй, это слишком нарочито… лучше оставить все, как есть. Возможно, пауки когда-нибудь затянут ее паутиной и ниша приобретет завершенный вид. Впрочем, пауки как-то не стремились в подвал. Почему-то. Две ступени. Они уже и выше. Неудобные. Джон всегда предупреждал о них, особенно, если «гостем» была женщина. Шпильки — слишком проблемная обувь для этого места. Ну, у детектива хотя бы не было шпилек. Джон промолчал. Вторая площадка и плавный поворот покатого спуска в противоположную сторону. Почему-то именно он всегда сбивает с толку и путаться, будто спускаться всегда можно только в одном направлении. Длинный — относительно — коридор, освещенный чуть более ярко — достаточно, чтобы не пропустить фреску. — Что это? — Шерлок, разумеется, не пропустил. Кажется, он был озадачен даже больше, чем там — на кухне. — Фреска. Как тебе? — Я не слепой, — фыркнул детектив, — что она делает в подвале? Он постучал по стене костяшками пальцев и нахмурился еще больше, когда ему ответил лишь сухое эхо. — Сейчас там ничего нет, — Джон нежно провел ладонью по рисунку, — но изначально был винный погреб, и по слухам, весьма неплохой. После наводнения в двадцать восьмом* грунт просел, и две опорные арки обвалились. Чтобы не рухнул весь дом, подвал пришлось засыпать. Владелец был настолько сентиментален, что заказал его изображение на прежнем месте. Так что мне по наследству мне достались лишь сожаления и это. Хотя гостям нравится. Нда, объяснение так себе, но ничего более правдоподобного за все время придумать не удалось. Громадная, в человеческий рост — даже Шерлок не достал бы до верхнего края своей шедевральной макушкой — картина очень живо изображала сводчатый погреб, сложенный из тяжелых, плотно подогнанных и потемневших от времени блоков. От его основательности веяло такой средневековой мощью, что версия Джона выглядела, мягко говоря, сомнительной. Так мог выглядеть крепостной донжон или, на худой конец, бомбоубежище, нежели столетний подвал. И то, что какое-то там наводнение могло нанести ему хоть сколько ощутимый урон… Слева тянулся ряд решетчатых стеллажей с тускло поблескивающими донышками — коричневыми, зелеными, редкими для своего времени синими, одинаково. На низкой тяжелой лавке стояла пузатая английская бутылка* с коротким, не больше дюйма, свечным огарком, не первым и, скорее всего, не последним — вся поверхность от горлышка до подножья так густо покрыта восковыми потеками, что уже невозможно было прочитать название ее некогда драгоценного содержимого. Но свеча давно погасла, а длинные, теплые тени отбрасывали пять или шесть фонарей — медных, начищенных до масляного блеска, с угольно-черными фитилями и пламенем, дробящимся в резных стеклянных створках. Был ли в погребе сквозняк — но тени ложились неровными мазками, скапливались в углах чернильными кляксами, соскальзывали с темных, вощеных временем боках дубовых бочек по другую сторону, выстроившихся в ряд и убегавших вглубь, в темноту, повторяющимся рефреном, будто отражение параллельных зеркал. На ближней, наиболее тщательно прорисованной, виднелись светлые следы и остатки подпалин, да еще и обода выглядели новей, лоснились новым металлом. Очевидно, хозяину было жаль пострадавшую от пожара добротную вещь и ее постарались отчистить, отскоблить и пустить в дело, как заслуженного ветерана. Джон не стал останавливаться, а прошел сразу до конца коридора, который заканчивался странно — не покрытой паутиной и ржавчиной двери, вроде тех, что показывают в псевдо-исторических фильмах про подземелья и сокровища, а вполне современной стальной панелью — матовой, без наличников и замочных скважин — вообще без всего, чем ее можно было бы с дверью сравнить, уходящей торцами прямо в каменную кладку. И все же это была действительно дверь, и замки ей были не нужны — она сама по себе было замком, Джону просто стоило приложить ладонь в любом месте. И, боже упаси, никаких кодов, никакого сканирования пальцев и глаз — всех тех бесполезных спецэффектов, что любит балованный компьютерной графикой зритель. Код легко получить пытками или шантажом, пальцы отрубить, а глаза вырезать. Джон был категорически против бессмысленного членовредительства. Он сам был и ключом и сигнализаций, а потому преступник попался бы так или иначе, даже если Джон будет мертв… что, впрочем, не так просто устроить. Было непросто. До того, как он обзавелся парочкой крепких наручников, превративших его в обыкновенного человека. По сути, теперь он и был — обыкновенным. Но энергия, что текла сквозь его сущность бесконечным потоком, и к которой он не мог прикоснуться ни единой клеткой, питала все установленные в хранилище устройства, механизмы и охранные системы. Захоти Джон, или если его станет вовсе — человек же он все-таки? — они сработают все разом, и боже упаси виновному оказаться внутри… Он остановился. Он всегда ощущал это здесь. Прислушивался каждый раз и каждый раз признавал — вот оно — предвкушение. Оно рождалось невесомой вибрацией в подвздошье, свивалось в ручейки и сгустки, сыпало искрами под кожу и истекало по капле сквозь плоть и кости к ступням, заставляя их гореть, а пальцы поджиматься. Он никогда не мог коснуться двери сразу, что-то отталкивало поднесенную ладонь, пружинило, останавливало. Спрашивало «ты точно этого хочешь?», «хочешь?», «скучал?». да… да… да… Он мог отказаться? Как он мог отказаться? Кончики пальцев прошлись по прохладной поверхности, ласкаясь и дразня неслышными разрядами, напоминая о своем праве, о своей принадлежности. О себе. Ладонь мягко легла, сталь плавно ушла в сторону, с тихим вздохом прячась в каменной толще и обнажая черный зев, глотавший любой свет голодным бездонным ртом. — Ты идешь? Возможно, он не должен был торопить, но Шерлок все еще стоял возле стены, сто лет назад выкрашенной по хрупкой, слоящейся на краях штукатурке. Стоял, поднеся к ней руку, но так и не решившись коснуться. Голос разбил вдребезги стеклянную тишину странных мыслей, он резко замотал головой, вытряхивал ее осколки, впился в переносицу тонкими пальцами и отступил на пару шагов, теряя равновесие и едва не столкнувшись со стеной. Джон уже хотел подхватить, но он справился сам — глубоко вдохнул, зажмурился и повернулся на каблуках. — Разумеется, — улыбка в тысячу свечей высветила его лицо, будто оникс, из глубины. — Полагаю, все самое интересное внутри? Никто никогда не осмеливался сделать ни шага туда, в кромешную тьму, где, казалось, не было ни стен, ни потолка, ни пола — лишь бесконечное бескрайнее небытие, без времени и направлений. Шагни — и будешь падать в него, пока последние частицы во вселенной не рассеются реликтовым излучением, да и оно в конце концом застынет совершенной, идеальной пустотой. Однако эмоциональная составляющая тщательно выстроенного антуража не возымела на детектива никакого эффекта, и он запросто, без колебаний перешагнул порог, обладая то ли врожденной способностью к ночному зрению, то ли, что вероятней, врожденным отсутствием чувства самосохранения. И тут же в темноте вспыхнул первый столб бледно-голубого света. Потом второй, третий, еще и еще, словно на Землю пролился вертикальный метеоритный дождь, застывший подсвеченным льдом, едва оказался в этом странном помещении. На уровне глаз свет был ярче, плотней, его можно было потрогать руками, а висевшие внутри предметы не отбрасывали теней и казались призраками или голограммами. Шерлок опустил взгляд под ноги — прямо под ним стремительными синим искрами разбегались дорожки, похожие на живой млечный путь, очерчивая белым сиянием подошвы, словно он шел по облаку из светлячков. — Можешь выдохнуть, — ладонь хлопнула по плечу, и смеющийся мальчишеский голос высыпал ему за шиворот целый ворох мурашек, — знакомься, коллекция Джона Уотсона, твоя лучшая загадка.