Секрет анонимных любовных писем

      — Что, снова? — на лице Дазая играла довольная улыбка, как у человека, поевшего на халяву в дорогом ресторане.       Куникида стоял напротив своего шкафчика для обуви и безучастно пялился на очередное любовное послание.       — Ага. Вот, посмотри, можешь даже обратно не возвращать, — Доппо, не глядя на бумажку приятного мятного оттенка, с неприкрытым раздражением протянул её другу. Тот с интересом стал рассматривать и вертеть её в разные стороны, — И когда эта обожательница уже научится рисовать сердечки? Мои глаза скоро не выдержат этого издевательства над симметрией.       — Почему сразу «обожательница»? А вдруг это просто супер-привлекательный парень, в которого ты влюбишься с первого взгляда и не терпя возражений заберёшь к себе в постель?       — Я что, по-твоему, похож на гея? — зло буркнул Куникида. Почему-то шутки про ЛГБТ он воспринимал особенно негативно. Правда, Осаму это не волновало.       — Ага, — нахально усмехнулся Дазай, — Причём, очень даже симпатичного, — Стоило ему это сказать, и тут же школьная обувь прилетела ему в лицо — не стоит бесить человека, когда тот переобувается.       Но шутнику, казалось, было всё равно, он лишь по-идиотски рассмеялся, обнажая все 32, а лицо покраснело то ли от поцелуя с подошвой сменки, то ли от смеха, а скорее — оба варианта сразу. Доппо даже не догадывался о существовании третьего, который тщательно скрывал за дружескими подколами Дазай.       — Поцеловать Вашу обувь для меня, конечно, большая честь, но я всё же пойду умоюсь. Позволите, Ваше Величество? — улыбнулся Осаму уголками губ, склонившись в театральном поклоне.       — Никакой я не «Ваше Величество». Иди уж, умывайся, чудо перебинтованное. Сегодня я провожу тебя до дома. Это легче, чем вытаскивать твой недотруп из реки, — вспоминая случай на прошлой неделе, раздражённо хлопнул дверцей шкафчика Доппо.       Дазая уже и след простыл.              Осаму влетел в туалет, в кабинку, бесцеремонно громко хлопнув дверцей и опёршись на неё спиной. Он тяжело дышал. А алому оттенку его лица позавидовал бы даже самый яркий в мире помидор.       — Куникидушка… — выдохнул Дазай, прикрыв глаза и приложив руку к груди, о которую в сумасшедшем темпе билось сердце, — Что ж ты вечно делаешь с моим безумным голубеньким сердечком? Этот яростный взгляд тёмно-травянистых с металлическим оттенком глаз, меткий сильный удар и эта боль, волнами расходящаяся по щеке, были такими… потрясающими… Господи, какой же я всё-таки извращенец! — горько усмехнулся безнадёжно влюблённый, поднял взгляд куда-то вверх и спросил у высшего существа, по идее живущего там, — Ну вот и на кой хрен ты меня таким создал?       Ещё пару минут Дазай просто стоял, прислонившись к дверце кабинки, успокаивая это чёртово сердце, так яростно рвавшееся на волю, в объятия к любимому Куникидушке… Но тот никогда его не полюбит, не приласкает и не обнимет так тепло и любя. О поцелуе этих тонких манящих губ, с которых их обладатель иногда так сексуально слизывает неаккуратные крошки, Осаму и мечтать боялся. Ведь Доппо сам однажды сказал: «Геи? Фу, гадость какая. Если ко мне хоть один докопается — врежу ему по морде». Это было так давно, ещё в первом классе средней школы, когда низкий пшеничный хвостик за его спиной был совсем крошечным и очень забавно торчал из затылка, а строгие очки в тонкой коричневой оправе только недавно заняли своё вечное законное место на переносице, изящно обрамляя пронзительные глаза. Конечно, взгляды человека могли измениться, но только не у принципиального Доппо. Он никогда не меняет своих решений, а решение врезать гею, который к нему «докопается» вполне конкретное и твёрдое. Дазаю оставалось только смириться и молча наблюдать за своей вечной безответной любовью из тени дружбы. На самом деле это было не так плохо, как кажется, но печальный след оставляло, с каждым разом делая его всё отчётливей и болезненней.              Прошло несколько лет. Куникида и Дазай закончили школу. Вскоре Детективное Агентство предложило им работу, и они легко согласились: Осаму был безработным, кое-как зарабатывал на жизнь в казино, а у Доппо не особо складывались отношения с директором школы, в которую он устроился учителем («Этот идиот такой безответственный! Вечно перекладывает работу на других, прохлаждаясь в своём кабинете!»).       В один из многочисленных дней этого жаркого лета в офисе Агентства никого не было, кто-то ушёл на задание, а кто-то, более везучий, сидел в баре на первом этаже, спасаясь от жары в этом райском помещении, вечно наполненным запахом кофе и прохладой. Хотя нет. Один человек всё же был в офисе. За самым неприметным и заваленном бумагами столе, явно ему не принадлежавшем, легко раскачивался на стуле Осаму Дазай, повзрослевший, но всё так же беспамятно влюблённый в потрясающего блондина с тёмно-травянистыми со строгим оттенком металла глазами. На Осаму были надеты наушники, заглушающие окружающую действительность музыкой, мёдом разливающейся в душе и находящей ритмичный отклик в ней же на свой размеренный темп, приятно отстукивающий в ушах. Детектив что-то рисовал на ненужном, но бережно распрямлённом листочке. Он делал это не задумываясь, по привычке, как рука дрогнет.       Мысли уже давно были где-то за пределами известной людям вселенной, они были настолько далеко, что вернулись лишь спустя пару секунд после того, как наушники были сорваны с него самым хамским из возможных способом, а взгляд тех самых пронзительных глаз прожёг его насквозь раза три. И ещё только через четыре секунды Дазай понял, что именно произошло: Куникида узнал, кто на протяжении всей школьной жизни исправно подкладывал любовные записки в его шкафчик для обуви. Так рисовать сердечки мог рисовать только тот аноним. Повторить такую кривизну не мог никто, она была единственная, уникальная в своём роде, и Доппо прекрасно это помнил.       — Дазай… это то, о чём я думаю? — медленно выдохнул Куникида, кое-как совладав со своими эмоциями и чудом не закричав что-то очень нецензурное на всё здание.       — Да. — спустя, казалось, целую вечность, хотя прошло лишь пару секунд, ответил Осаму. Его голос звучал нереально, будто через толстую стену, глухо. В нём читались смирение и тупая боль, перемешанная с грустью, — Теперь ты мне врежешь, и мы больше никогда не будем разговаривать, так?       — Ты придурок! — с гневом, что больше было невозможно сдерживать, Куникида взорвался, как мина, на которую наступил неосторожный солдат, тут же разлетевшийся на кровавые кусочки. Блондин схватил своего напарника за рубашку и, притянув к себе… жадно впился в чужие губы своими.       Не заботясь о комфорте своего давнего обожателя, он, грубо потянув того за одежду, усадил на стол и, нависнув сверху, поставил своё колено между его ног, не удостоив и малейшим вниманием упавшие и разлетевшиеся с громким шелестом по всему полу бумаги. Дазай инстинктивно зажмурился, полностью отдавшись ощущениям и Куникиде. В тот момент он не думал, почему, не думал, что будет дальше, даже почти забыл, с чего всё это началось. В голове лишь гул, перемешанный с туманом и почти что бредом. И ощущение губ Куникиды, накрывших его. Губ, тонких и манящих. Нереальных. Мысли спутались и растворились, будто во мгле Марианской впадины. Дазай забыл как дышать, застыв в этом едином и бесконечном моменте.       Всё резко прекратилось, будто тягучий сон разрушенный в мгновение звоном будильника. Доппо разорвал поцелуй и чуть отстранился, поправив очки на носу, одернув вниз и расправив смявшуюся рубашку.       Сознание постепенно возвращалось в голову Дазая. Он молча уставился на Куникиду, распахнув карие глаза, не зная, как реагировать на подобное.       — Осаму Дазай, ты самый беспросветный придурок, которого я когда-либо встречал. А, уж поверь, придурков я встречал много, — после этих слов Доппо молча достал свой блокнот и, открыв, сунул прямо под нос Дазаю. На открытой странице были перечёркнуты требования к девушке, на которой он поженится, и большими буквами написано: «ПРИЗНАТЬСЯ И ВЗЯТЬ ЗА МУЖ ОСАМУ ДАЗАЯ, ПРЕДВАРИТЕЛЬНО ПОЦЕЛОВАВ БЕЗ РАЗРЕШЕНИЯ» — …Как видишь, первые два пункта я уже выполнил, — нагло улыбнулся Куникида, чего раньше за ним не наблюдалось, и испытующе посмотрел на своего избранника.       — Чёрт возьми, естественно, я согласен, Куникидушка, — глупо улыбаясь до ушей и не веря своему счастью, ответил Дазай и, сам подойдя к Доппо, притянул его и нежно накрыл его губы своими.       Ёсано, призраком наблюдавшая за всем из-за слегка приоткрытой двери операционной, бесшумно удалилась, мысленно пожелав этим двоим удачи. И, пожалуй, мы тоже оставим их наедине.