Obsession

      Гулкие гортанные стоны, разносящиеся эхом по просторной полупустой комнате, которая, несмотря на площадь, кажется до невозможности маленькой, слишком крохотной для того, чтобы уместить в себе всё, что здесь происходит, переливаются в тихие, сладкие постанывания. Максансу кажется, что лучше этих звуков он никогда ничего не услышит. Он вновь выныривает из изгиба шеи, в котором на самом деле готов был поселиться, чтобы всегда чувствовать эту нежность кожи и запах. Странный. Принадлежащий только ему одному. Запах сырости и вечно серых туч, плывущих над городом. Запах боли и грязи. Запах амфетамина, который он вечно прячет по всем карманам своих вещей. Запах ссадин, синяков, царапин на фарфоровом теле. Мокрого асфальта и неба после бушующей грозы. Запах беспорядка. Запах самого дурманящего наркотика. Его запах. Никакой приторной ванили или же свежего, кислого цитруса. Никакой радуги. Никаких сигарет с клубникой. Только вечный аромат непостоянности. Чёртов неизменный аромат перемен. Иронично, не так ли? Словно в следующую секунду этот запах, который, казалось, отныне навсегда останется серой дымкой в носу, может улетучиться по щелчку пальцев. Словно всё это лишь сон. Сводящий с ума кошмар. Но в таком случае Макс предпочёл бы никогда не просыпаться. Рассматривает хрупкое тело под ним. Это можно было бы описать, как осматривание своих владений, если бы Максанс не был так не уверен в себе. Скорее, если бы он не был так уверен в том, что на утро они вновь проснутся чужими. Если бы он не понимал, что через несколько часов он снова станет лишь никчёмной пешкой в огромной игре Акселя Орьяна. Он ведь чёртов король. Живёт так, как хочет. Никаких рамок, никаких границ дозволенного, ведь ему дозволено всё. Он может сбить с ног. Может поразить одним выстрелом лазурных глаз. Убить ими. Привязать к себе. Мёртвой хваткой вцепиться в горло, пока ты будешь мечтательно рассматривать кратеры вулканов в этом убийственном взгляде, даже не осознавая, что это долбанные метки. Сломанные жизни людей, которых он беспощадно взорвал. Словно в этих глазах есть счётчик и каждая новая крапинка свидетельствует о новой жертве. Недавно Максанс заметил эту самую новую крапинку в бездонных глазах Орьяна, с мазохистским удовольствием понимая, чьё это место на этот раз. «Добро пожаловать.» А Аксель лишь злорадно усмехается. Сейчас, изучая прожигающим взглядом и нежными поцелуями каждую клеточку этого маленького, хрупкого тела под собой, Макс не верит в то, что этот комочек нежности возымел такую власть над ним. Рассматривая прикрытые от удовольствия веки, приоткрытые губы, в которые Фовель периодически яростно и требовательно врезается своими не в силах сдержаться, получая в ответ сильные укусы, словно приказывающие «не смей»; волосы, хаотично разбросанные по помятой серой простыни, в которую этот «ангел» судорожно вцеплялся дрожащими пальцами, невыносимо послушно изгибаясь под каждым прикосновением Максанса, доводя самого Фовеля до исступления своей покладистостью; рот, остервенело хватающий воздух, которого катастрофически мало для них двоих; он так всё ещё и не может поверить в то, что это не плод его больной фантазии, не эротический сон. Это блядское произведение искусства сейчас правда лежит под Максом, не зная, куда деть руки, вцепляясь короткими ногтями то в простыни, то в широкую спину Фовеля. Этот парень, сошедший с экрана чёртовой программы про мифических существ сейчас прижимается ближе, требуя больше, лихорадочно выдыхая прямо в ухо Фовелю, словно провоцируя, обжигает кожу горячим дыханием. Максанс не знал, чем заслужил хотя бы то, что его используют, как местную путану, подобранную в квартале красных фонарей, ведь после встречи с Акселем больше не может представить своё существование без него хотя бы так. Он же как чёртов кислород. Он словно проникает под кожу, забираясь куда-то очень глубоко. Разливается по венам вместо крови. Если он когда-нибудь решит исчезнуть, Макс точно вскроется, чтобы попытаться вырвать своё подобие жизни из цепких лапок Орьяна. Чтобы избавиться от всего, что связано с ним. Избавиться от крови, по которой он протекает. Потому что жить без него — нестерпимо. Ощущать его вечное присутствие где-то в своей раздробленной груди — невыносимо. Максанс не знает, как другие люди существуют, не имея возможности хотя бы видеть его. Чего стоят одни эти ангельские глаза-ловушки, за наивной нежностью которых скрывается целый, блять, ансамбль демонов, танцующих на твоих костях. А может он и есть демон? Может, Фовель уже попал в свой персональный ад? Максанс не знает, когда Аксель наиграется, и не хочет знать. Но Максанс точно знает, что с ним этот самоуверенный подрыватель чужих жизней на несколько часов становится чувствительным, уязвимым и его собственным извержением. Макс уже и не может вспомнить, когда его смысл заключился в том, чтобы доставить удовольствие этому демону любыми способами. Уже не вспомнит, когда стал жить только ради того, чтобы в ночном полумраке комнаты, освещённой лишь огнями большого, вечно живого города через огромное панорамное окно, слышать, как Орьян выкрикивает его имя в экстазе. Почему что-то остаётся живым, когда Фовель каждую ночь умирает в этой чёртовой постели? Максанс всегда просыпается первым. Словно с тех пор, как ему выпала честь просыпаться рядом с ним, его организм сам поставил себе установку на пробуждение за пять минут до рассвета. У Акселя было, кажется, бесконечное множество людей для перепихона на одну ночь. Но ни один из них никогда не имел возможности проснуться рядом. У Акселя было столько девушек-однодневок, но этот дьявол с ангельскими глазами почему-то предпочёл просыпаться рядом с Фовелем. Макс сам не понимал, чем он заслужил такое. Ощущение, что это всё может когда-то закончиться сводит с ума, плотно прижимает холодное лезвие к горлу, наступает на пятки и никогда не оставляет в покое. Максанс и не заметил, как стал одержимым и утонул в этом омуте беспамятства. Именно поэтому он всегда просыпается раньше. Ведь сколько бы часов он безвылазно ни смотрел на Орьяна–ему всегда было и будет мало. Словно этот человек с каждым днём становится всё более совершенным, когда кажется, что лучше быть уже не может. Разлепив сонные глаза, Фовель сразу же подскочил на кровати, судорожно осматриваясь в поисках Акса. Он так чертовски боится этой неизвестности. Так боится проснуться без него. Аксель словно живет миллионы разных жизней одновременно. Для него никогда не было проблемой оставить Максанса одного в своём доме и исчезнуть. Надолго. А потом вновь поманить его пальцем, как собачку. Постоянности нет даже в месте жительства Орьяна, потому что он всегда сможет исчезнуть, если захочет. Макс не знает, когда это может случиться. У Орьяна, увы, нет графика для его ебанутых штучек. Но когда замечает шатена, тихо и блаженно посапывающего рядом, облегченно улыбается. Только после этого Максанс встаёт с постели и подходит к огромному панорамному окну. Грустная ухмылка, больше похожая на гримасу отчаяния сломанной игрушки, расплывается на лице Фовеля, когда он вспоминает, как Аксель деловито искал квартиру с огромным окном со словами вроде: «Я хочу, чтобы ты трахал меня перед всем этим блядским городом.» И он прекрасно помнит тот вечер, когда Акс впервые привёл его туда. Он тогда был…другим. Чутким, нежным, даже романтичным. Улыбался, как наивный ребёнок. Нет, не так, как обычно. Без саркастичной издёвки или скрытой корысти. По-детски счастливо. Так, что миллионы огней ночного города не могли затмить звезды в его потемневших глазах. Он не указывал, не говорил голосом, холодящим кровь, не убивал взглядом и не просто хотел потрахаться на автомате. Тогда Максу показалось, что Аксель наконец-то ожил, ведь мир вокруг него заиграл новыми красками даже в темноте. Орьян даже завязал Фовелю глаза чёрным шёлковым платком, с горящим взглядом загадочно оповещая: «Это сюрприз!» Помнит, как шатен взял его за руку, переплетая пальцы. Впервые. Помнит, как развязал узел на платке, демонстрируя Максансу квартиру, словно теперь это их уголок, где они будут прятаться от всего мира, наблюдая за ним с высоты. Помнит, как парень накинулся на его губы, почему-то как никогда нежно, неторопливо, трепетно. Помнит, как он улыбался прямо в поцелуй. Помнит, как за пару секунд нетерпеливо сбросил с Акса ненужную одежду. Словно в тот день его спустили с цепи и дали сделать что-то самому. Словно он сегодня главный плод желаний Орьяна, а не просто мимолётная «хотелка». Помнит, как подхватил младшего сильными руками, заставляя обвить ноги вокруг своих бёдер. Помнит, как озверело впечатал его спиной в холодное стекло того самого панорамного окна. Помнит, как Аксель изгибался от контраста температур, который сводил его с ума. Колючий холод, резко коснувшийся спины, пробирая дрожью, и бесстыжие, властные, горячие прикосновения Данэ-Фовеля, обжигающие всё тело. На самом деле, тогда Орьяну хотелось навечно утонуть в этих прикосновениях. Но только тогда. Макс помнит, как впервые не был остановлен, когда припал к мягким губам, зарылся тонкими пальцами в растрёпанные волосы. Помнит, как кружило голову то, что он не должен был спрашивать разрешения, чтобы оставить на коже багровые метки, сливающиеся в одну картину, нарисованную его жадными губами. Разве не это можно назвать искусством? Когда вы, потеряв рассудок, исследуете тела друг друга, покрывая яркими отметинами-цветами, распускающимися на бледной, хрупкой коже. Данэ-Фовель помнит, как Аксель требовательно впивался ногтями в кожу на его спине, умоляя о большем. Помнит стоны. Громкие, приглушённые, еле-слышные. Сливающиеся в одну мелодию с его собственными. Заставляя каждую фибру разгоряченных тел работать в унисон. Помнит пламенно-горячее дыхание над своим ухом. Помнит то, как Аксель ласкал голосом его имя, будто перекатывая на языке. То шептал на грани слышимости, то бесстыдно выкрикивал, от чего у Максанса кружилась голова. Помнит, как ускорял темп, заставляя пошлые хлопки кожи об кожу наполнить пустую комнату. Помнит аромат похоти. Но только в ту ночь она была смешана с чем-то еще. Каким-то терпким запахом перемен. Впервые запахло не только грязью, но и какой-то кислой нежностью. Он помнит всё, что случилось той ночью. Помнит каждое касание, каждый вдох, каждый выдох. Каждый стон, сорвавшийся с губ. Каждое движение, просящее ещё. Помнит ту яростную необходимость, которой они упивались, когда касались друг друга, как будто происходящего было мало. Помнит, как Аксель впервые покорился ему. Дал одержать победу. Взять всё под свой контроль. Обуздать. Тогда Фовель даже позволил себе на мгновение наивно поверить в то, что теперь всё станет по-другому. В то, что Аксель наконец-то наигрался и теперь перестанет мучить его. Что теперь он станет только его. Максанс помнит, как тогда с улыбкой смотрел на ночные огни мегаполиса, вдыхая в лёгкие отправляющий дым, усугубляющий эйфорию, чувствуя себя на вершине вселенной. Так и сейчас, он вроде всё также вглядывается в туманную полутьму просыпающегося Парижа, но внутри всё сворачивается в плотный жгут колючей боли от, казалось, самых прекрасных воспоминаний в его никчёмном существовании. Сейчас всё вновь по-старому. Он всё также чувствует, что всё это с ним ненадолго. Что скоро его срок годности, как интересной вещицы в неуклюжих ручках скрытого виртуоза, истечёт. От одной мысли хочется пробить это стекло кулаком, выпрыгнуть из долбанного окна с 22 этажа и раствориться в темноте до рассвета. Данэ-Фовель так до сих пор и не смог понять, что это за акт одноразовой нежности был в ту ночь. Но он благодарен хотя бы за это. Ложится обратно в постель, поворачиваясь к спящему Акселю лицом. Да, каждое утро с ним, старший, как по часам, просыпался, чтобы рассматривать лицо Орьяна, пока он может делать это, оставаясь незамеченным. Ведь спящим он такой безмятежный, прекрасный, и Максанс даже может на секундочку дать себе поверить в то, что эта ожившая картина–его. Что сердце, стук которого Макс услышит за тысячу километров, принадлежит ему. Фовель рассматривает каждую частичку его лица, словно в первый раз, каждое утро находя новую деталь, чтобы влюбиться сильнее. Хотя, куда уж сильнее… Смотрит на прикрытые, подрагивающие веки, оформленные длинными густыми ресницами «Точно ангел,»—проносится в голове Макса в который раз. Проходится внимательным взглядом по каждому миллиметру лица, словно пробуя на вкус, как сомелье. Но от такого вина он всегда будет пьянеть. Засматривается на припухлые и покусанные после бурной ночи губы, не веря в то, что это его работа. Еле-сдерживает желание притянуть Акселя к себе и поцеловать сначала нежно, а потом до одури жёстко, изучая языком его глотку. Так крепко, что они могли бы задохнуться друг другом. Кажется, Фовель уже был готов к этому рядом с ним. Но Орьян не позволил бы. Он никогда не позволяет Максу касаться себя на утро. Глаза аккуратно спускаются к любимым местам, которые он больше всего обожал. Родинки. Боже, да самых красноречивых и пафосных слов не хватит для того, чтобы описать то, насколько Макс любил его родинки. Вы можете выкинуть все свои сопливые романы по типу 50 оттенков серого и сумерек в ближайшую мусорку, потому что ни один бездарный автор не сможет рассказать вам о той разъярённой любви, которая залезла глубоко в днк Максанса. Никто из этих тысяч писателей не сможет поведать вам о том, насколько это невыносимо–хотя бы просто смотреть на него, до боли сжимая руки в кулаки, чтобы не сорваться. Никто не расскажет о том, каково это–сходить с ума от его провокационных «случайных» прикосновений, от которых хочется выть во весь голос. Никто никогда не превзойдёт Максанса в его одержимости. Фовель уже несколько минут пялится на родинку под нижней губой Акселя. Чёрт возьми, как же ему хочется накрыть её губами, оставить грязно-фиолетовое пятно, впиться зубами, чтобы хоть как-то присвоить Орьяна себе, совершить хоть какую-то никчемную попытку показать миру, с кем проводит ночи этот парень, от чьих касаний он прогибается и стонет во весь голос, но он сдерживается. Все эти миллиарды людей могли бы слагать легенды и писать стихи о бесконечной выдержке Фовеля. Затем он спускается взглядом ниже–к шее, на которой красуются десятки меток, принадлежащих отнюдь не только Максансу. Но его сводило с ума то, что ему хотя бы позволили оставить свой след. Ещё чуть ниже–родинка в районе ключицы. Её он терзал всю ночь, потому что ему было дозволено. Он целовал, покусывал кожу вокруг, зализывал раны, затем дорожкой поцелуев поднимаясь к подбородку, чтобы коснуться губами второй, словно сумасшедший голодно исследовал мягкую, бледную кожу Орьяна. Чёрт, он ведь продал душу дьяволу за эти ночи. От одних воспоминаний дыхание перехватывает, и Максанс в полной мере чувствует, насколько зависим. Зависим даже от мыслей о нём. Закрывает глаза. Глубокий вдох. Один. Как дышать без него? Два. Когда же он отдастся мне полностью? Три. Вдох через нос. Четыре. Нотки любимого запаха, заставляющего голову кружиться сильнее, бесцеремонно врезаются в нос. Пять. Он выдыхает, наивно надеясь на то, что это поможет хотя бы немного освободить лёгкие, тоже заполненные им. Его не извлечь. Не достать из-под кожи. Не выдохнуть с едким дымом сигарет. Поэтому Фовель продолжает смотреть. Волосы даже в полном беспорядке выглядят так, словно он укладывал их часами. Солнце просачивается сквозь ореховые пряди, играет в свою игру. Забавно. Кажется, только солнце и может играть с Акселем. С остальными играет он сам. Грудь равномерно вздымается и опускается обратно, олицетворяя полное спокойствие. В то время, как сердце Фовеля готово разломать к чертям грудную клетку и выпрыгнуть. Но только Орьяну в руки. В какой-то момент Максанс ловит себя на сумасшедшей и ужасающей мысли. А что если он не настоящий? Что если нет никого Акселя вовсе? Что если он просто слетел с катушек? И это всё–просто иллюзия? Что если, попытавшись прикоснуться, он испарится? Фовель до боли жмурит глаза, встряхивая головой, а когда открывает их, видит всё ту же картину. Его безумному счастью нет границ. Потому что, смотря на Акселя, он часто путает реальность с чёртовым плодом его воспалённого воображения. Максанс обессилено льнет ближе, желая ощутить его тепло. Понять, что он настоящий. Обветренные губы касаются лба Орьяна, и Фовель чувствует, что оживает. Спускается ниже, утыкаясь носом в грудь голубоглазого. Наконец размеренно вдыхает. Он готов умереть здесь. В этой комнате с блядским панорамным окном. Рядом с ним. Вот так лежать и просто отключиться. Навсегда. Только дайте сделать последний вдох любимого аромата. Он, наверное, совсем сошёл с ума, раз действительно хочет этого. — Я же говорил тебе не пялиться на меня, когда я сплю, — сонный, но уже раздраженный и строгий голос, буквально выдирает Максанса из плена собственных мыслей с корнями. И как он только понимает, что старший около часа, не отрываясь, разглядывал его, словно статую в музее? Такое происходит всегда. Он всегда холоден и заносчив. И почти всегда Максу кажется, что Орьян ненавидит его. Так почему же в Фовеле до сих пор каждый раз что-то ломается после этого обозлённого тона? Он одним резким движением отстраняется от тёплой груди Акселя, приподнимаясь на локтях, не решаясь заглянуть в глаза, словно провинившийся ребёнок. В глазах Акса он навсегда таковым и останется. — Я не пялился, — еле-слышно произносит Макс, выбираясь из-под большого одеяла, чтобы вновь подойти к излюбленному окну, чувствуя, как зябкая дрожь оседает на коже. — Ну да, — пренебрежительно фыркает Аксель, а издевательская ухмылка вновь занимает своё законное место на его лице. Максанс в это время находит свои джинсы где-то возле кровати, потрясывающимися руками выуживая из кармана бензиновую зажигалку и почти пустую пачку сигарет, которую он купил только вчера поздним вечером. Вновь бросает джинсы на пол и направляется к окну, из которого открывается вид на весь серый и невзрачный Париж. «Ночью этот город выглядит более страстным,»—думает Фовель, зажимая толстую сигарету между губ и лёгким движением поджигая, удовлетворенно вдыхая в лёгкие никотин, без которого Максанс, кажется, не может прожить и 4 часов. Но рядом с Орьяном он держится. Потому что он ненавидит запах сигарет. Он ненавидит запах сигарет, поэтому Макс показательно выдыхает клубы дыма вверх, спиной ощущая то, как свирепеет взгляд хозяина квартиры. — Я же говорил тебе не сметь курить в моём доме, — сквозь зубы процеживает Аксель, а Максанс будто и не слышит его, делая очередную блаженную затяжку. Орьян подходит сзади, сильно вцепляясь в плечи, и одним резким движением властно разворачивает Макса к себе лицом. Фовель ничего не говорит. Просто не может, когда он так близко. Поэтому Аксель с наглой ухмылкой забирает из его пальцев сигарету, делая одну затяжку, не разрывая зрительного контакта, а затем тушит её об окно позади, в которое теперь впечатан Максанс, шипящий от резко пробравшего тело холода. Шатен всё с той же ухмылкой опускается на колени, всё ещё мучительно смотря Фовелю в глаза. Затем раздаются лишь глубокие горловые стоны, тело пронизывают тысячи молний, а ноги становятся самой неустойчивой конструкцией на Земле. Аксель проводит языком, оскаливает зубы, покусывает, а Макс лишь мёртвой хваткой вцепляется в его волосы, получая удовольствие даже от болезненных укусов. Потому что эту боль причиняет он. Он наказывает. Наказывает, но не вышвыривает вон из квартиры, как шавку, не ломает сигареты, не бьёт по лицу. Он делает гораздо хуже. Страшнее. Виртуознее. Он доставляет удовольствие, от которого становится гадко на душе. Так он показывает Фовелю его место. Демонстрирует то, насколько Максанс уязвим перед ним. Унижает. Пытает самой сладкой пыткой. И когда происходит разрядка, и Аксель поднимается с колен с той же блядской самоуверенной ухмылкой, Максанс чувствует себя ничтожеством. Орьян знает, куда надавить. Знает, как сделать больнее. И пользуется этим. Он молча разворачивается, пошло вытирая уголки губ пальцами, а затем плюхается обратно в постель, с самодовольным ликующим взглядом победы, чёртову вонь которого можно ощутить за километр. Максанс закрывает глаза, всё также стоя у окна на трясущихся ногах, упираясь обеими руками в стену, пытаясь унять головокружение и поймать равновесие. — Слушай, тебе бы поторопиться. Ко мне тут просто скоро приедет одна мадам, — неожиданно оповещает Аксель, словно одним своим видом озвучивая все свои планы.— Познакомились в La Java* пару дней назад, дала свой номер. Максанс ни капли не удивлён. Внутри него не шелохнулся ни один осколок старых надежд. Даже сердце предательски не ускорило ритм в груди. Он лишь грустно ухмыльнулся, в голове заключая, что это очень в стиле Акселя. Фовель продолжает молча смотреть на Орьяна уже даже без былого разочарования во взгляде, ловя себя на мысли, что за это утро он почти ни слова не сказал. Потому что сейчас говорит он. Да и говорить ничего не хочется. Всё ведь всего лишь как всегда, не так ли? — Ну ты конечно можешь остаться, если хочешь, — поёжившись под колючим взглядом Макса, заявляет Аксель.— Она вроде с подругой будет, — усмехаясь произносит он, а Максанс вновь чувствует отвращение к своей собственной зависимости в лице человека, раскинувшись, лежащего перед ним. — Нет, спасибо, — выплёвывает Фовель и небрежно поднимает свои джинсы с пола. — Неженка, — немного разочарованно фыркает Аксель и кладёт голову на подушку, не переставая прожигать взглядом Макса. Старший натягивает чёрный джинсы с дырками на коленях, а затем застёгивает пуговицу и ширинку, пока Орьян продолжает откровенно пялиться на его торс, закусывая губу. — Фовель, блять, ты так меня возбуждаешь, — процеживает Акс, будто готовый прям сейчас наброситься на Макса и вновь стянуть с него эти джинсы. — Это не мои проблемы, — даже не смотря на хозяина квартиры, отвечает тот, задумчиво осматриваясь в поисках своей футболки. — Вот так значит, — ухмыляется младший.— Ну посмотрим, — уже тише заявляет он. «Отпусти. Не мучай, » — мысленно молит Макс. И он отпускает. Ни подходит ближе. Ничего не говорит. Не мстит и не наказывает вновь за грубость. — Я не вернусь, — еле-еле собрав остатки сил в кучу, бросает Фовель, намереваясь уйти, но ему в спину бросают самодовольное, безразличное, но уверенное на тысячу процентов «Вернёшься», а чёртова ухмылка, казалось, проходит сквозь его спину, самостоятельно выходя за дверь и распространяясь по всем Парижу. Макс останавливается на секунду, закрывает глаза, делает глубокий вдох, понимая, что Орьян прав. Но он мечтает о том, чтобы когда-то суметь спокойно уйти без ощущения, как внутри, где ломаться уже вроде нечему, что-то издаёт трещащий по швам звук. «Прощай.» Так и не сказав ничего, он, не глядя, хватает свою кожаную куртку и вылетает из злосчастной квартиры, в которую хотел бы найти силы никогда не возвращаться. Прекрасно зная, что рано или поздно вернётся. Вернётся к нему. Потому что просто блять не выживет иначе. Наверное, Максанс просто неисправимый романтик. Наверное, он слишком меланхолично-сентиментален для того, чтобы быть с Акселем Орьяном. Но по-другому он просто не может. Пройдёт время, и наступит тот момент, когда это всё не будет иметь значения. Но точно не в этой вселенной.