Прости за...

— Прости… Прости меня. Прости, что всё так вышло! Прости… Она слышала эти слова десятки, если не сотни раз. И всё равно не могла сдержать слёз, которые так и наворачивались на глазах, когда она видела Юнги таким. Так было каждый раз, из года в год, со школы, с детства. Но в последнее время он всё чаще извинялся, что чаще плакал, моля о прощении. Она не могла его винить ни в чём, потому что сама согласилась на такие отношения. Долгие, тяжелые отношения, тянущиеся ещё со школьных времен. Они начали встречаться в последнем классе старшей школы, а знакомы были ещё с детства. Всё было хорошо, но… «Прости меня», — он извинялся за то, что начал создавать музыку, что начал читать рэп. «Прости», — он извинялся за то, что дебютировал. «Мне очень жаль», — он извинялся, когда стал уделять меньше времени. «Прости», — он извинялся за свои неудачи. «Извини», — он извинялся, когда выматывался на тренировках, забывая позвонить. Он извинялся за любой пустяк, а она не знала, что делать. Сколько раз они причиняли друг другу боль? Трудно сосчитать. Когда внезапно парень начинает уделять девушки меньше времени, начинаются недомолвки и истерики, приводящие к серьезным ссорам и последствиям. Их отношения стали похожи на качели: они оба не могли найти равновесие и прийти к компромиссу, оба не знали, что уже и чувствовать друг к другу, но… но никто уже не мог остановиться. Она сама выбрала такой путь. Говорят же, что путь к звездам лежит через тернии. Однако, никто не подозревал, что эти тернии окажутся настолько колючими, что раны, нанесенные ими, едва ли успевали заживать и постоянно кровоточили. Но когда однажды она увидела Юнги и остальных ребят после очередного выступления за сценой, то не смогла сдержать слёз. Ни для кого не секрет, что путь айдола тернист и жесток. Подняться на вершину популярности гораздо… гораздо сложней. Но ещё сложней удержаться на ней. И когда ты видишь, как возле человека, который с минуту назад стоял на сцене с идеальной прической, танцевал идеально отточенный танец и раздавал направо-налево улыбки, упиваясь радостно-счастливыми воплями и криками поклонниц, и который теперь находился в бессознательном состоянии от перенапряжения, строгой диеты, из-за малого количества сна или даже, элементарно, от слишком тугой портупеи на рубашке, то становится страшно. Сколько раз откачивали ребят после выступлений? Сколько раз их спины, плечи, шеи и ноги были обклеены тейпом? Сколько раз они от боли прикусывали собственную руку, когда забинтовывали ноги с разорванными связками и вывихами? Сколько раз, репетируя допоздна, поскальзывались на собственном поту? Сколько раз они плакали, осознавая, что этот день, наконец-то закончился?.. Она помогала им по мере своих сил, насколько это было возможно, чтобы её не заметили папарации или чрезмерно глазастые поклонники. И каждый раз от отчаяния прикусывала губы, потому что не могла до конца понять, что же они чувствуют на самом деле. Боль? Безусловно. Облегчение? Возможно. Усталость? Даже не обсуждается. И сколько бы раз не обсуждали тяжелую судьбу айдолов, никто не мог испытать её в полной мере, кроме самих айдолов. Какого это спать перед камбэком или отчетным концертом всего два часа? Как после этого можно подняться ни свет, ни заря, чтобы гримерам удалось замазать темные круги под глазами? А синяки, что были получены на репетиции? Ведь тело айдола должно быть идеальным, даже если оно скрыто под рубашкой. А автографы? Улыбаться, общаться и соответствовать своему образу даже тогда, когда мозг давно уже спит, а тело налилось свинцовой тяжестью и слушается с трудом. Каждый раз она бесшумно молилась лишь о том, чтобы всё это закончилось как можно скорее, чтобы ни Юнги, ни ребята не пострадали, не поранились, не совершили ошибку… О-о-о! Ошибки на сцене караются даже хуже, чем набранные лишние полкило. Каждый раз она чувствовала перевес между ними. Она часто повторяла ему об этом, а когда Шуга написал песню «Seesaw», то и вовсе разревелась как ребенок. Могла часами сидеть на одном месте, ожидая звонка, и слушать один и тот же припев: Пускай качели жизни. Пора окончить забавы и слезть. Пускай игра тосклива, И кто-то должен её прекратить, Но давай не я! Они разучились говорить друг другу: «Я люблю тебя», но всё никак не могли прекратить встречаться, хотя сердце уже давно разбилось вдребезги от боли. Она нужна была ему, он нуждался в ней. Но черт бы побрал эти извинения! Сколько раз она пыталась заставить себя бросить его? Всего-то лишь нужно было сказать: «Прощай», развернуться и уйти, больше ничего не говоря. Не говорить ничего, но кусать губы, глотая соленые слезы, и мысленно понимая, что ничего просто так не может закончиться. Каждый раз она убеждала себя в том, что сильная, притворялась перед ним сильной, пытаясь не плакать от жалости, видя его изнеможенное лицо. И каждый раз оставалась, чтобы выслушать извинения. Они тоже притворялись сильными: на сцене, на камеру, перед людьми, даже перед самими собой. Они просто срослись с образами тех идеальных айдолов, какими видели их люди, какими должны были видеть. Но где-то глубоко внутри, под этими прилипшими масками, наверняка прятались разбитые вдребезги парни, боявшиеся показать себя настоящих, которые боялись осуждения публики. Она понимала это и ей было грустно. Куда делся тот мальчик, которого она знала с самого детства? Куда делся тот веселый задира, который постоянно смешил её? Кто этот человек на сцене, и кто этот плачущий парень, что сейчас перед ней? Несколько раз ей доводилось видеть, как он рыдает на сцене: от благодарности, от счастья, от переизбытка эмоций. Но этот плач был другим… Зачастую казалось, что он жалеет о том, что когда-то вообще взялся за музыку. Если раньше она доставляла удовольствие, то теперь это, не что иное, как работа. Делай, что должен, и будь, что будет… Юнги плакал от усталости, от боли и безысходности. Даже если он жалел сейчас о своем выборе, то не мог с этим ничего поделать. Потому что начнется осуждение того идеального Шуги, которого видят люди вокруг, а настоящий Мин Юнги — он здесь, перед ней и просит прощения неизвестно за что. Девушка тихонько прикрывает глаза, пытаясь справиться не только со слезами, но и с разбитым сердцем, что сейчас кровоточило от боли, несказанных слов и слёз. Она будет сильной, чтобы позволить настоящему Юнги хоть иногда проявлять себя. Но она не скажет: «Ничего страшного» или «Пустяки, всё хорошо», потому иначе солжет, а это расстроит его ещё больше. Вместо этого, она крепко обнимает его, гладя по голове и чувствуя, как ком подкатывает к горлу, сдавливает его, и становится трудно дышать. Несмотря на то, что пелена из слёз застилает глаза, принимается шарить по карманам. Находит, что искала и достает шоколадную конфету с цельным фундуком внутри. Представьте себе эту конфету: яркая обертка — это милые песенки про любовь и соблазнительные красавчики; шоколад — это страдания, на которые охотно клюнула публика, ибо люди всегда любили смотреть на то, как страдают другие; а вот начинка — это реальные люди, скрытые под яркой оберткой, никто не знает, какая она, и, возможно, далеко не каждому придется по вкусу.* Она не любила орехи, но фундук могла съесть, хотя после него во рту ужасно горчило. — Давай не будем останавливаться, как бы не устали. Хорошо? — Прости меня за эти качели… Девушка улыбнулась и протянула ему ещё одну конфету.