В этом рваном ритме

до свидания, черт с тобой. я на тебе как на войне.

В бритые под ноль, вихрастые, зализанные модными прическами головы с первых курсов вбито: вы — надежда нового поколения, вы — будущие культура и закон-порядок. И потому после пар они отдыхают культурно и порядочно: с пепси вместо пива, с нестройным хором голосов под гитару вместо грохочущих из колонки басов. Каждый — со своей тщательно скрытой в сознании дурью. За от весны пьяной «Батарейкой» мобильника не слышно. Но — он всегда на вибро, толкается щекотным гулом под ребра, тревожит. Пальцы тут же застревают в кусающемся молнией кармане, и та нещадно царапается, а трубка жужжит у самой руки — в руку не дается. «ЛЮБИМАЯ♡♡♡» в сетке экранных трещин даже не удивляет, хотя должно. Палец к губам, чтобы выли тише. Хитрые масляные взгляды, «чо, мамка, да?» Орава послушно притихает. Палец от предвкушения немного дрожит. Злой излом улыбки меняется на широкую наглую, чтобы пацаны видели. «Ща будет шоу», — обещает улыбка. Вызов принят на шестой гудок. — Алло? — припасть голосом, прилипнуть, так, чтобы перед глазами сами собой нахмурились тонкие брови, ощерился в раздражении красивый рот. — Слушаю внимательно. Пацаны шумно пристраивают гитару. Кто-то обнимает ее на манер девчонки. Другой — ржет фальстартом, хотя толком еще ничего не произошло. На том конце все — возню, хохот, — разумеется, прекрасно слышат. От шумного выдоха прямо в ухо немеет шея. — Давай сегодня без выкрутасов, — звучит следом. Вот так, просто, коротко, по-военному жестко. — Ко мне сегодня приедут. Даже не думай… Пока там говорят, тут, среди скабрезных улыбок и пытливых взглядов, молчание затягивается. Приходится перебить, смешливо и громко: — А че так? Другого себе нашла, да? Ну я так и знал, свято место… — Рисуешься? — рычащее, раздраженное. Вместо «заткнись». А ведь почти не разменивается на такое. Обычно сразу — либо дверь на замок, либо по газам и прочь, либо разворот на сто восемьдесят и чеканным шагом в другую сторону, либо с короткого замаха под дых, — и в одно движение ноги перешагивают согнувшееся на земле тело. Крепко под дых, но ни разу не по лицу, потому что пиздец как заботится. — Да ну че ты, малыш, я ж пошутил, — воркует дальше, на грани фола. Пацаны плывут гнилой патокой, гогочут в кулаки, пошлят жестами, кто от зависти, кто из любви к искусству. В общем весело, но мерзостью так и несет. — Ты меня понял? — железный тон, от которого так и тянет податься ближе, проверить границы на сегодня. Налететь на рожон распахнутой грудью. Сунуться в чужие руки и быть ожидаемо отброшенным. Так хорошо и так бесит. От ненависти губы сводит улыбкой. — Понял тебя, родная, — выдох через паузу. А там, на другом конце, эти шумные выдохи так же ловят? Тоже дергаются от них, посягающих на личное пространство даже через километры равнодушной Москвы? Пацаны фальши не чуят, зато где-то в солдатски чистой квартире, наверное, на аскетичной светлой кухне, чувствуют, как набранная за шесть гудков наглость идет мелкими трещинками. От этого хочется сжать телефон крепче — он сжимает. От этого хочется сжать чужой ворот в кулак, огрести по ребрам, и он сжимает — зубы, и огребает по звенящим нервам: — И вообще — прекращай таскаться. Я не обязан тебя просить. — Ну, ты же все равно это делаешь, — улыбка совсем больная, контекст — пацанам на откуп. Те приглушенно делятся фантазиями, строят теории. Кто-то тянется забрать из-под чужого локтя гитару и с гулом приебывает ее об угол скамейки. Хозяин гитары сокрушается. На том конце — злое молчание. Вместе они слушают тупую возню, один через помехи в связи, другой — через помехи собственных комковатых мыслей. Правда разозлился? Или один тут идиот, готовый сыпать настоящими эмоциями, а второй — непробиваемая машина? — Ты меня заебал, — честно, отрывисто. Приятно даже. Редко позволяет себе такое, чтоб на раздражении, чтоб без дежурного недовольства. Вот это да. И — вот и прекрасно. Удалось достать поглубже, проехаться по стальным нервишкам. Хоть раз. А все равно почему-то плещет жаром по щекам. Почти обидно. Вокруг немножно звенит, всем: напряжением в чужом голосе, возмущением ребят, струнами пострадавшей гитары и обтрепанными молодыми нервами, которые чудом выдерживают такое ублюдски-холодное отношение. Которые едва не рвутся, когда из-подо льда вдруг сочится живая лава. Ничего. Скоро, если так и дальше пойдет, ему наконец-то от души вмажут при встрече, и он всласть наглотается собственной крови, отметит этот день в памяти как школьница пишет в личный дневник про первый поцелуй. — Люблю тебя, крошка, — он такой честный спустя эту паузу, что в солнечном сплетении панически начинает ныть. Он в первый раз так. Раньше как-то без этого обходились. А тут — нате, берите, голое, всем лживое, вам — такое, какое есть. Стриптиз по телефону, спешите слышать. Как вам? На том конце беззвучно задыхаются и сбрасывают — так быстро, словно швыранули телефон об стену, и тот умер. Но это, конечно, вряд ли. Было бы на кого телефоны тратить. Было бы на кого тратить свои охуительные нервы… Он же пустое место. Так, соринка в глазу, плюнуть и растереть. Пустое место в секунде от того, чтобы расхреначить собственную трубку об асфальт. Рука дрожит, смазывает потожировые от раскрасневшегося лица по нагретому экрану. Взгляд бездумный — вперед, улыбка — врубившим громкость пацанам. Через ласково приоткрытый рот незаметно, жадно всасывать воздух, которого вдруг мало. С кем это я так? — да вот, есть тут одна. Студентка? — ага, бери выше. — Огонь женщина, — дуреет от своей же идиотской наглости. Кому что доказывает? — только себя травит, глубже и дальше. Выдает про все, и про круглую задницу, и про красивые глаза. Молчит про грубые сильные руки и (наверняка?) такой хер, что всем и каждому тут на зависть. И про культуру, почти сценическую порывистость и ярость во взглядах, и про закон и порядок, почти военную выправку и волевую крепость, про все, что всей их компании сделало бы честь, — молчит, хотя выкипает словами аж под самое горло — едва срабатывают последние тормоза. Едва проглатывается: «Я ему нахер не дался». Обсасывают его зрелую мадам не так уж и долго, почти прилично. Вновь берутся за гитару, обливаются газировкой. Глядучи на них, хочется так же — проще, без каких-то заебов, про которые только кино, и то — редко снимают, про которые толком не поговорить, разве что со специалистом, который нихрена не поймет, но хотя бы примет. К хирургу бы, хоть наживую, на все уже согласен, только такое ж не режут, не вынимают из тела, хрен от такого избавишься. Особенно если не хочется, ведь где его потом искать — такое оглушающее чувство? Как потом знать, умеет сердце так, или то — почудилось? Или — обманулся? — Я на те-бе! Как на вой-не! — заводят сразу с припева, и подпевать тянет со страшной силой. Окей. Хорошо. А кто приедет-то? — может, и правда, девушка какая-нибудь? — так и не разобрался, заигрался. А надо бы. Хотел ведь по ебалу хоть раз схлопотать, до пены у рта довести? Чтоб ногами забили, чтоб ни один друг потом не опознал, хотел? — Че, уходишь? — Да вот, — улыбка висельника, счастливая улыбка дурака и, наверное, влюбленного — только нихрена, — одержимого больного улыбка. — Съезжу все-таки, а то вдруг реально нашла себе… — Ага, помоложе кого-нить! Смеются, говорят, смеются, толкают руками со всех сторон. — Вали уже, Ромео. — Ты звони, если чо, мы подскочим, разберемся с этим… — ловит за рукав один из тех, кто на культуру и закон-порядок едва тянет, суровый решала с перебитым носом. Сладко почти думать, как его, такого крутого и уверенного, в три движения свернут в оригами и добавят тяжелым каблуком — для профилактики. Растопчут одним взглядом сверху вниз. Второй мыслью даже завидно становится как-то — каблуком хочется самому, чтобы потом еще недели три носить синяк на ребрах и тереть, как сокровенный засос, заползая рукой под одежду. Чтобы вспоминать эти больные глаза где-то сверху, на уровне звезд, и гнать дрожь по плечам, нанизывая себя на собственную память. — Договорились, — и через взмах руки — нахер отсюда, чтобы потом коротко отбрехаться и не прийти завтра на пары. Чтобы лежать на кровати, едва дотащившись до квартиры, побитым и злым. И довольным до страшного. — Я на тебе, как на войне… — тихо-тихо, под нос себе приставшую песню, песню идущего умирать, песню знающего, что со смертью его сегодня наебут, и вновь нихрена ему не будет, разве что номер заблокируют и на трезвон в дверь отвечать перестанут совсем. Но тогда он заночует под дверью. Некультурно и немного незаконно, но от большой глупости, наверное, можно и так. Пока можно. Потому что когда дрожащие пальцы отсылают «выгляни в окно. тут твои глсти», на балкон выходят. И руки сжимают перила. И взгляд держит на прицеле, как пса недобитого. И очень жалко становится — чего не стреляет? Одна пуля — и я перестану. Вот только, кажется, на него на такого даже пули жалко. А может, культура и закон не позволяют, черт их знает. И пока все еще живой, приходится вскинуть руку, расплыться в улыбке. И крикнуть, громко, на весь двор. И ждать ответа с напряжением в ребрах, с дерущей по сердцу ненавистью, потому что страдать в одиночку — это слишком. Страдайте, товарищ полковник, ненавидьте за компанию, и пусть однажды мне с вами повезет — всем, сука, — и вам в первую очередь! — назло.