В этом рваном ритме

вы не знаете печали и тоски. ваши кони, золотые колесницы… вы вспомните меня.

Свою неминуемую неслучайную встречу с так называемым «Темным» (не все, подобно Гуро, оставляют себе возможность сомневаться в том, что он — тот самый, а потому зовут именно так: с придыханием, благоговея) Яков Петрович оттягивает до последнего, ожидая ее с легким, проказливым предвкушением. Деятельность его сродни тщательно подготовленной охоте — небезосновательно он чувствует себя сокрытым тенью зверем с невидимым полчищем за спиной; хищно кружит вокруг добычи долгие месяцы, плавно сужая кольцо петли, в которую рано или поздно окажется затянута его лишенная всяческих тревог жертва. Яков Петрович по-настоящему работает, полный личной одержимости. Сложно назвать господина Гоголя — молодого и исключительно неловкого, как доносят безликие подчиненные, — делом всей жизни, но и недооценивать его важность воистину преступление: в случае успеха этим юношей будут сделаны немалые деньги, возвышена и без того меткой пулей летящая вперед Гуро слава и приоткрыта завеса одной из тайн мироздания. Яков Петрович живет моментом больше, чем строит далеко идущие планы, и не грезит бессмертием, — он искренне полагает, что выше этого: погонь за химерами и попыток потягаться с богом. Однако же в покое его не оставляют природное любопытство, желание дознаться — и честная, практически откровенная любовь к комфорту и достатку. Не говоря уже о том, что любое поползновение из-под крыла Общества может стоить ему не просто благополучия, но и самой жизни. Яков Петрович прекрасно это понимает и потому печется о сохранности собственной шкуры на пределе сил. А порой малодушно, но по-человечески мечтает о чуде, к которому так стремится их общая бурная деятельность — особенно остро ему мечтается в те разы, когда лихо выпрыгнуть из кареты выходит лишь ценой разнывшегося сустава и в прочие неприятные, полные слабости человеческого тела моменты. И все же, невзирая на все несовершенства возраста, нездоровым огнем внутри Якова Петровича закипает кровь от одной лишь мысли: его руками отдана будет жертва, молодая и безвинная, полная юношеских стремлений и порывов. Тени шепчутся: «Темный» нежен и бледен, будто девица, ходит в черных одеждах и пугается собственного отражения в стекле витрин; нелеп, скромен, по-своему, неявственно красив. Яков Петрович ждет его так, как никого никогда не ждал. И вот — наконец-то. Перехватив зов из далекой Диканьки, Гуро получает недвусмысленный приказ к действию. Выходя на улицу осеннего Петербурга, по-черному воодушевленный скорой расправой — голодные, яростные начала не удается подавить, так давно они клубятся под ребрами в томительном ожидании, — Яков Петрович задыхается вечерней влагой собственного города. Перед глазами вновь создается образ, и у воображаемого Гоголя непременно тонкие руки и красиво вырезанный рот, нежные линии белого лица. Его жертва обретает кукольные, точеные черты лучших юношей, которым благоволили греческие боги. Глубоко глотнувши, но не утонув в зыбких грезах, Яков Петрович чувствует в себе силы Аида, замершего перед очень странной, необычной душой, — в секунде от ее прекрасной, но безыскусной гибели. Тем же вечером ему передают аккуратный сверток, в котором — творение пера некоего «господина Алова», и имя это столь очаровательно — ах, Николай Васильевич, как же наивно вы промахнулись с краской, — что Яков Петрович, не откладывая до утра, принимается за изыскания молодого мятущегося ума, с первых же строк не держа усмешки. Затаенная улыбка не сходит с его лица, пусть строки и скучны, лишенные жизни, — в них больше от попытки, чем от осмысленного произведения, они до смешного незрелы на вкус Гуро, шероховаты и Николаю Васильевичу не принадлежат — лишь его юной податливости модным течениям и по-детски неказистому желанию слыть знающим, ведающим то, что ни по возрасту, ни по образу жизни ведать не положено. Захлопывая «Ганца Кюхельгартена», осилив половину, Яков Петрович откидывается в кресле, прикрывает глаза и — позволяет себе смешную, властолюбивую мысль: в его силах сделать так, чтобы следующее произведение Николая Васильевича насквозь было пропитано лишь им, его влиянием, его словами. Следующей мысли он довольно скалится — Николай Васильевич, дай бог ему здоровья, навряд ли успеет написать что-либо еще, и Яков Петрович Гуро озаботится этим лично.

***

Предвкушение, игривое, почти распутное, гонит Якова Петровича на место преступления, где Николай Васильевич должен обнаружиться скромным писарем. Бодрым шагом врезавшись в пространство залы, Гуро не удостаивает столь важно обозначившуюся в жизни его персону даже беглым взглядом, — тянет внимание на себя, изображая личность крайне незаинтересованную во всякого рода писарях. Он хранит встречу — глаза в глаза — на ближайшее будущее, ждет, когда Николай Васильевич сам вытянет шею, закусит губу и не сумеет скрыть мгновенного восхищения. Николай Васильевич опережает все его ожидания — падает в обморок. Секундами позже, встрепанный и замерший перед склонившимся над ним Яковом, Гоголь наконец открывает лицо, оказавшееся не таким уж и выразительным. Сперва Гуро чувствует лишь глухо заворочавшееся раздражение напополам с неприязнью — больно неопрятен этот Темный, не манит и не притягивает; сам же Гоголь, точно завороженный, глядит ему в глаза и едва вяжет слова в предложения. Привести такого на верную гибель труда не составит — сам, спотыкаясь о собственные ноги, пойдет следом. И, да, есть в нем все же что-то очаровательное, словно в детском изломанном тельце — сколько их Яков Петрович поперевидывал, расхристанных в грязи обочин, насмерть забитых тяжелыми копытами. Что-то есть, но того не более. Отвлекаясь, Гуро краем сознания цепляет не то размытое воспоминание, не то случайную мысль: такого, коленопреклонного и растерзанного, с потерянными глазами и дрожащими пальцами (ничуть не тонкими, заурядными), он уже видел когда-то. На ум идут театральные декорации, полумрак едва освещенной сцены. От фантазии Яков Петрович отмахивается, мигом забыв, а Гоголь, смехотворно беспомощный при всей своей одаренности, вновь скрывается за волосами, прячется и от него, и от мира. И последней вольностью разума Гуро подмечает, уже не отрываясь от женского трупа: обкорнать бы вас к черту, Николай Васильевич. Разочарование превращает Якова Петровича в активного деятеля, и он уходит десять минут спустя.

***

Вторая их встреча застает Якова Петровича врасплох — и это при том факте, что Николай Васильевич о встрече этой не имеет ни малейшего понятия и участвует в ней крайне опосредованно — спит в кресле среди кромешного бардака, им самим же учиненного на досуге. Образы вдруг хлещут сквозь мысленный поток так явственно, что Яков Петрович невольно озадачивается — неужели видения эти способны передаваться вот так, от человека к человеку, точно вирус? — но едва ли они похожи на бессвязные подсказки к разрешению хоть одной проблемы в жизни Гуро. Нет, образы сосредоточены на Гоголе, и впервые Якова Петровича начинает откровенно напрягать эта неуемная зацикленность, внезапно взявшая над ним верх. Переход от хищника к жертве дается ему крайне болезненно для самолюбия. Да и виски нещадно простреливает, так, что Гуро на пару мгновений жмурит глаза и вдруг действительно — видит. Худой и не до конца одетый, отдаленно напоминающий Николая Васильевича юноша. Он похож на тех молодых наемных парней, что делают грязную работу быстро и с наглым звериным оскалом. Он похож на лохматого дворового пса и он откровенно пьян, как и Николай Васильевич, только эти глаза — ярче, пронзительнее, — открыты и смотрят Якову Петровичу в душу. Помрачение не длится долго и махом сходит на нет, не оставив ничего, кроме недоумения. Сжав зубы, Яков Петрович действует раньше, чем успевает как следует подумать. Разбуженный Гоголь еще смешнее и еще несчастнее, но Яков Петрович почему-то думает — Гамлет. Яков Петрович приносит ему свою благодарность. Яков Петрович почти уходит с мыслью побеседовать с Бенкендорфом и оставить Гоголя живым — для более интересных целей. Но Николай Васильевич делает то, чего никак не приходится ожидать, — проявляет инициативу. Почти характер. Удивляет его. — В-возьмите меня с собой. «Возьмите у меня любую вещь, с которой я!..», — заходится вдруг хриплоголосый, полубезумный Гамлет неизвестными строками. «Возьмите меня», — хищно щерит зубы полуголый мальчишка. Он дает Гоголю пять минут на сборы, едва сдерживаясь, чтобы не пережать готовые лопнуть от напряжения виски. Отчаянно хочется, чтобы Николай Васильевич не успел за эти пять минут ничего, кроме как передумать. После, переведя дух и отвадившись от скверно лезущих на первый план мыслей, Яков Петрович практически спокойно думает о том, что Николаю Васильевичу осталось совсем недолго, и правда эта по-странному умиротворяет. Вероятно, от того, что все так или иначе идет своим чередом.

(Так вышло — Яков Петрович Гуро со всем отчаянием не желает вспоминать.)