В этом рваном ритме

и я вроде как счастлив, но явно к тебе привязан…

После выпускного, отгулявшись на месяцы вперёд, Тёма упал в работу. Врезался в неё, как поезд на полном ходу, и пахал без продыху до самой осени. Натирал мозоли, срывал их, взял за привычку таскать с собой еду и спал каждый свободный час. Юля же, благослови её вся эта небесная срань, пусть и была школьницей, даже не думала закатывать истерик из-за невнимания и прочей лабуды. Терпела и не тосковала — отрывалась после сносно сданных экзаменов, тусила с друзьями, периодически заглядывала в шиномонтажку. Разок даже притаранила Тёме вафли собственного производства (Рус чуть не прослезился от умиления и сожрал половину). Юля улыбалась, делилась новостями и никогда не лезла под руку. Летними вечерами они с Тёмой целовались, нежились и шептались о любви, урывая свои полчаса на романтик. Тёма тёк с её искренности как дебил, — не то чтобы верил, но наслаждался всей душой, потому что, ну это ж надо же — ему действительно досталась девушка без заёбов. Почти. Почти без заёбов. Джон Константин про такую срань говорил, мол, всегда есть подвох. И был охренеть как прав. Юля не красилась и не ныла о собственной внешности. Юля не пилила его — разве что за драки порой, на которые у Тёмы нет-нет, да находились силы и время, — но пилила нежно, с удовольствием, попутно выцеловывая сбитые скулы, пальцами — лаская расквашенные костяшки. Было видно, что ей это нравится, нравится мясо и то, какой Тёма сильный и неправильный. Юля была ему под стать — своевольная, честная, сильная. Юля не висла и не просила провожать её — уходила сама и ему говорила до ночи не сидеть, где бы они там и сидели. — Я, блин, знаю, как это, когда вот так вкалываешь, — сказала она однажды, уже прощаясь. — Главное — не надорваться. А то вообще уже тогда нихрена не сможешь. Юлька была по-своему умная. Скорее даже какая-то не по возрасту опытная. Откуда-то знала. А вот откуда — собственно, в этом и был тот самый заёб, подвох, рушащий идеальную картину. Потому что знала Юля от папы. Лебедев, — с которым Тёма и старался бы не пересекаться больше, если б и без того не пропадал сутками, вкалывая, — присутствовал в их разговорах на постоянной основе. Юля могла забыть рассказать о чём угодно, могла не спросить, как идут дела, но о Лебедеве не забывала ни на минуту. Отец то, отец сё. Вечная пластинка. К концу лета Тёма знал о товарище полковнике больше, чем планировал узнать за всю свою жизнь. Главное, что он усвоил с юлиных слов, — Лебедев был по-настоящему несчастным мудаком, почти просравшим собственную жизнь, а теперь активно портил её другим. По крайней мере, именно так говорила Юля. Слова у неё были озлобленные и обиженные, личные. Тёма старался (когда вообще мог вникнуть, вырубаясь от усталости) делить всё это дело на четыре и вычитать девчачьи замашки. Ненавидеть Лебедева с Юлькой за компанию как-то не получалось. Бояться и невольно уважать — это да. Но ненавидеть — этого Тёма в себе, сколько ни копался, отрыть не смог. Может, как раз потому, что жизнь их с товарищем полковником имела в одинаковом ритме. — Ты за него вступаешься, — бубнила Юлька ему в плечо, быстро успокаиваясь где-то под боком. — Это типа объективного взгляда на вещи, — ворочал Тёма языком, рассеянно гладя её по волосам. — Ему тоже так себе живется, я думаю. — Ему хуже всех, — вздыхала Юля и, кажется, даже не издевалась. — Но это ведь не повод… Где-то на таких моментах Тёма её целовал. Имя Лебедева так и таяло меж губами, сминалось и исчезало. И нет — они не спали. Тёме даже дрочить было некогда, какое там. К тому же, Юле только-только сравнялось шестнадцать. И к тому же… да. Грёбаный Лебедев. Тёма не видел его уже месяца четыре, но в какой-то момент чётко осознал, что тот и без того умудрился страшно его заебать.

***

Работа отвлекала и постепенно давала свои плоды. В конце августа, глубоко и протяжно выдыхая всем собой, сбавляя наконец обороты, Тёма чувствовал себя довольно урчащим двигателем, остывающим после скоростного заезда. Автомобильные ассоциации накрепко засели в голове, — а вместо покупной котлеты Тёма нет-нет, да мог увидеть подшипник, — но оно того стоило. Во-первых, активный физический труд, лето и соответствующий возраст вытянули из него мужчину. (Тёма, имея настоящую работу, цель и красавицу-девчонку, почувствовал, как неотвратимо взрослеет в сжатые сроки. Разборки стали делом редким, но серьёзным, — никто больше не махался азарта ради. Только за дело — и только до травматологии, в которую никто не обращался.) Во-вторых, Юлька в своих бантиках-фартуках и с круглыми от удивления глазами была неотразима. Первое сентября выдалось ясным и тёплым, солнце с утра грело по-родному. Этим чудесным утром Тёма и отправился к Юле — провожать даму сердца на линейку, впервые — не пешком. Какая это была машина! — Тёма слов не находил, как хотел её, бэушную, местами покоцанную, со страдающей подвеской — но кто не без изъяна? В его с пацанами руках тачка обрела новую жизнь, а в его лице — нового хозяина. Покупку обмывали так, словно у Тёмы по меньшей мере родилась дочурка. Она и стала — его «красавицей», его «девочкой». И вот, наконец! — наступил тот день, в который Тёма решил своих девочек «познакомить». — Залезай, принцесса! — Тём, я… Тёма едва-едва успел вылезти, Юлька — раскрыть рот, как дверь в подъезд вновь запиликала и миру явился Лебедев. Товарищ полковник был при полном параде, который никак не сочетался с рожей кирпичом. Тёма, вдохнув поглубже так и просящееся наружу «сука!», ещё старательнее засиял улыбкой: — Доброе утро, Валентин Юрьевич! Валентин Юрьевич, очевидно, считал, что здороваться — для слабаков. — Права покажите, юноша. Скорым шагом он пересёк ничтожные пять метров и оказался совсем близко. — Артём. — Права, Артём. Тёма почти не струхнул. Юлька закусила губу и сжала пальцы на фартуке. Ну вот как у такого… такая… «Мир несправедлив, — думал Тёма, копаясь в бардачке. — И пусть, сука, только ляпнет, что документы не так хранить положено». Лебедев смолчал. Придирчиво глянул на фото в удостоверении, затем — на самого Тёму. Того вновь прошибло: вот, вот оно, уже осень на дворе, а этот до сих пор смотрит как на ничтожество. Юля как-то сказала, что он со всеми так. Тёма себя ко «всем» не причислял и был категорически не согласен. Стоял, лыбился и убеждал самого себя, мол, хрен вам, товарищ полковник, нравится вам или нет, а вы меня зауважаете. — Давно водишь? — С пятнадцати, — брякнул Тёма и понял, что с уважением явно придётся подождать. Лебедев скептически хмыкнул. — Пап, да ну ладно тебе, — Юля, бегло сжав тёмину ладонь, выхватила у Лебедева права и отдала владельцу. — Тут ведь недалеко. Повисла пауза. Тёма только-только набрал воздуха в грудь, но: — Нет. — Но па-ап! — на Юлю товарищ полковник даже не смотрел — сверлил Тёму равнодушным взглядом. — Пройдётесь. Воздухом подышите. Тут действительно недалеко. С автомобилем вашим ничего не сделается. Только припаркуйтесь сперва как полагается. Это было, блять, немыслимо. Лебедев умудрялся говорить отрывисто, словно с едва скрываемым презрением, и при этом — не оставлять собеседнику ни единого шанса вставить слово. Собственно, едва ли он Тёму за собеседника считал. И слова звучали не приказом — он давал чёткую инструкцию. Вроде пожарной безопасности: забьёшь — сам дурак. Тёма дураком если и был, то не каждый день, но сдержаться не смог — не одному ж ему тут беситься: — А если дождь пойдёт? Нехорошо выйдет, товарищ полковник. (Солнце сияло почти насмешливо.) Лебедев чуть сощурился — на «товарища полковника», видимо, — и невозмутимо поставил себе на колено рабочий портфель, уперев тяжелый армейский ботинок в колесо тёминой тачки. Тёма даже разозлиться не успел — Лебедев протягивал ему чёртов зонт. — А вы?.. — А за меня не беспокойтесь, — щелкнул замок, Лебедев одёрнул куртку и — да ладно, серьёзно? — едва заметно улыбнулся. — Я на машине. Восхищенное «паскуда» едва в зубы не стучало, настолько активно просилось с языка. Юля прижалась к нему с правого бока и прощание отца проигнорировала, нарочно надувшись в другую сторону. Тёма полковнику рассеянно кивнул — тот, кажется, требовал вернуть Юльку не позже обеда. — Проследить, чтоб отзвонилась, ага, — эхом повторил Тёма, подумав, схуяли он всё это терпит. Посмотрел на Юлю — красивую, наглую Юлю, которую, несмотря на весь её ум, вечно сносило каким-нибудь ветрищем в сторону проблем. Единственная дочь… Тёма бы такую и на метр не отпускал. Ветер поднялся как по заказу и задорно задрал Юльке фартук. Затрепетали в волосах бантики. — Ничё, пешком пройдёмся. А обратно я тебя на руках понесу, — шептал Тёма ей в губы, сцепив ладони на узкой спине. Зонт в слабеющих пальцах едва держался. — Моя принцесса. Юля засмеялась и поцеловала его. Мысли путались, летали одна к другой в такт сбитому дыханию. Тёма прислонился к машине и… — Подожди… — Что? — Припарковаться надо. Юлька вздохнула и ничего — вообще ничего не сказала.

***

— Вот же блять. — Не говори. Растрёпанная и чуток мокрая, Юлька шла рядом и, хмуря брови, берегла туфли от спешно натекающих луж. Своё «я же говорил» даже не надо было озвучивать — Юлька, как только набежали тучи, высказалась за них обоих и, кажется, даже порывалась написать отцу гневную смс-ку, но не стала, — хренов дождь на раз-два мог затопить телефон. С одной стороны Юля жалась к Тёме, обняв, а с другой крепко прижимала к груди маленький букет. Тёме даже не было за него стыдно — да, обычно он не крал, но учителям и так бесконечно их дарят, эти глупые цветы, — а Юлька, глядя на этот, мизерных размеров, так вздохнула — «глянь, какая прелесть», — что Тёма сразу понял — надо брать. И, собственно, взял по-тихому, чё бы нет. Юлька обозвала его идиотом и посмотрела как на героя. Оно того стоило. Чёрный купол зонта защищал от дождя, но не от ветра, — в лифт они ввалились насквозь мокрыми, неприлично смеющимися — и целовались до тех пор, пока двери не распахнулись. Не останавливаясь, доспотыкались до двери в квартиру, о которую Тёма Юльку чуть пристукнул — и продолжил целовать с мыслью о том, какой может быть вид из дверного глазка. Оторвавшись, понял, что Юля закрыла его затылком. Мысли липли одна к другой, Юлька горячо дышала в шею и прижимала бедром его стояк. За её спиной была пустая квартира, и у них были ключи. Юлька посмотрела ему в глаза так тоскливо, — и он просто кивнул ей, понимая ничуть не хуже — не выйдет. Нихрена не выйдет. Не с мыслью о тяжёлых шагах армейских сапогов в прихожей, не со страхом услышать… — Забери, пожалуйста, себе, — Юля сунула чуть смятый в порыве страсти букетик ему в руки и отстранилась к дверной ручке. — У папы аллергия на всё это. — Как на кошек, что ли? — А? Нет, как… просто цветы не любит. С тех пор, как мама, — Юля вздохнула, Тёма — резко выдохнул. Сука. — В общем, когда мама умерла, все соболезновали. Несли и несли, цветы эти, венки… ну и — не надо его лишний раз бесить. Мало ли. Вдруг его до сих пор клинит, я не знаю. Мне цветов давно никто не дарил, — она улыбнулась и обняла Тёму за шею, покачиваясь на носочках. — Спасибо. Спасибо-спасибо-спасибо. Тёма выронил из рук всё — букет, чёртов зонт — и обнял её так сильно, что заныли руки. Юлька смеялась и чуть-чуть плакала. И почти сбежала, клюнув на прощание в щёку, — терпеть не могла собственных слёз. Стучать в закрывшуюся дверь и возвращать зонт Тёма, растерявшись от её стремительности, так и не решился. Он поторчал немного на площадке этажом ниже, покурил в окно, почувствовал себя придурком — почти счастливым. В мокрой одежде было холодно, но под не желающим прекращаться дождём наверняка стало бы ещё холоднее. «Зато машину мыть не надо», — тряхнул Тёма головой, затушил окурок и рванул вниз по лестнице. Из подъезда решил выбежать на полном ходу, чтоб не мокнуть, — зонт закапал бы тачку изнутри, а та и без того рисковала вымокнуть из-за его задницы, — и в очередной раз проебался со спонтанным решением. Выпрыгивая с последних ступенек и заворачивая к двери, Тёма чуть кого-то не снёс. И двинул бы дальше, если бы не жёсткое: — Чёрт возьми! — лебедевским голосом. Ясное дело — Тёма где стоял, там и примёрз. — Рано вы, Валентин Юрьевич, — выдал Тёма и заявил без перехода, — Юля дома, с ней всё в порядке, но мы промокли пи… — да вы сами видели. Вот ваш зонт, держите, спасибо. Лебедев с каким-то обречённым пониманием глянул на него, будто уличив в издёвке — и не имея ни малейшего желания ввязываться в спор, молча забрал зонт и, скептически гмыкнув, уточнил: — Это всё? — Ну да. А, нет! Это тоже вам. Тоже спасибо. Тёму хлестнуло жаром по щекам, улыбка поехала вкось. Отчего-то вдруг, практически без видимых на то причин, захотелось начистить кому-нибудь рожу. Рука у него так и полетела — резко, рывком, вперёд. Лебедев, глядя на него как на душевнобольного, медленно и без возражений принял букет. — В следующий раз имейте мужество отдать его лично Юле в руки. — Так чего Юле-то, — Тёма фыркнул зло, почти нарываясь. — Это вам, товарищ полковник.

***

Видит бог, Валентин Юрьевич был в шаге от того, чтобы уточнить, всё ли у парня в порядке. Артём стоял в луже, натёкшей с его же обуви, скалился и дерзил, щуря больные глаза, — а затем сорвался с места, швырнув «до свидания», и вырвался на улицу, сутуля плечи. Вновь мокрый, взъерошенный и ненормально злой. Видит бог, Валентин Юрьевич был готов пообещать себе быть с юнцом помягче и приглядеть в случае чего, — наведённые справки говорили о не лучших условиях жизни, в то время как стремления Артёма казались весьма положительными — для такого-то возраста. И Юля… Юля улыбалась рядом с ним. Видит бог, он мог бы принять мальчишку за условно своего. Мог бы. Но Артём злил его. Тревожил. На него, как гончая на дичь, срабатывал выдрессированный годами нюх. Так, словно бы Артём был опасен. Даже не для Юли, но лично для него, Лебедева, — угроза его спокойной жизни и нервам. Уже тогда, увидев его среди практически таких же нагловатых растрёп в джинсе, Лебедев отметил его как самого… нездорового. Светлые глаза смотрели без ученической ленцы, без насмешки. Артём смотрел так, словно что-то понимал, заранее что-то знал, что? — и паранойя, вечный спутник неизбежных профдеформаций, кипела под рёбрами всю лекцию. Артём Лебедева злил — глупо, беспричинно и, кажется, взаимно. Поэтому Лебедев не стал догонять, услышал визг шин по мокрому асфальту и вызвал лифт, чувствуя, как усталость после непростой рабочей встречи накатывает по новой. Подумал, как просто в такую погоду разбиться на залитых дорогах. А через секунду, беззвучно выругавшись, вышвырнул в урну чёртов букет.