Солнечная девочка

Он давится тыквенным соком каждый раз, стоит ему услышать её звонкий смех. Ванда Максимофф — до тошноты правильная, презираемая им полукровка, но вместе с тем чертовски… привлекательна? Его выворачивает наизнанку от одной мысли, что эта солнечная девочка в одночасье стала душой компании, казалось бы, затмевая его — короля Слизерина, своим светом, оставляя чахнуть Роджерса где-то в тени. Копна её волос искрится в свете парящих над столом свечей, придавая Ванде ещё больше шарма. Она будто полыхает, чем завораживает его с большей силой, втягивая в водоворот смешанных чувств. Он похож на насекомое, что не может совладать со своим желанием полететь на свет. Роджерс мечтает погасить это пламя, чтобы ненароком не сгореть в нём. — Ванда, ну пойдём, — лепечет под руку её подруга. — Тем более ты — звезда сегодняшнего вечера. Роджерс сплевывает горечь, что скопилась на кончике языка. Солнечная девочка раздражает его с каждым разом всё больше. До скрежета зубов. Теперь её улыбка мелькает и на Квиддиче — единственное место, где он мог спрятаться от неё и не лицезреть её миловидное личико. Но куда ж там. Он упустил из виду тот момент, когда она стала ловцом команды Пуффендуй и ухватила очередную победу у него из рук. Слизеринский мальчик не мог простить себе такого провала, в силу своей гордыни, превосходства. Его обошла какая-то девчонка, что он воспринимал, как высшую степень позора. Но что ещё хуже, так это то, что этой девчонкой оказалась она — Ванда Максимофф. На вечернем сборе он чувствует себя отшельником, врастая в чёрный кожаный диван. Он опрокидывает в себя седьмую порцию сливочного пива, следя за ней весь вечер. Казалось, яд, что скопился у него внутри за этот короткий промежуток времени со дня их знакомства, смог бы прожечь огромную дыру в дощатом полу. Вся горстка учеников, что собралась вокруг неё, смеется над ее шуткой, и Стива заметно передергивает от наигранности, развернувшегося перед ним спектакля. Ванда заливисто смеётся в ответ, и у него возникает непреодолимое желание стереть эту улыбку с её лица. Но вместо этого, он допивает до дна обжигающее все внутренности пиво, разворачивается на девяносто градусов и впивается в податливые губы одной из слизеринок, что щебетала и крутилась вокруг него весь вечер, желая привлечь его внимание к себе. Его поцелуй жёсткий, властный. Он пропускает жалобный писк мимо ушей, когда ненароком прикусывает нижнюю губу девушки. Он отрывается от поцелуя лишь тогда, когда чувствует на себе прожигающий взгляд серо-голубых глаз. Она стоит перед ним, держа в руках кружку, наполовину заполненную пивом. — Чего тебе? — он не может обойтись без дерзкого, грубого начала беседы. — Если ты не заметила, то я занят. Она стоит, словно оловянный солдатик, не в силах пошелохнуться, пока не отдадут приказа. Лишь лёгкий девичий румянец проступает на её щеках, выдавая смущение, зародившееся от увиденного поцелуя. Создавалось впечатление, будто он поймал её с поличным за тем, как она втайне подсматривала за ним. — Я просто… — она сглатывает тот ком неуверенности, что возникает сразу же, стоит ей сократить дистанцию между ними. Роджерс отчаянно пытается понять, почему она так уверена в толпе, но так робка рядом с ним. Но ответ так и не приходит. — Спасибо за отлично сыгранный матч, Стивен. Она застала его врасплох, произнеся его полное имя, задевая что-то личное, интимное. Признаться, он всегда придерживался принципа, чтобы его называли просто Стивом или Роджерсом. Он никому не разрешал называть его имя полностью и даже, признаться, был крайне раздражен этому. Сейчас же он хотел лишь одного — чтобы она прошептала его имя ему на ухо, умоляя его сделать с ней что-то запрещённое в её понимании, а потом и вовсе покричала его имя во всеуслышание, заходясь в экстазе. Он стоит и просто пожирает её одним лишь взглядом, от чего ей становится ещё менее комфортно. Он сокращает расстояние между ними на пару шагов. Его губы расплываются в ядовитой ухмылке. Он подаётся вперёд: — Оставь свои любезности при себе, желторотик, — шепчет Стив, обжигая кожу. Он растворяется в толпе, оставляя её на прежнем месте, пока приятные нотки дрожи, распространяющиеся по всему телу приятной истомой, не исчезнут.