Короля свергнет человек в лютоволчьей шкуре

Если все время человеку говорить, что он «свинья», то он действительно в конце концов захрюкает. Максим Горький

К рассвету лесничий с помощниками уже доедали оленью ногу, пожалованную им его величеством после вчерашней охоты. Они предлагали угостить и меня, я отказался, но сладковатый запах жареного мяса дразнил обоняние, и я успел пожалеть о своем решении. Запах беспокоил не только меня. Я хорошо видел в красном свете костра, как телега качнулась раз-другой, а из-под рогожи, которой была накрыта огромная клетка, высунулась черная лапа. Она тянулась к земле, растопырив звериные когтистые пальцы, тщетно силясь достать что-то. Я приблизился. В жухлой траве спряталась бедренная кость — должно быть, лесничие швырнули ее туда, срезав все мясо. Я поднял ее и сунул под рогожку, невидимая сила вырвала подношение из моих пальцев. — Без руки останетесь, ваша милость, — хохотнул лесничий. — Полно вам, я был осторожен, — отозвался я, — жаль будет, если он ослабнет от голода. Такое прекрасное чудовище. Может, дать ему мяса? Лесничий покосился на остатки оленины, ковыряя щепкой в зубах. — С набитым брюхом отяжелеет, бежать будет медленно, — сказал он веско, и остальные торопливо закивали. Я пожал плечами. Жить лютоволку оставалось не так уж долго, чтобы голод успел его измучить. Королевская охота начиналась вскоре после рассвета. В утреннем сумраке уже прорисовались деревья и наши лошади. Я зевнул, поежился и получше закутался в плащ. Мне представилась скачка по тронутым инеем бурым полям, черное гибкое тело мелькает впереди, королевская свита несется, свистя и улюлюкая... Это будет великолепная охота. Мои отношения с его величеством не заладились с тех самых пор, как я прибыл в столицу, что было неудивительно, учитывая события давно минувших лет, но после сегодняшнего дня они просто обязаны были потеплеть. Шутка ли, добыть лютоволка для охоты! Их никто и не видел уже добрый десяток лет! Вдалеке проступили очертания крепостных стен, и вскоре донесся звук рога. Король отправлялся на охоту. Я стремительно выпутался из плаща, встряхнулся. Замахал руками на лесничих, торопя; они шевелились будто сонные мухи. — Да успеем, ваша милость, не ссыте, — проворчал старик, и я погрозил ему кулаком. Он, разумеется, был прав: к тому моменту, когда тонконогие кони вступили на поле, позвякивая бубенцами, костер был затоптан, небогатые пожитки собраны, остатки оленины спрятаны в заплечные мешки, а сами лесничие выстроились в ряд у телеги, держась, впрочем, на расстоянии. Телега покачивалась: зверь нервничал, кружил по клетке, хоть места в ней было всего-то на два шага. Я разделял его волнение, хоть окраска моих чувств была совершенно иной. Меня распирало от гордости, и я жаждал увидеть восторг в глазах его величества, означавший, что мое положение при дворе перестанет быть столь шатким. Королевская охота остановилась возле нас, я приветствовал его величество, надеясь, что лесничие кланяются с должным почтением. Опасения были, разумеется, беспочвенными, мои новые приятели-лесничие загоняли дичь для короля каждый год и имели опыт обращения со знатью куда больший, чем я сам. Кони беспокойно танцевали на месте, чуя запах хищника. — Великоват для волка, — услышал я голоса придворных, — барс? — Ставлю на медведя. — Ну-с, поглядим, — сказал король, с любопытством поглядывая на телегу, — что же такое ты припас, Эрране, и чем ты собираешься удивить нас! Я снова поклонился и схватился за угол рогожи, скрывавшей клетку. Старший лесничий зашипел едва слышно — подходить к клетке так близко должны были только они, вооруженные баграми и палками, но я не мог удержаться от восхитительно театрального жеста. Я сорвал тряпку одним ловким движением и обернулся к королю, желая наблюдать за его лицом. Свита ахнула, кони отшатнулись, кося лиловыми глазами и грызя удила. — Лютоволк, лютоволк! — шепоток пробежал по толпе и стих, словно задавленный. Лицо его величества оставалось каменным. Я не на шутку встревожился: вовсе не так я представлял себе реакцию на мою находку, на редкость, диковину, на возможность загнать зверя, которого король и видеть-то мог разве что в детстве! Где восторги, рукоплескания? Отчего гробовое молчание повисло над моей головой? Впрочем, причина была не столь важна, она блекла в сравнении с главным: его величество был недоволен. — Как это понимать? — произнес наконец король. — Мы приняли тебя к нашему двору, несмотря на все прошлое, что связывало нас с твоей семьей изменников и предателей, и вместо благодарности ты преподносишь нам... что? Пожелание нашей смерти? Я почувствовал, как кровь отлила от моего лица. Где-то я просчитался и по незнанию накликал на себя беду. Я многого не понимал в придворных интригах, до недавнего времени я вел тихую размеренную жизнь в монастыре, где единственным моим окном в высший свет были книги и учителя, и до сих пор мне удавалось выживать в тени шумных придворных, но сегодня я решился выступить вперед — и совершил худшую ошибку в своей жизни. — Нам стоило бы казнить тебя на месте, — процедил король, и я рухнул на колени, простирая к нему руки: — Ваше величество!!! — Не сметь перебивать нас! Охота привела нас в благодушное расположение, и мы оставим тебе жизнь. Однако же мы проучим тебя, да-да, это будет хороший урок! Мага! Где наша мага? Старая хрычовка протиснулась из задних рядов на своей черной как ночь лошади. Справедливости ради, она видела не так много зим, как можно было бы предположить по ее лицу, но волшебство накладывает свой неизгладимый след. Склонившись к его величеству, придворная мага внимательно его выслушала, поглядывая то на меня, то на лютоволка, что-то неслышно переспросила, потом спешилась и подошла ко мне, разминая пальцы. Сердце упало. Его величество мог делать вид, что оставляет мне жизнь, лишить меня головы в открытую было бы слишком смело и наверняка вызвало бы недовольство среди тех, кто до сих пор поддерживал мою семью и втайне хотел бы, сложись все иначе, видеть на этой голове корону. Однако король был хитер. Что бы за судьбу он ни выдумал для меня, это будет казнь. Магическая казнь. Мага выхватила из воздуха голубые светящиеся линии силы, замахала руками, сплетая их. Я наблюдал за ее быстрыми пальцами, пытаясь предугадать свою судьбу. То, что она плела, походило на цепь. Один конец ее мага швырнула в меня, и я схватился за горло: шею словно сдавил тяжелый невидимый обруч. Другой конец достался лютоволку. — Вот так, — сказал король, улыбаясь холодной злой улыбкой, — отныне вы будете неразлучны. Ваши жизни скованы, смерть одного повлечет за собой смерть другого, и вы не сможете отойти друг от друга дальше, чем... — он глянул на магу, и та, поклонившись, подсказала: — Полдюжины шагов, ваше величество. — Дальше полдюжины шагов, — закончил король довольно. — Не стоит и говорить, что этой твари не место в столице, не так ли? Я опустил голову. Его величество все же нашел способ от меня избавиться, не вызвав гнева моих тайных сторонников напрямую. По меньшей мере мне заказан путь в столицу; рано или поздно меня убьет либо смерть лютоволка, либо он сам, и его величество сможет спать спокойно, зная, что не осталось ни одной «твари», мечтающей о его короне. — Лесничий! — окликнул король, развернув коня, — мы желаем охотиться на зайца. Пестрая свита двинулась за его величеством, восторженным шепотом обсуждая случившееся, но не глядя на меня, будто я уже стал не более чем свежей сплетней. Я попытался было сделать несколько шагов им вслед, но горло сдавило, будто врезался железный обруч, и тут же рыкнул в клетке лютоволк: должно быть, он тоже испытал нечто похожее. Я обернулся. Нас разделяли шесть шагов, и с этого дня жестокий хищник никогда не будет дальше от меня, чем сейчас. Как мне выжить прикованным к клетке? В бессильном отчаянии я опустился на землю. Я остался один посреди поля, у телеги с лютоволком, который отныне был мне дорог как собственная жизнь. Что ж, по крайней мере, его величество не стал охотиться на него, решив мою участь уже сегодня. К полудню вернулся помощник лесничего, поглядел на меня и выудил из сумы целую горсть сушеных яблок с налипшими крошками табака. Вид мой, должно быть, показался ему жалок, я сидел на сложенной рогоже и кутался в плащ. Лютоволк лежал в своей клетке и невозмутимо грыз уже голую белую кость. — Отчего его величество счел, что я желаю ему смерти? — спросил я у него, рассасывая твердый яблочный полумесяц. Лесничий пожал плечами. — Тятя говорит, лет десять тому как вышел строгий указ лютоволков бить да шкуры не продавать, а палить. Не любят, видать, их величество лютоволков-то. Почитай, один из первых указов их, как на трон сели. — Отчего ж вы не сказали мне? — спросил я с горечью. — Так наше дело бить, мы б и этого... Кто ж знал-то, ваша милость. — Он шмыгнул носом, так, будто извинялся на свой манер, и я тяжело вздохнул. Он запалил трубочку, предложил было мне, но я покачал головой. Ветер обдал меня ароматным дымком. Запах этот был мне так томительно знаком, что я зажмурился, тая в мгновении, в танце воспоминаний: так пах Алейдо, мой Алейдо, в те короткие ночи, которые делил со мной, когда приезжал навестить. Увы, Алейдо приходился мне дальним родственником, и несчастье нашего рода настигло его. Обвиненный в заговоре, он кончил жизнь на плахе. Но даже тогда я не желал свергнуть короля, вопреки его убеждению. — Вам бы, ваша милость, в тепло, — сказал лесничий, пожевав трубку, — ночи холодные стали, как вы здесь? Да и телегу... — он откашлялся, будто смутился столь приземленной мысли в момент моего душевного смятения, — телегу б нам забрать, ваша милость, а? Я поморщился, однако он был прав. Сидеть посреди поля — значит, приблизить свой конец на радость королевскому двору. Лесничий ушел, попыхивая трубкой, и через некоторое время вернулся, а с ним несколько деревенских. За собой они вели смирного медлительного быка. — Ну вот что, — сказал я им, — дам вам этот перстень, если отвезете телегу во двор. Деревенские постояли вокруг телеги, цокая языками, потом впрягли быка, и все мы двинулись к крепости, носившей скромное название охотничьего домика. Бык трусил с необычайной торопливостью, стараясь положить побольше расстояния между собою и страшным лютоволком, но запах преследовал его, и сельский гигант фыркал и наклонял голову, готовясь в любой миг защитить себя острыми рогами. Лютоволк хмуро глядел на меня, пытаясь, видно, разгадать, что будет с ним и как я в этом замешан. Я же пытался идти рядом с телегой достаточно быстро, чтобы между нами не оказалось больше пяти шагов. «Охотничьему домику» до замка недоставало только рва и подъемного моста. Толстые каменные стены стояли уже полтысячи лет, вздыхая узкими прорезями бойниц, и давно истлели кости всех тех, кто жил здесь до того, как король облюбовал эти места для охоты. Я не знал, отчего он не поселит здесь кого-то из приближенных, чтобы присматривать за порядком между охотничьими сезонами; ковры и постель пахли сыростью, легко изгоняемой частыми проветриваниями и перетряхиванием. Возможно, его величество опасался за свою власть? В отличие от тонкостенных карточных домиков с изящными башенками, которые он легкой рукой раздавал любимцам, эта крепость могла держать осаду месяцами, не требуя при этом многочисленного войска. Стража у ворот пропустила повозку, увидев меня, и неповоротливый бык ступил на утоптанный двор. Слуги высыпали в галерею, опоясывавшую второй этаж: поглазеть на лютоволка. Не успел я придумать, что делать дальше, как мои спутники, почесав в затылках, решительно взялись за багры и веревки. Тяжелая клетка дернулась, зависла над краем. Лютоволк, рыча, прижался к стене, щелкнул пастью, силясь достать ближайшего человека, потом впился зубами в одну из веревок, но перегрызть ее не успел: клетка опасно накренилась и разом рухнула на землю. Лютоволк жалобно заскулил, покатившись по доскам. — Готово, ваша милость. Ну, бывайте, — сказал лесничий, и прежде, чем я догадался их остановить, мои помощники развернули быка, и опустевшая телега, дребезжа, покатилась прочь, будто ничего не весила. Я велел принести нам еды и стул со столом и вскоре уже сидел с относительным удобством, набивая желудок. Лютоволку бросили требуху и пару костей с остатками мяса, но он и не притронулся к еде, скаля зубы на зевак: те, осмелев, окружили клетку плотным кольцом. Я с тревогой наблюдал за зверем, заметив, что он припадает на переднюю лапу — должно быть, ушиб ее при падении. Здоровье его отныне было для меня столь же важно, сколь и мое. Когда я закончил есть, стол унесли. Постепенно слуги один за другим покинули двор, возвращаясь к работе, и я остался наедине с моим пленником. Впрочем, теперь все перевернулось: я был у него в плену в той же мере, что и он в моем. Моя клетка была шире его всего на шесть шагов, я не мог отойти никуда, даже по нужде. Что же мне делать с этой гирей на ноге? В задумчивости я разглядывал то двор, то лютоволка. Сидеть посреди двора у клетки для меня невозможно, близится зима. Под защитой каменных стен я протяну не дольше, чем среди поля, когда ударят морозы. Впрочем, от голода я погибну раньше, ведь завтра король и его свита возвращаются в столицу. Охота на лютоволка должна была стать великолепным финалом нынешнего выезда... Вместо этого я обрел финал своей никчемной жизни. Я заставил себя встряхнуться. Не все еще потеряно, я жив, и мне необходимо всего лишь придумать способ существования в шести шагах от хищного зверя. Запереть в подвале? Но тогда я и сам буду прикован к двери. Возможно, клетку удалось бы переместить вплотную к стене, и тогда камин по другую ее сторону спасет меня от холода? В конце концов, лютоволка можно приковать настоящей, железной цепью в одной из спален — клетка, увы, была слишком тяжела, чтобы затащить ее на второй этаж, да еще и с обитателем внутри. День едва заметно померк, а я все еще не мог решить, что мне делать. Вдали протрубил рожок: возвращалась охота. Звук этот наполнил меня страхом. Я не знал, что страшит меня больше — остаться наедине с лютоволком или с королем. Лютоволк, по крайней мере, не был предвзят. Скоро двор вновь был полон людей. В отличие от своих слуг, благородные господа не ограничивались тем, что показывали пальцами на диковинную композицию, они упражнялись в остроумии, стараясь побольнее меня задеть. Всадники кружили возле клетки, дразнили лютоволка, тыкали палками. Кто-то зацепил мой стул веревкой, и я полетел вверх тормашками, к радости врагов. Стул протащили за собой несколько шагов — больше, чем я мог сделать, чтобы его вернуть, — и бросили там; я мог лишь в бессилии скрежетать зубами. Теперь я стоял неприкаянный посреди водоворота всадников, и они теснили меня к клетке. На мое счастье, лютоволк был сосредоточен на мучителях и не бросился на меня, даже когда я почти прижался к решетке вплотную. Наконец они унялись. Охота не только раззадорила их, но и утомила, и теперь запах еды, наполнивший весь двор, манил их куда сильней, чем злые шутки. Нас оставили в покое, и вскоре вокруг сгустилась ранняя ночь поздней осени. Всюду кипела жизнь. Слуги сновали по двору, готовясь к завтрашней дороге. Из небольшой залы на втором этаже, над конюшнями, доносились всплески хохота, трепетный свет факелов и свечей бросал гротескные тени на стену. Трапеза сморила уставших охотников, и вскоре голоса поутихли. На ногах осталось несколько самых упорных. Эти, насытившись, вспомнили о развлечении, оставшемся во дворе. Целое блюдо объедков градом посыпалось мне на голову. Наверху расхохотались, потом еще громче, и струя теплой жидкости облила меня. Я отскочил, дрожа от негодования и отвращения: они мочились мне на голову, эти мерзавцы, которым я не сделал ничего дурного. — Я желаю вам всех благ и милостей его величества, — процедил я сквозь зубы, отряхиваясь. Уже глубокой ночью, когда все унялись и забылись сном, меня посетила королевская мага. — Когда его величество взошел на трон, — сказала она, приблизившись, — по просьбе его величества я провела ритуал, приподнимающий завесу времени. Я заглянула в будущее и увидела его кончину. Короля свергнет человек в лютоволчьей шкуре. Я ахнул. Теперь все встало на свои места, гнев его величества больше не удивлял меня. Я напомнил ему о пророчестве, я, человек, который мог бы претендовать на корону в случае его гибели! Немудрено, что король так жестоко со мной обошелся... Растерянный и подавленный, я поблагодарил магу и снова остался один — насколько это было возможно в моем печальном положении. Всю ночь я размышлял о своей печальной судьбе — даже покрытый грязью, я был слишком горд, чтобы позволить недругам увидеть меня спящим на голой земле среди объедков, к тому же во сне я мог перекатиться слишком близко к клетке и стать добычей лютоволка. Я ходил вокруг нее кругами, борясь с усталостью. Ближе к утру снова зашевелились слуги. Какая-то добрая женщина принесла мне кувшин с водой, я как мог умылся и лишь потом подумал о том, что погибну от жажды, если не найду способа отойти от клетки дальше, чем на шесть шагов. Мысль эта повергла меня в уныние. С рассветом все было готово к отбытию. После легкого завтрака его величество уже в дорожном костюме почтил меня визитом. Он держал в руке зимнее яблоко, красное, как венозная кровь, и отрезал от него маленькие кусочки огромным охотничьим ножом. — Мы оставляем тебя в таком положении, что испытываем жалость, — сказал он, отправляя последний кусок яблока в рот; оно брызнуло соком. — Дабы оказать тебе последнюю нашу милость, мы дарим тебе этот нож. Я стиснул зубы. Его величество прямым текстом предлагал мне убить себя. Он бросил нож мне под ноги, а следом за ним — огрызок, и я почувствовал, как от гнева сжимаются кулаки. В эту минуту в клетке зашевелился лютоволк. Прекрасный зверь величественно приблизился к решетке, повернулся спиной к королю и очень ловко, будто это был продуманный план, испражнился ему под ноги. Клянусь, я почувствовал себя отомщенным, глядя, как исказилось от негодования лицо его величества. Вскоре королевский двор пустился в путь. Когда скрылась из виду последняя повозка со скарбом, я тяжело вздохнул. Отныне моя жизнь была в черных лапах судьбы, покрытых густой шерстью. Оставшись без всякого дела, я впервые хорошо разглядел лютоволка. Он был значительно крупнее своей дальней родни — волков — и размером походил скорее на медведя. Черный, как сама ночь; я никогда прежде не видел лютоволка, но цвет его меня удивил. Мне доводилось читать о его породе в книгах, там лютоволков описывали как серых или бурых, той же масти, что и их меньшие братья — волки. Желтые глаза смотрели на меня столь разумно, что я поневоле задумался, не удастся ли мне приручить этого великолепного зверя. Увы, для этого требовалась еда, а ее у моего товарища по несчастью было в разы больше, чем у меня. Требуху он есть не стал, грыз одну из костей. Я с тоской оглядел объедки, которыми меня столь щедро оделили. Вчерашний обед давно уже был моим желудком позабыт, но пасть так низко... Не слушая ворчания в животе, я получше завернулся в плащ и сам не заметил, как уснул. Когда я с трудом разлепил глаза, я увидел иней на плаще. Во сне я сжался в комок, силясь удержать то малое тепло, что еще во мне оставалось, но земля была холодной, и я едва не заплакал от жалости к себе. Не замерзла лишь моя спина, и моему заледеневшему разуму понадобилось некоторое время, чтобы найти этому причину. Причина же была в том, что во сне я, как того и опасался, перекатился и теперь лежал вплотную к решетке, по другую сторону которой спал лютоволк, согревая меня своим теплом. Я в смятении вскочил, и лютоволк, почувствовав мое движение, тоже проснулся. Отряхнувшись, он принялся кружить по клетке, разминая ноги. Передняя лапа, которую он ушиб, уже не доставляла ему беспокойства, он шагал ровно, с характерной грацией большого хищника. Я подумал, что и мне стоит двигаться, чтобы согреться, и некоторое время мы ходили рядом, разделенные решеткой. Мой страшный спутник не выказывал ко мне злобы, как то свойственно диким зверям, и это удивляло меня. Он не пытался достать меня когтистой лапой, не скалил зубы, будто понимал, что мы с ним, образно говоря, в одной лодке. И лодка эта быстро идет ко дну. От голода меня мутило, и, проглотив гордость, я попытался отыскать что-то съедобное, однако почти все объедки растащили вороны или, быть может, крысы. В клетке я увидел недообглоданное заячье бедрышко — должно быть, мелкие воришки не осмелились приблизиться к хищнику. Кость лежала так близко к решетке, что я мог бы достать ее, просунув руку между прутьев, но даже домашняя собака кусает того, кто пытается украсть ее еду, что уж и говорить о диком звере. Пусть я даже и достану ее; что потом? Это лишь отсрочит мою неизбежную погибель. Так я говорил себе весь день, но, когда упали сумерки и лютоволк лежал в дальнем углу и как будто бы спал, я тихонько приблизился и встал на колени у решетки. Остатки мяса на заячьей кости обещали унять мой голод и помочь мне обогреться. Я просунул руку в клетку, но стоило только моим пальцам коснуться кости, как лютоволк поднял голову. Мне бы схватить ее и отдернуть руку, но страх сковал меня, и я лишь замер, глядя в его желтые глаза. Лютоволк поглядел на кость, потом на меня, совершенно по-человечески вздохнул и опустил голову обратно на лапы. Я выдернул кость из клетки и разрыдался, давясь холодным сладковатым мясом. Во что я превратился? Лучше бы король убил меня сразу... Я нашел взглядом нож, который он мне оставил, но сразу отвел глаза. Этой ночью я все равно умру от холода... а вместе со мной лютоволк. Мы умрем вместе — или вместе выживем. Мысль эта исполнила меня решимости. Смерть была неминуемой, и шанс на выживание оставался всего один. Пошатываясь, я поднялся на ноги и непослушными, замерзшими пальцами отпер дверь клетки. Лютоволк вскочил, и я простился с жизнью, думая, что сейчас он перегрызет мне горло. Глупый зверь, он ведь не знал, что мы скованы навсегда... Однако лютоволк не спешил бросаться на меня. Он сделал несколько осторожных шагов и выжидающе замер. Мы глядели друг на друга долго, пока не стало понятно, что сегодня никто из нас не умрет. Тогда я развернулся и медленно поплелся к лестнице. Шесть шагов, потом горло сдавило, но тут же отпустило: лютоволк каким-то звериным чувством понял, что мы с ним связаны, и послушно трусил за мной. Не будь я настолько истощен, я ощутил бы восторг от того, что бок о бок со мной идет страшный огромный зверь, не причиняя мне никакого вреда. Мы поднялись на второй этаж, я едва одолел ступеньки. Обойдя комнаты, я собрал все одеяла и шкуры, которые смог найти, и свалил их в одной из спален. Нужно было затопить камин. Я не знал, как отнесется к этому мой дикий спутник, но в своем полумертвом состоянии я не считал нужным об этом беспокоиться. Вскоре в камине затрещал огонь, и я упал от изнеможения на кучу одеял, завернулся во все, что попалось под руку, и забылся тревожным больным сном. Несколько раз я просыпался, подбрасывал дров в камин, который неизменно тлел, каким-то чудом не угасая. Не лютоволк же таскал в зубах поленья? Я рассмеялся, представив себе эту картину, и снова улегся в теплую берлогу, прогретую снаружи камином, а изнутри — животным жаром. Зверь не боялся огня и спал подле меня, как домашний пес. Утром я услышал голоса. Выпутавшись из одеял, я побрел во двор, держась за стены. Лютоволк следовал за мной как на привязи, всегда в пределах шести шагов, будто знал, где граница его свободы. Его или моей, впрочем? Мы оба знали, что он сильней и мог бы тащить меня за собой, как приставший к шкуре репей. Я отстраненно подумал, что мне стоит написать ученым людям, изучающим повадки животных, и сообщить им о феноменальном уме лютоволков, способных на межвидовое сотрудничество... Если, конечно, я выпутаюсь из этой беды. Во дворе я увидел своих знакомых лесничих, старика и его помощника. — Пришли поглядеть, как вы тут, ваша милость, — крикнул старик, сдергивая шапку. Тут же оба они ахнули, увидев, что за мной идет лютоволк, и повыхватывали оружие. Лютоволк узнал их — людей, поймавших его в ловушку, — и рванулся вперед, рыча. Я успел схватиться за перила, но в следующую минуту покатился вниз по лестнице, лишь замедлив его бег. Лесничие, проявив чудеса смекалки, дружно юркнули в клетку. Нервно колотя себя хвостом по ногам, лютоволк несколько раз обошел клетку кругом и наконец сел. — Принесите нам еды, — сказал я, — мне и этому зубастому. Оставьте у ворот. Я отвлеку его, идите. Я отдал им серьгу с рубином и увел лютоволка наверх. Через узкое окно я видел, как они уходили по тропинке в сторону деревни, оглядываясь и торопя друг друга. Не прошло и часа, как я увидел их снова — вооруженных до зубов и в компании других дюжих мужиков, я забеспокоился было, что соседство лютоволка показалось им слишком рискованным, но заметил несколько корзин с припасами. Так моя гибель снова отодвинулась на неопределенный срок. В тот день я много спал, истощенный переохлаждением, и просыпался лишь для того, чтобы поесть и подбросить дров в камин. Дров было запасено порядочно: зимой король наведывался сюда поохотиться, и я жег не жалея, так что вскоре в комнате было не просто тепло — жарко. Лютоволк сносил безропотно и человеческое жилье, и огонь, и вынужденное бездействие. Жрал ягненка, принесенного лесничим, пил воду из малахитовой чаши — я из мелочности постарался найти для него самую дорогую посудину из королевских запасов. Только под утро он вытащил меня во двор — справить нужду. Удивляться я перестал, когда открыл его клетку, поэтому дождался, пока он закончит, и мы отправились исследовать замок. Мы обошли все комнаты, спустились в подвал и обнаружили винный погреб. В тот день я лечил горло теплым вином и разговаривал со своим четвероногим приятелем, я рассказал ему все: про мою родословную и про то, что корона могла быть моей, про монастырь, про Алейдо, про то, как разом слабели ноги, стоило моему возлюбленному показаться на дороге, про то, каким нежным и беспощадным он был в моей постели. Я рассказал зверю все, чего не смел произнести вслух ни с кем, и залил стыд вином. Я больше не боялся его. Лютоволк понимал, что наши жизни связаны, я в этом уверен. Порой он вел себя как пес, подлезал под мою ладонь, если мы шли рядом, и я гладил это чудовище. Спать я перебрался на кровать, оставив ему шкуры и часть одеял, но под утро, когда остывала зола в камине, он приходил ко мне под бок. Защищал от холода. Я нашел гребень в одной из спален и целый вечер расчесывал его черную шерсть у камина. Грозный лютоволк поскуливал от удовольствия и катался на спине, подставляя мне живот. Потом негодник наглядно продемонстрировал мне свою половую принадлежность, и мне пришлось прекратить расчесывание. В целом мы уживались отлично. Мы бродили по замку, по двору, где все еще стояла хорошо знакомая нам клетка. Выходить за пределы замка я опасался — кто знает, как поведет себя зверь, завидев родные леса? Я сделал нас узниками клетки большой и каменной, но здесь мы, по крайней мере, были всем обеспечены. Деревенские исправно оставляли еду у решетки, опущенной мною для их безопасности, вино в погребе не кончалось, и это странное заключение было куда лучше смерти, к которой я уже было приготовился. Однако оно не могло продолжаться вечно, и я заливал вином тревогу, чувствуя, что живу в долг. В одну из ночей мне приснился король. Он держал в руке яблоко, красное, как кровь, таким я видел его величество в то утро, когда он уезжал, оставляя меня на погибель. Яблоко дрогнуло, потом снова и снова, и я понял, что это его сердце бьется на ладони. Я не знал, что это означало, но воспринял как повод напиться. Во хмелю я становился бесстыден. Нередко я испытывал прилив чувственности, и тело мое молило о тех изысканных ласках, которым научил меня Алейдо и которые с его гибелью оказались для меня утеряны навсегда. Я силился заменить его руки своими, исследовал свое тело, искал те струны, на которых он так легко играл симфонию моего блаженства, но мне для этой симфонии недоставало инструментов. Порой я горел, теряя рассудок, терзал себя целыми вечерами, не придавая никакого значения тому, что в красноватых отблесках огня меня может видеть мой четвероногий спутник. Животных не стесняются, любовники не прячутся от глаз комнатной собачки в своей спальне, не стыдятся соловья в роще и коровьего стада в поле. Так я думал до тех пор, когда однажды лютоволк не поднялся со своего места у камина и не лизнул меня языком длинно и протяжно от промежности до навершия мужского естества. Мне показалось, что в меня ударила молния, так неожиданно и сладко это было. Я не много пил в тот вечер, и рассудок мой не слишком заплетался, он сдернул меня с места, и я сам не понял, как очутился на другом краю кровати, испуганно глядя на зверя. Намерения его были мне непонятны — мне показалось диким предположить, что лютоволк хочет доставить мне наслаждение, я скорее поверил бы, что он решил меня сожрать. Видя, что я напуган, лютоволк развернулся и улегся на свое прежнее место, потом зевнул, распахнув зубастую пасть во всю ширь, и завалился на бок. Сконфуженный и растерянный, я закутался в одеяло и попытался уснуть. От лютоволчьей слюны между ног было скользко, как после наших встреч с Алейдо, я украдкой коснулся себя в том месте, через которое мужчиной может овладеть его любовник, и по телу пробежала дрожь. Лютоволк глянул на меня желтым глазом, хитро извернулся и принялся вылизывать свой живот, как кошка. Складки шкуры выпустили своего потайного обитателя, которого лютоволк уже продемонстрировал мне однажды, и я в смущении отвернулся, поняв, чем занят мой четвероногий приятель. Мне пришлось укрыться с головой, чтобы уснуть. В ту ночь мне снова снился король с сердцем в руках. Тьма сгустилась вокруг него, в ней зажглись два желтых глаза, потом распахнулась зубастая пасть и надкусила сердце, точно яблоко. Короля свергнет человек в лютоволчьей шкуре. Могло ли быть случайностью, что именно я оказался заперт в маленькой крепости с тем самым зверем, который упоминается в пророчестве?.. Мысль эта посещала не меня одного — в своем изящном дворце, отделанном дорогим камнем, среди парчи и шелков, в объятиях фавориток, его величество думал обо мне и моем злополучном лютоволке. Мы угрожали короне, самой жизни короля — ведь пока я жив, оставалось возможным мое восхождение на его престол, и лютоволк, упомянутый в пророчестве, увеличивал мои шансы. Его величество спал бы спокойнее, зная, что эти шансы сведены к нулю. И он послал человека проверить, мертвы ли мы, и убить нас — любого из нас, — если каким-то чудом нас не прикончила клетка. Впервые мы узнали об этом человеке от лесничего. Впрочем, началось все днем раньше, когда лютоволк отказался от мяса. Он обнюхал оленью ногу, принесенную нашими деревенскими друзьями, несколько раз обошел ее кругом, и вид его насторожил меня. Лютоволк был голоден, но отчего-то не притрагивался к еде, хотя мясо выглядело свежим и сочным. Я хотел было взять его и отнести в кухню, но лютоволк зарычал, и оленья нога осталась лежать у решетки на радость воронам и крысам. Позже несколько и первых, и вторых мы обнаружили возле мяса мертвыми. Тогда я понял, что оленина была отравлена. На следующий день я расспросил лесничего, и тот поведал мне, что в деревне у одной вдовы остановился чужак, пришлый человек. Нам не удалось узнать, в какой момент он отравил мясо — должно быть, ждал возле замка и сделал свое черное дело прежде, чем я спустился забрать оставленную лесничим еду. Мы стали ждать беды. Лютоволк обнюхивал припасы, оставленные нам, и раз мне пришлось выбросить всю корзину, потому что он не позволял мне притронуться к ее содержимому. Его звериное чутье уберегло нас от яда — и от отравителя: видя, что мы все еще живы, тот решился проникнуть в замок, чтобы решить дело кинжалом. Мы спрятали тело в подвале. Лютоволк сломал этому глупцу хребет. Ночью мне снова снился тот сон, где король держит свое сердце, вынутое из груди. Человек, одетый, точно варвар, в лютоволчью шкуру, вонзил нож в это гнилое яблоко. Он был мне незнаком. Шкура укрывала его спину, плечи и даже голову, клыки обрамляли лицо, точно лютоволк держал его в пасти. Незнакомец снял корону с головы его величества и протянул мне. Сон этот был мне отчасти понятен: хотя сам я в силу своей крови мог претендовать на трон, я знал, что не смог бы возглавить те силы, которые требовались для реализации подобной претензии. Мне понадобился бы военачальник, мой генерал, мой герой, мой чемпион. Гладиатор, готовый сразиться за своего господина. Короля свергнет человек в лютоволчьей шкуре, но не он наденет завоеванную корону — корона будет моей. Вот только где мне отыскать подобного человека... Я никогда прежде не смел и мечтать о том, что мог бы стать королем. Только здесь, в каменных стенах древнего замка, брошенный на погибель рядом с лютоволком, я впервые задумался о такой судьбе. Воистину безделье — брат глупости. Размер этой глупости я познал на своем опыте. Пьянство и похоть ходят рука об руку; недавнее происшествие в спальне не выходило у меня из головы. Лютоволк, признаться, вызвал у меня зависть своей гибкостью. Что бы я не отдал за ласки ртом! Возможно ли человеку изогнуться так, чтобы ублажить себя самого, как это было доступно моему четвероногому приятелю? Меня охватывало постыдное томление от подобных мыслей. В одну из ночей я дождался, пока лютоволк уснет у камина, и тихо, прячась под одеялом, попытался осуществить задуманное. Увы, я потерпел поражение: как я ни старался, а дотянуться до своего мужского естества мне удавалось разве что самым кончиком языка. Однако я не намерен был сдаваться. Мне пришло в голову, что ошибка моя — в положении тела: для мышц неестественно нагибать торс таким образом, хоть запас гибкости спины отнюдь не был израсходован. Тогда я попытался зайти с другой стороны и вместо того, чтобы наклоняться, поднял ноги. Я оказался загнут в немыслимую и позорную позу, задом кверху, однако это дало мне недостающие несколько сантиметров, и, к моему восторгу, я сумел осуществить задуманное. Пусть ласкам моего рта недоставало глубины, я наслаждался ими, позабыв обо всем. Одеяло сползло, я был раскрыт и уязвим. Ах, как я был неосторожен в своих безумствах! Звериный сон чуток, а моя возня производила куда больше шума, чем я предполагал... Было совсем темно: угли едва тлели. Я не увидел лютоволка, лишь почувствовал, как прогнулась под чужим весом постель. Он наклонился ко мне, черная тень, сгусток темноты. Невидимый, но видящий куда лучше меня. Горячий язык принялся вылизывать то место, где меня касался прежде только Алейдо, которому долго пришлось убеждать меня и уговаривать, прежде чем я сумел побороть смущение. Стыд за свое положение пронзил меня, как стрела, к нему тут же добавился страх, ведь я не мог даже закричать — мой собственный мужской орган стал мне кляпом, заглушая звуки. Под скользким старательным языком я против собственной воли раскрывался, а мое возбуждение еще не схлынуло окончательно, все это было так порочно и унизительно, но так... восхитительно. Что и говорить, я скучал по этому чувству, и как я наслаждался бы им, если бы только его доставлял мне человек, а не животное! Ах, похоть знакома не только двуногим существам, извращенным и пресыщенным. Лютоволк лизнул меня в последний раз, а потом я завыл и заметался, потому что он предпринял попытку на меня вскочить, как вскакивают кобели, овладеть мною, как самкой или побежденным самцом, которого вожак желает обучить покорности. Я ударил его ногами, выворачиваясь, мне удалось откатиться, но надо мной тут же навис рычащий разъяренный зверь. Я посмел его ударить! От смерти меня спасло лишь то, что он помедлил, прежде чем вцепиться мне в горло. — Не надо, — прошептал я, вжимаясь в одеяло. Слюна с его острых клыков капнула мне на шею. — Не надо, слышишь? Успокойся. Я тебе не враг. Это же я, ты знаешь меня. Мой голос, тихий и ставший ему привычным за последние дни, и впрямь успокоил зверя, рычание заглохло в его горле. Он присел, опираясь на лапы, и я почувствовал, как он трется об меня, будто соглашаясь довольствоваться этим, раз я отверг его близость; так собаки удовлетворяют свою похоть о хозяйскую ногу. Сердце мое колотилось, страх за свою жизнь еще не схлынул, и я позволил зверю эту возню, стиснув бедра, чтобы не допустить его ближе. Это понравилось ему, и вскоре я был забрызган мужскими соками от промежности до колен. Тогда лютоволк соскочил с кровати и дочиста вылизал мои бедра. Движения его старательного языка расслабляли, словно он извинялся за свою вспышку, и в темноте я остался наедине с ощущениями. Очень скоро мне пришлось напоминать себе о том, что меня облизывает животное, а не желанный любовник; стоило мне распрощаться со страхом, как вновь пробудилось вожделение. Теплый нежный язык начал свое движение с моих плотно сомкнутых колен и медленно передвигался выше, будто умело совращая, и к тому времени, как он добрался до моего естества, оно обрело силу, а мои колени, напротив, ее утратили. Я позволил лютоволку вылизывать меня в паху и между ног, и в то время как он занимался этим, я бесстыдно ласкал себя рукой, пока не выплеснул семя. Он вылизал мой живот, потом улегся со мною рядом, как делал много ночей до того, и быстро уснул, не мучимый совестью и стыдом, в отличие от меня. Мне снился Алейдо. Он ласкал меня, как прежде, он брал меня, удобно устроившись между моих колен, будто там ему было самое место. Во сне я гладил его плечи, содрогаясь от его мощных толчков у меня внутри, и таял, и падал, пытаясь настигнуть мысль, все ускользавшую от меня. Эта мысль несла в себе угрозу, я точно знал: стоит мне понять, что не так, и моя сладостная греза лопнет, точно пузырь. Я не хотел отпускать Алейдо, я так скучал по нему... Тут я вспомнил, что Алейдо уже давно кормит червей, и сон мой подернулся прозрачной дымкой. Я все еще чувствовал в себе, внутри, его мужской орган, растягивающий, заполняющий меня до боли. Я все еще ласкал его плечи, стонал его имя... И в тающем сне я поймал ускользавшую мысль. У Алейдо на плечах росла косматая шерсть. Я застонал, чувствуя, как расползается сон, и вцепился пальцами в шерсть лютоволка, которого обнимал руками и ногами, подаваясь навстречу каждому движению его бедер. Он был внутри, он брал меня, как Алейдо, умело выбивая из меня стоны, и я наслаждался им, его тяжестью, его мужским естеством во мне. Лютоволк обдал меня душным песьим дыханием, лизнул в шею, игриво прикусил своими чудовищными клыками. Черная громадина надо мной выделялась из сумрака — должно быть, близился рассвет. Я закрыл глаза и потянулся рукой между нашими телами, чтобы поднять себя на вершину блаженства, и когда я застонал, сжимаясь и стискивая лютоволка внутри, он зарычал в ответ. В этом звуке не было угрозы; это был триумф самца. После мы долго лежали, не двигаясь. Его мужской орган оставался во мне, став как будто еще больше и тверже, чем прежде, он причинял мне боль, но я был слишком потрясен случившимся, чтобы даже пошевелиться, спихнуть с себя тяжесть и сняться с этого орудия пытки. Я отдался зверю. Будущего короля покрыл лютоволк. Я рассмеялся бы, не будь все это столь чудовищно. Я сам не заметил, когда то, что было внутри, уменьшилось и выскользнуло из моего тела. Липкое семя потекло наружу, и я напряг мышцы, чтобы воспрепятствовать этому унизительному ощущению. Беда даже не в том, что это случилось. Я закрыл глаза, с силой зажмурился. Самое страшное было в том, насколько мне это понравилось. Я поерзал, спихнул с себя лютоволка и с трудом встал. Нужно было умыться. Меня охватил ступор, я едва соображал, что делаю; я обтерся влажной тряпицей и оделся. Выйдя во двор, я едва не наступил на тот нож, который его величество оставил мне в подарок. Я поднял его и сунул за пояс. Наверное, король был прав. Мне стоило еще тогда лишить себя жизни, чтобы избежать такого чудовищного падения. Даже питаться объедками не столь унизительно, как быть подстилкой животного. Мне не хватило бы духу вонзить нож себе в грудь, но я мог убить зверя и тем самым покончить с собой, со всем этим фарсом. Я отвел лютоволка на башню, низкую и приземистую, как весь замок. Мне хотелось взглянуть на восход солнца в последний раз. Когда его огненный край показался над лесом, я присел подле лютоволка, потрепал его по голове, как большого пса, и взял в руки нож. Лютоволк жмурился на солнце. Я обнял его, сбивчивым шепотом моля о прощении, и перерезал зверю горло. Брызнула кровь. Лютоволк забился в конвульсиях. Я ожидал, что почувствую приближение собственной гибели, ведь мага обещала, что смерть лютоволка повлечет за собой мою, но смерть не торопилась. Испугавшись, что рана оказалась неглубока и я обрек зверя на долгую агонию, я взглянул на его шею и оторопел. В ране что-то шевелилось. Изнутри что-то рвалось наружу, ощупывая края раны, словно человеческие пальцы. Я отшатнулся и едва сумел сдержать вопль ужаса. Схватившись за края раны, эти окровавленные пальцы рванули ее, разрывая сильнее, и я зажал себе рот руками: из раны, точно из материнской утробы, медленно и мучительно выбирался человек. Он был взрослым, крепким мужчиной, нагим и перемазанным кровью. Лицо его было мне знакомо: я вспомнил варвара из своего сна, человека в лютоволчьей шкуре, и тут новое осознание осенило меня: передо мной, без всяких сомнений, был человек из пророчества. Человек, который свергнет короля и принесет мне его корону. Пораженный, я глядел на него. От лютоволка осталась лишь пустая шкура, меховым мешком лежавшая на полу. Она была старой, выделанной, с дырами на месте глаз, и лишь кровавый разрыв на горле напоминал о том, что огромный дикий зверь только что стоял передо мной, щурясь на солнце. Человек, выбравшийся из шкуры, выдернул из раны ноги, еще остававшиеся внутри, и свалился на камни в изнеможении. Я бросился к нему, завернул в свой плащ. Кое-как, едва не валясь от тяжести, я помог ему дойти до комнат. Там я согрел воды и вина. Первое — чтобы смыть кровь, второе — для успокоения нервов. — Вы сняли заклятие, мой принц, — сказал он хрипло. — Кто ты? — спросил я, когда он выпил и откинулся на подушки. Голос его, теперь тихий, выдавал силу и мощь. — Саалхади, мой принц. Я был главнокомандующим у вашего деда. Саалхади! Я был поражен: я слышал о нем и о той роли, которую он сыграл в моей судьбе. Главнокомандующий исчез без следа в ночь перед битвой, войска сочли это дурным знаком, часть переметнулась на сторону врага. Нас предали, битва была проиграна, еще не начавшись, и всех, кто был нам родней по крови, постигла судьба изменников и мятежников. — Отчего ты исчез тогда? — спросил я, и Саалхади опустил голову. Ему не понадобилось спрашивать, о чем я: о той ночи, которая перевернула ход истории. — Я был превращен, — сказал он. — Той ночью я собирался выспаться, чтобы сохранить остроту рассудка, но мне доложили, что ко мне просится какой-то мальчишка. При нем не было оружия, только лютоволчья шкура, которую он будто бы хотел мне подарить. Мой принц, я питаю слабость к красивым юношам. Я велел впустить его, и он отдался мне на этой шкуре, а после... После он укрыл меня ею, и больше я не мог ее снять. Слова его напомнили мне о том, что случилось между нами ночью и этим утром. Не иначе как Саалхади прочитал мои мысли, потому что он накрыл мою ладонь своей. — Я был бы счастлив искупить свою вину перед вами, если мне это будет позволено. Я зарделся. — Тебе не требовалось мое позволение ночью... — Мне жаль, если я причинил вам боль. Человеческого во мне хватало лишь на то, чтобы понимать речь. Я был лютоволком, мой принц. — Я помню, — сказал я полушепотом, пряча глаза от стыда. — Признаюсь, я говорил о моей вине перед вашим родом, — улыбнулся Саалхади, — но смена короля может немного подождать. Он привлек меня к себе и уложил на постель рядом с собой. Я ахнул, и Саалхади выжидающе заглянул мне в лицо. Он был, пожалуй, красив — не той утонченной красотой, которая ценится при дворе, но суровой, воинской. Я смотрел на него — человека, полчаса назад сбросившего шкуру зверя. Лютоволка, с которым мы многое пережили за последние дни. Его нагое тело было так близко... и оно было человеческим. — Обо мне говорили, что я щедрый любовник, — сказал Саалхади и поцеловал меня. Со стоном я обвил его шею руками. Будущее больше не пугало меня. Пророчество сбудется. Я положу лютоволчью шкуру у трона, чтобы теплый черный мех согревал мне ноги, а Саалхади будет ночевать в моей спальне, даже если в истории я останусь как Эрране Мужеложец. Единственное, чего я не знал, — это сможем ли мы с ним отойти друг от друга дальше, чем на шесть шагов. Но, признаться, я не намерен был отпускать его от себя даже на один.