A Few Bad Eggs

Мне было семь, когда я узнал о пасхальном кролике. Разумеется, моя семья не отмечала Пасху. Впрочем, во Франции все равно не верят, что яйца приносит кролик — вместо кролика это делают летающие колокола. В этом есть смысл, верно? Как иначе объяснить, откуда берутся пасхальные яйца? Короче говоря, в один прекрасный день в школе нам рассказали о пасхальном кролике, и Пасха превратилась из праздника, на который мне было всё равно (потому что я принадлежал к другой вере), в праздник, которого я стал бояться: — Угости-ка нас шоколадом, ты, Кролик, — сказал мне мой одноклассник Луи с нехорошей улыбкой. — Нет у меня шоколада, — пробормотал я. — Тогда скажи нам, где ты прячешь яйца, — потребовал Робер, другой мой одноклассник. — Понятия не имею, — ответил я ему. — Кролики не должны врать, — сказала моя одноклассница Мари и замахнулась кулаком. В тот день я потерял один из двух моих передних зубов. Вообще-то я скорее обрадовался этому: из-за них все дразнили меня кроликом. Но увы, зуб вырос обратно — оказалось, он был молочным. Да, да, я поздно повзрослел — и сейчас я имею в виду не только зубы. К сожалению, мой новый зуб оказался таким же кроличьим, как и предыдущий, поэтому, как и раньше, мне приходилось выслушивать шутки про кролика. Обычно дети шутили про Алису в Стране чудес («Следуй за белым кроликом!»), но каждую Пасху после того, как мне исполнилось семь, я знал, что услышу от них: «А вот и пасхальный кролик! Ну и где шоколад, пасхальный кролик? А яйца где? Где ты их спрятал?» Я думаю, что учителя считали это забавным. А может быть, им просто было наплевать. Не знаю. Я никогда не был их любимым учеником (и не то чтобы я мог их в этом винить). Но в первый раз вся эта кроличье-пасхальная чепуха меня просто ошеломила. А так как я был маленький и глупый, то и на второй год мне было не легче. В ту вторую Пасху я и начал разрабатывать этот действительно сложный и блестящий план на следующий год… …самому стать пасхальным кроликом. Потому что до меня дошло — если ты не можешь победить своих врагов, то присоединись к ним. Ну, как-то так. Однако мне нужен был помощник. Шерри была ещё слишком маленькой, чтобы хоть как-то мне помочь, а никого из своих друзей я, разумеется, не собирался посвящать в свой секретный план, поэтому помогать мне должен был только Серебряная Колесница. Во-первых, я и Колесница должны были как-нибудь пробраться в курятник нашего соседа и позаимствовать у него несколько яиц (я наивно полагал, что когда-нибудь потом обязательно их верну). Мы покрасим их в яркие цвета — в красный, синий, зеленый, желтый и фиолетовый, но ни в коем случае не в розовый, потому что розовый был девчачьим цветом, и в те годы я презирал девчачьи цвета (потому что я был маленьким придурком, как и другие дети в моей школе) — и разложим эти яйца по всему городу. Ну да, мой план состоял в том, чтобы провести всю ночь перед Пасхой, пряча яйца. Яйца, покрашенные в зелёный, мы с Колесницей спрячем в кусты и деревья. В это время года на них уже распускались первые почки, поэтому зелёные яйца, наверное, были бы хорошо спрятаны. Яйца синего цвета мы положим в фонтаны на городской площади (я все ещё считал воду голубой, хотя и сам видел, что вода из фонтана была не столько синей, сколько прозрачной — ну или рябящей серебром и медью монеток, которые в фонтан бросали туристы). Красные яйца мы с Колесницей спрячем возле пожарной части, которая была построена из красного кирпича. Кроме того, я подумал, что если там что-то вдруг загорится, то в огне яйца найдут не сразу. (Повторяю, тогда я был таким глупым. Плоха была бы та пожарная часть, в которой произошёл бы пожар — не говоря уже о том, что в таком случае спрятанные там яйца вмиг превратятся в яичницу. Кроме того, сам по себе огонь, конечно же, отнюдь не красный). Ну, а оставшиеся жёлтые и фиолетовые яйца мы спрячем куда придётся, потому что я знал, что в городе не так уж много мест и предметов этих цветов. Короче говоря, мы с Колесницей спрячем яйца и дождемся наступления утра, а затем я позову всех своих одноклассников и удивлю их своей потрясающей способностью находить пасхальные яйца, много пасхальных яиц. Вот в чем заключался мой действительно сложный и блестящий план. — Я отдам тебе половину всех шоколадок, которые получу на Пасху, — пообещает мне Луи, дружески похлопав меня по плечу. А Робер скажет: — Ты самый крутой пасхальный кролик. А Мари признается: — Ты всегда мне нравился. И всё будет просто отлично. Итак, наконец-то наступила Пасха. Мне было девять лет, и я был готов. В ночь перед Пасхой я залез в курятник к нашему соседу, фермеру Абдулу (несколько яиц Колесница нечаянно разбил, но это была небольшая потеря). Затем я перепачкал все руки тётиной краской для волос, пытаясь раскрасить яйца. К сожалению, у меня был только один тюбик, и он был с краской для блондинок. Это было плохо, так как я не знал, куда мне деть столько желтых яиц. Всю ночь я бегал по всему городу, пряча яйца там, где, казалось, их никто бы не нашел: под скамейками, на деревьях, в водосточных желобах и ещё бог знает где. Утром все мои одноклассники и их семьи отправились на мессу. Это был мой шанс — позвать их и продемонстрировать то, как потрясающе я умею находить пасхальные яйца. Но я впал в странное оцепенение. Даже ни слова не мог из себя выдавить. Вся моя одежда была в грязи, а тётина краска для волос всё никак не желала отмываться с рук, но я не мог их позвать отнюдь не из-за моего нелепого вида. Да, меня смущал совсем не он. Я просто вдруг расхотел признавать, что они были правы. Я не желал говорить им: «Эй, привет! Всё это время вы были близки к истине, потому что я действительно кролик и сейчас я буду делать то, что делают нормальные кролики, ну, например, помогу вам отыскать пасхальные яйца!» Я был девятилетним мальчишкой с волосами, серебристыми, как шерсть белого кролика, и большими кроличьими зубами, но я не был кроликом. Я был собой. Поэтому я пошел домой и попытался скрыть улики моего ночного приключения, спрятав грязную одежду на самом дне корзины для белья и израсходовав почти всю горячую воду, чтобы стереть краску для волос со своих рук. Моя тетя обнаружила мою грязную одежду и опустевший тюбик с ее краской для волос (не говоря уже о полотенце, сплошь покрытом жёлтыми пятнами, которым я вытирал свои руки), и впервые за долгие годы хорошенько меня отшлёпала. — Да что на тебя такое нашло? — спросила она. — Пасха на голову плохо повлияла? — Прости, — хныкал я, но втайне чувствовал только облегчение из-за того, что она не знала о яйцах, а злилась лишь из-за своей краски для волос. Самому себе я пообещал, что Пасха больше никогда и нисколечки не будет меня волновать. Однако моя клятва просуществовала всего один день: сразу после Пасхи люди по всему городу стали жаловаться на ужасный запах. — Эта вонь похожа на то, как пахнет кучка стариков, пукнувших одновременно, — заметил Луи, у которого в семье, кажется, действительно были то ли вонючие дяди, то ли вонючие дедушки. — Нет, это пахнет как еда моей мамы, — возражал ему Робер. — Да это яйца, — фыркнула Мари. (Была кое-какая причина, по которой я был влюблён в неё половину своего детства — конечно, редкий день проходил без того, чтобы она не отлупила меня, но Мари была умной. Я представлял, что мы с ней будем как Лягушонок Кермит и Мисс Пигги. Или как Чарли Браун и Люси. Даже ребёнком я знал, что у Чарли Брауна не было ни единого шанса на будущее с той кудрявой девочкой — конечно, в конце концов он должен был остаться с Люси. Я чуть ли не с пелёнок тащился по американской поп-культуре и всё время входил в ее образы). Всю следующую неделю люди продолжали находить эти ужасные желтые яйца, которые своей вонью заставляли задыхаться весь город. С каждым днём их словно становилось всё больше и больше. Серьёзно, люди находили такое количество протухших желтых яиц, что я начал задаваться вопросом, а не размножаются ли они сами по себе. Не знаю, как вообще моя тётя так и не догадалась, что пропажа её краски для волос связана со странными жёлтыми яйцами, спрятанными по всему городу. Я не хотел лишний раз испытывать свою удачу, поэтому тоже помалкивал и вёл себя как паинька. В наказание за то, что я зачем-то без спросу взял её краску для волос, тётя посадила меня под домашний арест до самого конца учебного года. К тому же она запретила мне смотреть телевизор, читать комиксы и гулять с друзьями после школы. Таким образом, единственное развлечение, которое мне оставалось — это играть с набором для поделки украшений, который наша бабушка прислала на последний день рождения Шерри. Впрочем, самой Шерри он не понравился. «Это слишком по-девчачьи», заявила она. Оказалось, что у меня есть талант делать украшения. Свои поделки я пытался продавать в школе, но учителя сразу же пересекли это. Ты бы мог раздавать их даром, сказали они мне. Мне показалось это нечестным, но я всё равно хотел, чтобы все вокруг были впечатлены тем, как здорово я делаю украшения, поэтому в конце концов я раздал их бесплатно. Год спустя мне исполнилось десять. Чем ближе была Пасха, тем чаще я вспоминал о том, что произошло в прошлом году — как люди на несколько дней буквально сошли с ума от запаха тухлых яиц, и не мог сдержать смех. Да уж, это было весело. Уже позабыв, как боялся тётиного гнева, я решил на Пасху снова спрятать яйца по всему городу. В конце концов, это была моя работа в качестве пасхального кролика, верно? Я делал только то, что от меня ожидали, и даже немножко больше — в этот раз я решил похитить и спрятать яйца чуть раньше, чем в прошлом году, с тем расчётом, чтобы вонять начало как раз на Пасху. И за два дня до Пасхи мы с Колесницей снова хозяйничали в курятнике фермера Абдула. — Что это ты тут делаешь? — вдруг раздался за моей спиной чей-то голос. Моя душа вмиг ушла в пятки. Ну вот меня и поймали с поличным. Я медленно обернулся, лихорадочно соображая, как мне объяснить, что вообще я делаю в чужом курятнике. Передо мной стоял Мохаммед Абдул, сын фермера Абдула. Ему было четырнадцать, и он как раз пошёл в рост — хоть он и был худым, как мальчишка, но уже стал высоким до нелепого. Я был уверен на все сто, что сейчас он хорошенько надерёт мне задницу. Вот только Абдул смотрел не на меня. Он глядел прямо туда, где сейчас стоял Колесница. Это не на шутку меня испугало, и я отозвал Колесницу, взмывшего и растаявшего в воздухе. — Это ещё кто? — удивлённо спросил Абдул. — Кто — кто? — переспросил я. Не мог же Абдул видеть Колесницу. Или мог? — Кто это тут был, в серебряных доспехах? — уточнил Абдул. — Какие ещё серебряные доспехи? — спросил я. Ну, а что ещё мог я сказать? Я никогда не встречал человека, который видел бы Колесницу. Конечно, я был уверен, что я не сумасшедший, но я уже смирился с тем, что всегда был и буду единственным, кто видит его. Абдул нахмурился. Это было забавно — насупившись, он выглядел точь-в-точь как его отец, фермер Абдул, и я поневоле рассмеялся. Хмурый взгляд Абдула мгновенно стал зловещим. — Не бери в голову, — сказал Абдул, но голос его звучал так, как будто он всё равно был убежден, что видел кого-то или что-то в доспехах. — Однако ты сейчас вообще-то в чужом курятнике, не говоря уже о том, что тебе не стоило так поздно выходить на улицу одному. Пойдём, я отведу тебя домой. Абдул протянул мне руку, чтобы помочь мне подняться с пола, и я ухватился за неё. Рука Абдула была крепкой, и оказалось, что он был куда сильнее, чем выглядел. Вместо того, чтобы отпустить мою руку, он вышел со мной из курятника и направился к моему дому, стоявшему всего-то через дорогу, где, как я знал, моя тётя превратит мою жизнь в ад, когда услышит, что я самовольно вышел из дома. — Эй, отпусти меня, — сказал я, пытаясь освободить руку из железной хватки Абдула. — Я знаю дорогу домой, и вообще, я живу прямо здесь! Обещаю, что меня не убьёт никакой маньяк и не съест ни один оборотень, и всё такое. Я сам дойду. Абдул приподнял бровь, глядя на меня. — Здесь не водится маньяков. — Пока не водится, — поправил я его, закатив глаза. Теперь была моя очередь мрачно смотреть на него. Честно говоря, сейчас я понятия не имею, почему настаивал на вероятности существования маньяков в нашем городе. — Короче, ну ты понимаешь, о чем я. — Честно говоря, нет, — сказал Абдул. — Даже смутно не представляю. Но так уж и быть — я отпущу тебя домой одного при одном условии: ты расскажешь мне, что ты делал в нашем курятнике. Я нервно сглотнул. Прошлогодний поход за яйцами прошел настолько успешно, что я не удосужился придумать себе легенду на случай, если меня поймают. — Я, ээээ, собирал яйца, — медленно выговорил я, надеясь, что ещё не поздно придумать как можно более правдоподобную историю. — Зачем? — спросил Абдул. — Для дела, — пробормотал я. — Какого дела? — продолжал выпытывать у меня Абдул. — Это секрет, — сказал я. Абдул презрительно фыркнул и ускорил шаг, идя к моему дому, держа меня за руку так крепко, что я был уверен, что он вот-вот сломает мне пальцы. Сейчас, вспоминая об этом, я думаю, что он, должно быть, даже не осознавал то, насколько он силен. — Эй, ты делаешь мне больно, — сказал я. — Ты же вор, — сказал Абдул, как будто это его оправдывало. Тем не менее, он выпустил мои пальцы и сжал меня за запястье — крепко, но не больно. Я почувствовал, как кровь вновь прилила к моим пальцам. — Знаешь, а у меня легко появляются синяки, — заявил я. — У тебя будут проблемы, если я так пострадаю. Я маленький, беззащитный ребенок, а ты большой, сильный подросток. Все скажут, что это ты неправ. (Как я уже и говорил, я был маленьким засранцем). Абдул снова остановился. — Откуда ты вообще узнаешь подобные вещи? — В основном, из телика, — сказал я. — Ну и из комиксов иногда. Абдул рассмеялся. Это был тихий и, как ни странно, искренний смех — как если бы ему действительно было весело. — Кажется, я начинаю понимать, — сказал Абдул, улыбаясь мне, будто я поделился с ним забавной шуткой. — Что понимать? — переспросил я. — Тебя, — ответил он. — Ааа, — протянул я, вообще не понимая, что он имеет в виду. Да меня это и не волновало. Всё, о чем я мог тогда думать — это о том, как я буду оправдываться перед тётей. Когда мы перешли дорогу и уже почти дошли до моего дома, я действительно запаниковал. Я был готов сказать всё, что он хотел от меня услышать, чтобы избежать скандала, который мне устроит тётя. — Яйца нужны были мне для кое-какого дела, — быстро пробормотал я. — Пасхального дела. Вот. Понимаешь? Для Иисуса. Абдул непонимающе посмотрел на меня. — Но ты же вроде еврей, — сказал он. — Ну да, — ответил я. — Ну и что такого? Абдул снова остановился. После долгого молчания он спросил: — В прошлом году… Те спрятанные яйца, от которых страдал весь город — твоих рук дело, верно? — Нет, — неуверенно пробормотал я. Абдул глубоко вздохнул. — Ты хоть представляешь, в какие неприятности я влип из-за тебя? — спросил он. — Ты? — переспросил я, удивлённо моргнув. — А при чём тут ты? — Думаешь, мой отец не заметил, что из нашего курятника пропали яйца? И что ровно столько же, сколько и пропало, вдруг нашлись в разных уголках города? — спросил Абдул. — Но почему он заподозрил тебя? — спросил я. — У тебя не было мотива. Если хочешь совершить преступление — значит, у тебя есть средства, мотивы и возможность. Это же все знают. Абдул рассмеялся, но на этот раз смех его был невесёлым. — Как раз мотив у меня и был, — сказал он. — За пару недель до Пасхи пару ребят из моего класса кое-что у меня украли. Серьги моей мамы. Они были сделаны из золотых металлических дисков, нанизанных друга на друга, как ожерелье. Я целую вечность искал недостающие части, потому что их разобрали, выкинули и разбросали по всему городу. Большую часть я нашёл, но не все. Я даже рот раскрыл от удивления. — Значит, спрятанные яйца выглядели как преступление в подражание, — сказал я. — Как будто бы ты мстил за серьги своей мамы. И тут до меня дошло: так же, как мы, Польнареффы, были единственной еврейской семьёй в городе, так и Абдулы были здесь единственными мусульманами. — Да ещё и во время Пасхи, — закончил я. — Наверное, твой папа был ужасно зол. — Именно, — произнёс Абдул. — К тому же, яйца были покрашены в жёлтый. Мой отец решил, что я сделал это в дань уважения маминым золотым серьгам. Так что учитывая всё это, что ещё он мог подумать? Я ничего не мог на это сказать. Дальше мы пошли, не говоря ни слова, и с каждым шагом на сердце у меня становилось все тяжелее и тяжелее. Ведь мне же и в голову не могло прийти, что в моей пасхальной шутке обвинят кого-то другого. Не говоря уже о том, что я и вообразить не мог, что не только меня мучают школьные хулиганы. Мы с Абдулом не были хорошо знакомы, но иногда так получалось, что мы вместе шли домой, если вдруг вдвоем выходили из школы (обычно это случалось, когда Абдул задерживался в нашем школьном театральном кружке). Каждый раз, когда он шел со мной, он спрашивал меня, как поживает моя семья, и что нового сегодня я узнал в школе. Он всегда помнил всякие детали, о которых я упоминал при нем в прошлый раз, как будто ему действительно было не все равно, что я говорил. Хоть мы и не были друзьями, но Абдул всегда хорошо ко мне относился. И сейчас я чувствовал себя ужасным мерзавцем. — Извини, — пробормотал я. — Всё в порядке, — сказал он, натянуто улыбнувшись. Мы все ещё шли к моему дому, Абдул вёл меня, держа за запястье. Я уже и не сопротивлялся, следуя за ним, тихий и пристыженный. Чем больше я думал обо всем этом, тем хуже я себя чувствовал. Хуже заклятого серийного убийцы и хуже ужаснейшего суперзлодея. Должно же быть хоть что-то хорошее, что я мог бы сделать для Абдула. — Можно мы пойдём к тебе домой? — спросил я. — Разумеется, нет, — сказал Абдул. — Твоя тётя очень расстроится, когда обнаружит твоё исчезновение. — Не, — отмахнулся я, — сейчас она спит без задних ног. Я хочу вернуться в твой дом, чтобы рассказать твоему отцу, что на самом деле произошло в прошлом году. Абдул застыл как вкопанный. — Ты не обязан это делать. — Нет, обязан, — сказал я. — Я не позволю невиновному человеку страдать из-за преступления, которого он не совершал. Абдул слегка улыбнулся. — Ты слишком много смотришь телевизор. Мы остановились на полпути к моему дому. Облака на ночном небосводе немного рассеялись, и в лунном свете длинные тени придавали всему вокруг драматичности. Как будто мы с Абдулом вдруг очутились в старом фильме. Я ломал голову, пытаясь понять, что мне нужно было сказать или сделать, чтобы убедить Абдула разрешить мне признаться его отцу в совершенном мной проступке, но не мог ничего придумать. Зато у меня появилась другая идея. — У тебя остались мамины серьги? — спросил я. — Ну, те, что разломали в школе эти придурки в прошлом году? — Да, — ответил Абдул. — Они — то немногое, что у меня от неё есть, поэтому, разумеется, я их не выкинул. Я кивнул. — Если хочешь, я могу попытаться их починить, — сказал я. — Я, конечно, не могу заменить недостающие части, но если ты дашь мне взглянуть на то, что у тебя осталось, может, у меня кое-что получится. Абдул приподнял брови. — Ты умеешь чинить украшения? — Да, — сказал я. — Я просто профессионал в этом. В основном я делаю свои украшения, но и ремонтирую их тоже. Абдул посмотрел на меня так, словно у меня выросла вторая голова. Отчаявшись доказать, что я действительно могу сделать что-то полезное для него, я снял ожерелье, которое носил под рубашкой. Вообще-то я сделал его для Шерри, но ей не особо понравилось («слишком девчачье», заявила она). Ожерелье было довольно простым — всего лишь позолоченная цепочка с двумя золотистыми металлическими подвесками в виде двух половинок разбитого сердца. — Видишь? — спросил я. — Это я сам сделал. Абдул взял у меня ожерелье, бережно держа его в руках. Лунный свет заставлял ожерелье блестеть, делая его в разы красивее, чем оно было на самом деле. Пока я тщетно пытался разглядеть в лице Абдула хоть какую-нибудь реакцию на ожерелье, мое сердце бешено колотилось. Я отчаянно хотел сделать для него хоть что-нибудь. — Это действительно хорошая работа, — сказал наконец Абдул, возвращая мне ожерелье. — Можешь сделать мне что-нибудь наподобие этого? Я удивленно моргнул. — Конечно, — сказал я. — Но я могу сделать и много других вещей. Это ожерелье слишком простое. Абдул улыбнулся мне и сказал: — Но мне оно нравится. Правда, если это возможно, то я хотел бы, чтобы подвески были алыми, и на серебряной цепочке вместо золотой. Даже не знаю, каким чудом мне удалось устоять на ногах от радости. — Серебряный и красный, да? — сказал я, улыбаясь до ушей. — Да без проблем.