summertime

Когда мелкий засранец впервые появляется на пороге его дома, Роберт не задумываясь хлопает дверью перед его круглым носом. Он слышит ещё глухое «купите печенье, сэр», слышит, как скаут мнется ещё на ступеньке, вздыхает и наконец плетется обратно. Роб внутренне ликует, потому что его ненависть к детям может сравниться разве что с ненавистью к фисташковому мороженому. Или к книгам. На следующий день он разваливается на диване, готовясь к серии «Войны в доме», но в дверь снова стучат; он чертыхается, готовясь проучить мелкого дьяволенка. — Иди нахер со своим печеньем, мальчишка! Он снова стоит там, перед Робом, маленький и худой, в огромной черной толстовке с принтом Супермена и с побитыми коленями; он держит за спиной скейтборд и мнется мнется мнется, ничего не говоря. Печенья у него нет. Роберту становится как-то неловко: послать ребенка просто так, мало ли, ещё выучит плохие слова и будет кидаться ими в прохожих — воспитание нынче проблема. Они молчат, воздух накаляется неловкостью, и Роб злится на него, злится на себя, на Эллен, «Чизкейк&Кекс», погоду, борд — Роб ищет виноватых, и останавливается всё-таки на мальчишке. Он открывает рот, чтобы отправить его восвояси, но более мягко; но мальчик делает глубокий вдох и тараторит, стараясь укоротить миг казни. — Простите, сэр, что тревожу, сэр, но у вас не найдется перекиси и пластыря, сэр? Мне совсем чуть-чуть. Сэр. Роберт скрипит зубами, но величественное «сэр» — такое гордое британское — подкупает его; он отступает от двери, пропуская мальчишку внутрь. Мальчик неуверенно улыбается. — Борд можешь оставить здесь. Пока Роберт ищет в забытых богом ящиках аптечку с медикаментами, мальчик разговаривается и болтает почти без умолку — Роб допускает мысль, что он хлебнул стоящего на столе виски; мальчик говорит, что его зовут Том, он переехал сюда после женитьбы матери, ему скоро будет восемнадцать, что борд ему подарил отец, что отец сейчас в Бруклине с молодой пассией — что ему не нравится эта пассия, потому что она намного моложе отца. Говорит, что на самом деле может не работать на «Чизкейк&Кекс», потому что мать даёт ему денег, но ему противно находиться дома с отчимом, потому что тот курит как паровоз и постоянно над чем-то ржет. Говорит, что хотел бы поступить на дизайн комикса, но поступит на юриста, потому что родители решили так. Он говорит без умолку, и Робу почему-то не хочется его заткнуть. — А вы читали Хаксли? Роберт наблюдает, как неумело Том наливает перекись на вату и пытается смочить засохшую кровь, все ещё болтая; он забирает бутылек, обильно смачивая его водой, и сам касается сбитых колен. Том работает как радио, без перебоев, вещает о трусости Бернарда и трагичности судьбы Дикаря, размышляет о промахах в устройстве нового мира и спорит с Хаксли; Роб поглядывает на него время от времени и видит горящий взгляд, наблюдающий за пауком на потолке. Он засматривается на молодо-детское лицо и на то, как спадают на лоб торфяные волосы — мальчик-лето, весь в синяках и комариных укусах, потому что не хочет возвращаться домой. Роберт уже давно закончил, на самом деле. — А вы знаете, что через неделю на Парк-Ллойд будет книжная ямарка? Я собираюсь пойти туда, я хотел взять Джереми Дженкса, — знаете его? — но у Джереми в этот день свидание с Мэри Каннингем, поэтому я снова буду один. Быть одному скучно. Том задумчиво прикусывает щеку изнутри и думает думает думает; Роберт не вырывает его из того, нового мира, потому что он, должно быть, намного лучше. Роб смотрит на ребенка, думая, зачем тот рассказывает это все? почему ему, первому встречному? где злость за грубость? Но Том не отвечает. — О, вы закончили! Спасибо, сэр, простите за беспокойство. Том останавливает свой взгляд на коленях, разглядывая их. Повторяет ещё раз уверенное «спасибо, сэр», улыбается Робу как-то слишком ярко для тусклой комнаты, но все ещё сидит на выцветшем буро-кровавом диване, все ещё слышит шумящую Элен на фоне и все ещё смотрит в коньячные глаза — отражение своих, только годами старше. Роб кашляет, поднимается с корточек, открывает дверь; желает приятного дня и просит больше не приходить с печеньем — «Заглядывай, если что. Я куплю йода». Том улыбается так ярко, как только может, и внутри него что-то ликует, отчаянно напоминая детство — тёплое, солнечное, полноценное детство. Роберт кажется ему хорошим человеком. Ярмарка не шумит: людей почти нет, едва колышутся на ветру редкие крыши палаток. Роб находит мальчишку быстро — он стоит под ярко-оранжевым брезентом и вертит в руках две старые книжки. Роб идёт к нему. — В чем дело, детка? Голос его пугает, Том вздрагивает, оборачиваясь. Расплескивается в улыбке при виде знакомого лица. Роб замечает, что он грустен. — Что делаешь? — Выбираю книгу, — Роб едва заметно морщится. — У меня денег только на одну. Шоколадные глаза возвращаются к переплетам. Он молчит. — Давайте всё-таки Шопенгауэра. Круглая женщина улыбается им, забирая деньги и выдавая книгу. Том оглаживает ее пальцами трепетно, едва касаясь, и закидывает в сумку. — Вы идете? — Догоню. Мальчик отходит к другим стеллажам, оставляя Роба с непонятным чувством в полой груди; это чувство заставляет достать мятые пятнадцать центов, заставляет поднять ненавистную книгу. Заставляет купить ее у круглой женщины, которая все ещё улыбается. Роберт сверлит взглядом стертую обложку и наконец-то читает, что взял: «Жизнь взаймы» Э-точка-Эм-точка-Ремарк. — Вам не стоило! — воскликнет Том, когда ему, смущаясь и пытаясь напустить лёгкую небрежность, протянут издание. — Да забей, детка, — ответит Роб, делая вид, что усевшийся на ветку дрозд гораздо интересней горящих напротив глаз. И соврет себе в этом. Том такой летний с этими книгами в рюкзаке, побитыми коленями и быстрыми глазами, и Роберт думает, что именно такого ему надо — именно такую Таллию юности и жизни, в которой циркулирует кровь, наворачивая пять кругов кровообращения, и горячится, жжет изнутри кожу — именно такого, именно Тома. Их отношения развиваются очень быстро, думает Роб через две недели, глядя на мальчишку в его старой футболке с Металликой, в его старой квартире с горькими обоями, в его старой скрипучей кровати — мальчишка похож на резвящегося щенка, путаясь в простынях, едва отошедши от полуденной дремоты. Он смотрит ещё пьяными глазами на Роберта, задирает подбородок, присматриваясь — никогда не смеётся; Роб думает, что этот отход от сна, альтернативной реальности, где маленький Томас Холланд абсолютно счастлив в полной семье и без прокуренного старика в кресле напротив. Роб уверен, что Том не любит его, не той пылкой страстью, которой любят все эти юнцы — максималисты и романтики — он любит каким-то металлом, своей любимой химией, формулами и математическим расчетом. Но Робу все равно. Он обнимает Тома, зарываясь носом в вихрь его волос, шепчет что-то про удачу и веру, что Том обязательно сдаст эту английскую словесность, потому что Шопенгауэра сейчас читают единицы, что учитель мудак, если не поймет этого — Роб шепчет глухо, но Том слышит и успокаивается. Он целует щетинистую щеку и кричит, чтобы Роб не смотрел «Чёрное зеркало» без него; удаляется по антрацитовой дорожке на своих четырех колесах. И Роб обещает не смотреть.