Реальность

День сегодня, кажется, не задался. С самого утра реальность перевернулась с ног на голову, вырвав из головы приличный кусок воспоминаний. Сегодняшняя действительность представлялась старой кинопленкой, нарезанной на мелкие кусочки, склеенной из эмоций, да которую к тому же прокрутили задом наперед. Стоя на балконе, Достоевский вертит в руках белый лоскуток бинта – без определенной цели, просто надо чем-то занять руки и как-то успокоиться. Спокойно, спокойно. Что сегодня произошло? Почему отдельные воспоминания не складываются в цельную картину? Сломанная скрипка, парочка хулиганов и довольно чувствительная пощечина, холодный каменный пол перед глазами – это еще кое-как вписывается в сегодняшний день. А вот дальше начиналась какая-то психоделика, или страшный сон, а может, его все-таки накачали наркотиками и скоро продадут, потому что следующие события выпадали из реальности. Достоевский дергает себя за длинную прядь, больно, до крови кусает губы – если это сон, то очень крепкий, потому что Достоевский не просыпается. Откуда там появился Жуков? Как он там вообще очутился? Достоевский по привычке накручивает волосы на пальцы, теребит длинные рукава школьной рубашки. Правая рука, кстати, все еще болит после падения на пол, наверное, синяк остался. Надо думать о чем угодно, смотреть куда угодно, только вот не надо размышлять о том, что Жуков, этот отвратительный человек, делает в его квартире. Вот, к примеру, можно думать о сломанной скрипке. Или о синих ирисах, растущих на школьной клумбе. Или о дожде за окном. Или еще о чем-нибудь. Достоевский открывает окно – руки мелко, противно трясутся, и в этом, если вдуматься, нет ничего удивительного. Из окна пахнет солнечным светом, дождем и землей, и от этого Достоевскому становится совсем плохо – он не любит, не выносит весны. Весна для него не трепетная дева с огромными зелеными глазами и в зеленом платье, а длинная, редкая, красивая змея с золотистой чешуей, чей ароматный яд первыми дождями проливается на землю. Отвратительное, невыносимо-трепетное, лживое время. Достоевский опирается на подоконник, вдыхает неуловимо-нежный, пьянящий запах цветущих яблонь и думает, что лучше бы он прогулял сегодняшний школьный день, списав все на мигрень, или на аллергию, или на простуду, или на что-то в этом духе. Жуков рывком садится на кровати – от резкого движения невыносимо болит голова. Глупая, разбитая голова. Реальность перед глазами какая-то не слишком реальная. Жуков же точно помнил, что дело было в каком-то богом забытом пустом сквере со скрипучими качелями, ржавыми скамейками и стеклянными осколками в песочнице. Реальность встретила его терпким запахом засушенных листьев и книжной пыли, светлым весенним полумраком и какой-то чужой, незнакомой комнатой. Суровая действительность улыбалась сухими губами: а ты думал, что в сказку попал? Чужая комната плывет и качается перед глазами, а в голове из-за ярко-красного тумана не найти воспоминаний за сегодняшний день. Жуков ложится на бок, обводит мутным взглядом узор на теплом пледе – какие-то ростки, какие-то цветочки – и пытается собрать расползающиеся мысли воедино. Мысли смеются и прячутся за вуалью прозрачно-красного марева. Вязкую, приторную тишину в комнате нарушает скрип открывшейся двери и тихий, приятный, ненавистный голос: - Жуков. Реальность беззвучно смеется над Жуковым, и от этого призрачного, отвратительного, выдуманного звука в голове исчезает туман, а взгляд мгновенно становится осмысленным. Знакомая ненависть услужливо подсовывает нужное воспоминание – сломанную скрипку, сквер, Достоевского и троих хулиганов. Он, Жуков, был таким идиотом?! Спас от троих гопников это анемичное отвратительное существо?! И это не розыгрыш и не сон, о альфа и омега… Достоевский включает свет, садится на кровать – близко, слишком близко к Жукову. Ставит на колени маленькую белую коробочку, нервно проводит слабыми пальцами по ленте в волосах. Тихо, мучительно вздыхает – да, он презирает Жукова так же, как Жуков ненавидит его, но нельзя оставлять человека помирать только потому, что он моральный урод и отвратителен, верно? Достоевский думает, что если овца отбилась от стада, то хороший пастух должен ее найти, иначе ее съедят волки. Достоевский заставляет себя думать, что Жуков не отвратительный ненавистный человек, а всего заблудшая овца, да, все люди одинаково ущербны, и Жуков не исключение. Да. Достоевский втягивает воздух сквозь стиснутые зубы – все-таки ему кажется, что Жуков как-то ущербнее. Так, все, спокойно. Ты просто должен забинтовать ему голову, все, не более, не надо с ним разговаривать. Достоевский склоняется над Жуковым, осторожно снимает с головы пропитавшиеся красным бинты – о господи, при одном виде этих кровавых пятен плохо становится. Жуков видит, как у инфантила расширяются глаза при виде крови, и ненависть тугим комком подступает к горлу. Жуков ненавидит слабаков, ненавидит просто и ясно, без всяких подпунктов, исключений и скидок. Ненавидит лицемерных проповедников, ненавидит манипуляторов под видом жертв. Достоевский не человек, а просто собирательный образ наиболее отвратительных человеческих качеств – слабость, угодливость, ложь, инфантилизм, снобизм на пустом месте… Как все это могло воплотиться в одном человеке?! Да мироздание просто издевается. Достоевский осторожно, самыми кончиками пальцев дотрагивается до жуковского затылка – на пальцах остаются красные пятнышки. Боже, как раздражает… В следующую секунду Жуков нечеловеческим усилием садится на кровати, сжимает рукой хрупкую шею, к кровати Достоевского прижимая – отстань, ненавижу, и без тебя выживу, не трогай меня! Достоевский с ненавистью смотрит агрессору прямо в глаза, и что интересно – в тусклых, уставших глазах не видно никакого страха. Только презрение, только раздражение. - Георгий, - тихо, по слогам шипит-внушает инфантил, - прекрати. Пожалуйста, веди себя цивильно. Ты не у себя дома, а свои боевые замашки оставь для Есенина. - Я тебе сейчас покажу цивильно, - угрожающе рычит Жуков, сжимая пальцы на шее: дыхание у хрупкого инфантила сбивается совсем. – Не прикасайся ко мне, мразь. Что я вообще у тебя здесь делаю?! - Если ты соизволишь отпустить меня… Жуков. Как думаешь, возможно, с моей стороны было бы невежливо оставить тебя лежать в сквере с разбитой головой, не так ли? Или это была такая извращенная форма мазохизма? Прости, что не определил. Ненависть яркой вспышкой ослепляет, стирает все мысли, пожирает все человеческое внутри, ничего не оставляя. Воздух – тяжелый, вязкий, наполненный раздражением, презрением, злостью. Мир сужается до размеров небольшой комнаты. Жуков падает на кровать – голова внезапно раскалывается, а перед глазами роются черные мушки. Достоевский едва заметно ухмыляется, вытирая запачканные кровью пальцы о кусок бинта. Нет, конечно, бить раненых по затылку – плохо, неправильно и совсем бесчеловечно, однако душить людей, оказывающих тебе помощь, тоже нехорошо. Он складывает перекись и бинты обратно в аптечку, - волосы свешиваются, мешают, лезут в глаза. Идет на кухню, выкидывает окровавленные бинты в мусорку, подходит к окну – и только тогда позволяет себе закрыть руками лицо, закрыть глаза, чтобы, боже, ни в коем случае не всхлипывать. Отчего – он и сам не знает, то ли от страха, то ли из обиды, то ли из-за ненависти. Достоевский цепляется руками за подоконник, медленно считает до сорока восьми. Так, спокойно. Завтра ты от всего этого избавишься, да, Жуков сам уйдет, не останется же он здесь на еще один невыносимый день. Болит горло, и вовсе не от того, что Жуков его душил – от страха уже болит.