Портрет

Вечер постепенно превращался в легкую туманную ночь ранней осени. Зажглись уличные фонари, освещая девушке прямую дорогу к дому. На душе было немного беспокойно, но, как и предполагалось - такое состояние настигло ее после выветривания нескольких бокалов вина, выпитых в кафе с подругами - и долго тянувшегося утра, проведённого в компании с неотложными делами. Щелкнул ключ, куртка повисла чёрной занавеской на старых крючках в форме маленьких львиных голов. Тёплый отсвет торшера покрыл кухню .Вообще, Ларионова любила рисовать, пить чай, читать, краситься и гладить по рукам и спине вечно усталого мужа при ярком свете - вообще жить она предпочитала ярко во всех смыслах. Но сегодня кухонная люстра не поддалась, заявив треском во всеуслышание, что лампа свой век отслужила и ушла на покой. Почти как ее муж. Хмыкнула она, смотря прямую трансляцию из Штатов. Ещё вполне себе , но уже не такой. Щёлкнула крышка бутылки . Из запасов того самого. Из "тайника". Терпко, времён Агаты коньяк, наверное? Может, даже Вадим дарил на один из ежегодных праздников. Вся жизнь такая: дарят выпивку, выхлёбываешь, вручают заново. Ларионова что -то намечала на бумаге самым кончиком карандаша. Что-то вне формы, но.. "в форме себя".. Тени от тусклого освещения в углах комнаты плыли, создавая дивный антураж действу, разворачивающемуся на экране смартфона. Глеб перебирал струны гитары, пел, останавливаясь в проигрышах и неловко, но почти незаметно одергивал рукава чёрной рубашки. Последние аккорды слились в голове Тани в странный набор далеких звуков. Линии на полотне стали немного чётче. Толпа визжит. Глеб улыбается. Он не хочет этого. Костя улыбается, отнюдь не зрителю. Встаёт из-за синтезатора, аккуратно обнимает Глеба сзади, дышит в шею, коротко , но крепко сжимая руку, безвольно висящую поперёк корпуса гитары. Нельзя переставать улыбаться. Нельзя... Отпускает. Матрица уходит со сцены, трансляция прерывается. В комнате зависает тишина. Таня допивает содержимое стакана, и словно в трансе, рисует глаза. Насмешливые глаза того клавишника, вечно скрытые за стёклами очков, которые он никогда не желал поменять на удобные современные линзы. Не насмешливые , а лукавые. Мастер на все руки. И чайник починит, и на трёх инструментах одновременно сыграет. Таня хмыкнула, вспомнив, как Самойлов упорно кипятил воду на конфорке на общей кухне в гостинице, пока Бекрев не прознал, в чем дело и не подкрутил пару проводков электрического чуда. Не то, что Глеб. Это тоже от лукавого. -Есть ли вообще что-то , что ты не можешь сделать этими руками?! Комната качнулась и поплыла куда-то в право, карандаш впился в лист и прорезал его с треском , оставляя чёрный след позади. -Глеб. Заткнись. Ткань на воротнике рвётся сильнее. Пожалуйста - добавил мужчина совсем другим тоном, чуть отстранившись. Просто игра. Когда вышестоящие теряют бдительность, можно выйти на охоту. -Костя. Кость. Я нихера не понимаю. Что надо? Мне херово.. Руки сцепляются за головой, губы касаются шеи и грубо втягивают светлую, чуть влажную кожу. -Ты думаешь, я этого не сделаю? Меньше пить надо, командир.- скорее сам себе. Глеб оказывается на кровати, рубашка обнажает разнообразные синяки от локтя до запястья. Одни старые, желтые, другие совсем налитые кровью , будто бы их оставили вчера в Москве. Но вчера в москве Самойлов определённо был с Таней дома. Пил чай, дописывал песню. А потом пришёл Константин, улыбнулся, попросил буквально полчаса , чтобы уладить с ее мужем "творческие вопросы". -Всё равно же завтра не вспомнишь. Упал-и упал. А я с тобой остался, чтобы ты ночью в собственной блевотине не захлебнулся.. Кровать скрипнула, ремень туго обвил запястья.