Жизнь преподносит сюрпризы

      Жизнь любит преподносить сюрпризы. Редко приятные, куда чаще — весьма болезненные, несвоевременные, берущие все твои планы и начинающие сжигать их по одном листочку, один за другим, надежду за надеждой, жизнь за жизнью.       Ему двадцать, у него здоровые легкие, крепкое тело и непробиваемая психика, закаленная горьким опытом. Он не получает увечий, когда падает с больших высот, со временем учится избегать и обычной простуды, используя силы, чтобы нагревать воздух. Ему почти уже не снятся кошмары, и даже поступить он умудряется без больших проблем. Через неделю после двадцатилетия у Шигео отказывают ноги.       Сначала он чувствует просто недомогание — руки не слушаются, ноги заплетаются. «Перетрудился», — думает он и открывает телефонные контакты. Он не из тех, кто позволяет себе прогулы, но лучше дать голове проветриться сейчас, чем потом заболеть по-серьёзному. А идти одному… Рицу учится, как проклятый, а с Шо отношения не сложились… Его взгляд замирает на потерявшемся во времени контакте, и с неким замиранием он набирает номер.       — Алло?       — Учитель Рейген?       Он не знает, почему говорит именно это, и чувствует, как к лицу приливает краска, когда осознает.       — Учитель? — конечно же, Рейген смеётся. — Давно ты меня так не называл, — пауза. — Что-то случилось?       «Ты редко звонишь мне сам», — означает эта тишина.       Он медлит, начинает нервничать, подбирая слова. По привычке вскакивает, начиная ходить туда-сюда по комнате, но бедро простреливает болью, и он вновь садится, шипя под нос.       К сожалению, Рейген это слышит.       — Моб? — он до сих пор зовёт его так. — Все в порядке? «Нет», — собирается сказать он, но почему-то произносит совсем иное:       — Вы свободные сегодня… — «вечером», — сейчас?       Переутомление сказывается не только на ногах, но и на языке. И, верно, стоит померить температуру — может, он перегрелся на солнце или умудрился подхватить вирус — Шигео кажется, что его лицо вот-вот задымится.       Рейген удивляется, но соглашается быстро, едва крикнув что-то Серидзаве, и у Шигео вдруг перехватывает дыхание, забирая весь воздух из легких и заставляя сердце в панике забиться чаще.       Ему точно нужно к врачу. Чуть позже.       Шигео быстро надевает кроссовки, сразу же почти вылетая из дома, и переутомление испаряется, словно его и не было. Он этого не замечает.       Он спешит на встречу с человеком, который отложил все дела, чтобы встретиться с ним. Без объяснений, без причин.       Почему-то это вдруг кажется ужасно важным.       Почти так же, как и контакт Цубоми, который он игнорирует, набирая знакомый номер.       Чуть позже.       Шигео семнадцать. Все начнётся чуточку позже.       Врачи разводят руками, снимки ничего не дают. Родители даже, нервно смеясь, предлагают сеансы экзорцизма, но видно, что в глубине душе они уже перестали верить. То ли в то, что болезнь существует, то ли в то, что её в принципе можно излечить.       Шигео ободряюще улыбается Рицу, которые даже с синяками от недосыпа продолжает беспокоиться о брате. Это приятно, это помогает, но у Рицу на носу экзамены, и Шигео не хочется добавлять ему ещё стресса. Он преувеличенно легко встаёт, дожидается облегчённого «Я на учебу, брат», и морщится, оседая на пол, когда дверь закрывается.       Это не так уж и больно, в самом деле. Ничего особо не меняется, если взглянуть со стороны. Мышление ясное, боли нет, он резво бежит на урок, когда опаздывает… но все чаще ему приходиться использовать силы, чтобы подняться по лестнице, когда ногу вдруг сводит, и он чувствует, что не может пошевелиться. Приступ быстро проходит, но страх остаётся.       Он не знает, почему это происходит, не понимает причин и следствий, но руки сами тянутся к телефону.       — Учитель, вы сегодня свободны? Конечно же, он соглашается. Треплет его по макушке, даже если ради этого ему приходиться приподняться на носочках, и легко заводит беседу о неважных глупостях, клиентах, учёбе.       Как всегда, они заходят поесть рамен.       Как всегда, Шигео смеётся над шутками и болтает ногами в такт назойливой попсовой песне.       Как всегда, косит глаза украдкой и краснеет, чуть не обливаясь супом.       Как всегда, когда он думает, что его подростковая влюбленность прошла, она возвращается и оставляет его онемевшим от нахлынувших чувств… и холодного страха.       Эта влюбленность и так неправильная, её не должно быть. Он не должен смущаться почти дружеских подначек, не должен ловить себя на разглядывании очерченной пиджаком фигуры. Просыпаться по ночам, тяжело дыша. Тщательно прорисовывать скулы и рот, а потом дышать через раз, говоря, что нарисовал кого-то из головы. Пытаться вспомнить, как вообще это произошло.       Шигео не помнит момента, причин и следствий. Просто они отдалились друг от друга, а потом, через несколько лет, когда поздравления уже грозились сделаться сухими и обязательными… Рейген пришёл на его выпуск, сел в первый ряд и широко улыбнулся, открыто и тепло.       А у Шигео, зачисленного в старшую школу, вдруг подогнулись колени.       А главное, он не должен чувствовать себя настолько счастливым, все чаще приходя в офис по любой причине и извиняясь, когда ноги начинают его подводить, и он почти падает, подхватываемый сильными руками.       То, что он должен чувствовать, — и чувствует, в глубине души, — это вину и страх. Но он не хочет. Попросту забывает о том, почему подолгу смотрит на телефон и борется со слезами после звонка или приема у врача.       Забывает, как подолгу сидит на ступенях, улыбаясь студентам, лишь бы те прошли мимо и не поднимали его, когда он не может встать. Не обращали внимания. Не жалели.       Его память кристально чиста каждый раз, когда он сталкивается со смеющимися янтарными глазами, а сердце стискивает от нежности и горечи.       У учителя роман с какой-то девушкой, он постоянно пахнет её духами, так что… Нельзя, просто нельзя.       Ну, а если он засыпает на плече под размеренное дыхание Рейгена, то только потому что не может встать и уйти. И не хочет.       Наверное, он имеет право не хотеть. В конце концов, он и так достаточно страдает.       Шигео восемнадцать.       Его ноги ослабевают на выходе из подворотни, и Рейгену приходиться подхватить его. Сначала за плечи, а потом, выругавшись под нос, поднять на руки, как, — «принцессу», — калеку.       А Шигео краснеет и благодарит, прижимаясь к тонкой летней рубашке и вдыхая аромат ненавистных духов. Боль отпускает его, но не Рейген. Даже когда Шигео расслабляется и начинает болтать ногами, хихикая от мысли, как же нелепо все это должно выглядеть со стороны, с его-то ростом и длинными конечностями.       Рейген продолжает держать его, не задавая вопросов, не спрашивая причин. Возможно, думает, что как только опустит его на землю, у Шигео вновь затрясутся ноги. Что ж, вполне возможно. И, как хороший человек, Рейген не станет это проверять.       А Шигео можно побыть не совсем хорошим человеком. Это ведь не его вина, что он наслаждается этим мгновением. Ведь даже если он хотел бы уйти, он не может. И не хочет. И, быть может, не сможет.       Шигео восемнадцать, и он старается не думать о том, что возможно, однажды не сможет встать с постели. И ещё сильнее избегает мыслей, что некому будет его оттуда поднять. Или же лечь рядом, бормоча сонное «Доброе утро».       Чуть позже. Все закончится чуточку позже.       День рождения проходит с размахом. Размахом в две комнаты, пять разбитых тарелок и дюжины пьяных тостов. Рицу успевает подраться с Шо, пока несколько хороших друзей из университета снимают их на камеру. Сам Теру против погрома не возражает, флегматично хмыкая и перемещая силами разбитые тарелки в мусорку.       Шигео сидит рядом, завернувшись в тонкий плед, обхватив кружку с чаем и время от времени нагревая её.       За три часа он так и не выпил и глотка, а Теру, заметивший это, лишь хмыкает и тактично отводит взгляд.       Рейген явно не понимает, что делает в компании студентов и отшучивается от флирта девушек, вливая в себя в три раза больше алкоголя, чем следовало бы. Часть его хочет остановить это, дать ревности выход и незаметно утащить Рейгена проветриться, пока тот не придёт в себя, но…       Шигео пьян и уверен, что попытка вывести не менее пьяного Рейгена хоть куда закончится падением их обоих на пол. А потом неважно, окажется он сверху или снизу, алкоголь ударит в голову, и Шигео точно потеряет контроль. Увы, ему достаточно того, как он уже чуть не поцеловал его на прошлой подобной вечеринке. Другая его часть, пахнущая алкоголем, думает, что в этом нет ничего плохого — он и так достаточно давно прячет свои чувства, и вечно это продолжаться не может. Да и от Рейгена давно уже не пахнет духами, но…       Шигео нисколько не боится отказа — и так ясно, что это все безнадёжно, но если их отношения снова охладеют, он этого не выдержит. Не выдержит напряжения, когда Шигео прижмётся к нему слишком близко, или сочувствия в янтарных глазах. Он уверен, что распадётся на куски, если однажды при встрече Рейген шутливо не спросит «Как ты, Моб?», словно ему снова четырнадцать и на ногах нет поддержки.       Шигео устал бояться, но сейчас просто сидит и смотрит на раскрасневшееся лицо. В общем, какая разница, произнесены ли слова вслух или похоронены под тяжестью фактов. У него день рождения, Рейген рядом, а он все ещё может двигаться. Это ли не счастье? Ведь, он уже давно заметил маленькую деталь, рядом с ним боль утихает, и он вновь может бежать… Да куда угодно. Лишь бы Рейген был рядом.       Шигео девятнадцать и он смиренно ждёт, когда всё развалится. И отвлечённо думает, что стоит поправить ремни на ноге. И о том, как бы это сделал Рейген, запустив пальцы под брюки, совсем близко к коже…       К лицу приливает жар, и он делает глоток и начинает кашлять, обжигая язык от почти кипящего чая. Теру хихикает и молча охлаждает напиток, подмигивая Шигео, который проследив взгляд друга, обнаруживает, что Рейген обеспокоено смотрит прямо на него, игнорируя приставания, и сердце вновь заходится галопом.       А перед глазами все ещё стоят руки с длинными пальцами. А та вторая сторона его личности шепчет на ухо…       И безумная мысль задерживается в голове, заставляя его вновь забыть все доводы и причины.       — Теру, — осипшим голосом зовёт он. Сглатывает: — Я сейчас сделаю самую большую глупость в своей жизни.       И прежде чем тот отвечает, Шигео встаёт и быстро подходит к дивану, срывает с него Рейгена и тащит на улицу. Тот настолько пьян, что не сразу понимает, почему вдруг похолодало и стискивает лихорадочно горячие пальцы. По крайней мере, Шигео хочется верить, что не понимает.       Ему надо проветриться, им обоим надо проветриться. Тогда он будет недостаточно пьян, чтобы сморозить какую-то глупость, но достаточно, чтобы уйти наутро в неосознанку, если что-то пойдёт не так.       А его ноги все идут и идут, подальше от любопытных глаз, сомнений, страха и будущего, где взрослому, возможно, уже женатому мужчине не будет дела до какого-то инвалида. Ему легко, так легко, что он может почти взлететь…       — Моб? — Рейген щурится от закатного солнца, которое пробирается через деревья и создаёт приятную тёплую полутень. — Что ты делаешь?       Шигео останавливается. Слушает ветер, колеблющий листья, собственное сбитое дыхание, треск озона перед грозой. Набирает полные лёгкие воздуха и резко разворачивается.       Рейген близко, совсем близко. Шигео держит его за руку, смотрит в прищуренные глаза и видит румянец на щеках.       Близко, но ему хочется быть ещё ближе.       В голове прекрасно пусто.       — Ты устал? — спрашивает Рейген, когда Шигео делает ещё один маленький шаг и стискивает его в объятиях.       Он никогда не говорит о его ногах прямо. Словно не замечает. Словно это не важно.       Но это важно.       — Я не получил от вас сегодня подарок, — бормочет он в шею. — Вы ведь не забыли его?       — Забыл, — такой же тихий шёпот обжигает затылок. — Забыл дома. Мы можем пойти и забрать его, если хочешь.       Шигео вздрагивает. Он ведь... ведь… Ему послышалось, не так ли?       — Так что скажешь, Моб?       — Шигео, — резко перебивает он.       — Что? — Рейген слегка отстраняется, позволяя ему поднять пылающее лицо.       — Зовите меня Шигео.       Когда Рейген кивает, он прижимается ещё сильнее, непозволительно близко, что дышать становится нечем. У него трясутся ноги.       Боже, что он творит.       — И… Может, стоит предупредить остальных, что нас… Не будет?       Кажется, что тонкая рубашка возгорится, если он продолжит стоять так близко. И говорить такие вещи вслух. И слушать, как сердце Рейгена бьется размеренно и спокойно, словно он не понимает, что с ним творят.       — Думаешь, нас хватятся?       — Кто знает.       — Ты дойдёшь сам? Это уже слишком. Шигео стискивает руки на расслабленных плечах, облизывает губы.       — Если ты меня не понесёшь, то я точно никуда не дойду…       — Даже если обратно уже не встанешь?       — Даже если обратно не встану. Ради этого…       Неважно, насколько это неправильно. Неважно все-все-все, потому что в данную секунду Шигео на седьмом небе молится, чтобы его чувства оказались взаимны. Любые чувства, от привязанности до страсти. Голова кружится, думать трудно, он просто утыкается носом в открытую шею, вдыхая его запах, запах Аратаки Рейгена и чувствует, как напрягаются мышцы, как он вздрагивает… … И аккуратно отстраняет полусознательного Шигео от себя. «…Что?» Рейген делает ещё один шаг назад. И Шигео вновь видит это странное нечитаемое выражение в его глазах.       Это мгновенно отрезвляет его.       Что он натворил?       — Шигео… — выдыхает Рейген, и от собственного имени по спине пробегает табун мурашек. По большей части от ужаса, потому что янтарные глаза смотрят шокировано и ясно. — Неужели ты…       Ноги. Чувства. Отказ. Он может сказать, что угодно, и Шигео не готов.       Совершенно не готов к тому, что в момент, которого он со страхом ждал столько времени, Рейген, его учитель, который лицом к лицу встречает любые неприятности, развернётся и убежит.       А спустя минуту на телефоне появится сообщение.       «Извини, это неправильно. Я так не могу».       И Шигео, глядя на исчезающий в тенях силуэт, осядет на землю с единственной мыслью.       Он не догонит его. Не не может. Не хочет.       Ведь в любом случае все уже не будет прежним. И Рейген не вернётся и не понесёт его на руках, и не будет никакого смысла притворяться, что он все ещё не может идти, когда он может. Уже может.       Шигео девятнадцать. У него разбито сердце. А боль в ногах потихоньку отступает…       — Это просто ссора. Это все равно случилось бы, понимаешь?       Экубо летит рядом и повторяет это в миллиардный раз, а Шигео лишь стискивает зубы, опираясь на костыли, и не желает ничего из этого слышать. Студенты вокруг шушукаются, кто-то предлагает помощь, но он лишь раздражается, жалея, что в столь людном месте не может просто отлеветировать себя до класса.       — Ты сам виноват, что вовремя не объяснился. Какой ещё реакции ты ожидал?       — Экубо, — одергивает он.       — Я серьёзно, Шигео. Уже целый год прошёл…       — Изгоню.       Возражения не следуют.       Все оставшиеся часы он сидит как на иголках, причём в буквальном смысле — ноги зудят, и это сильно отвлекает. Заваленная контрольная не особо прибавляет настроения.       Домой он добирается медленно — спешить некуда, напротив, Шигео даёт себе право заставить понервничать окружающих, задевая костылями каждый цветочный горшок, что попадается по пути и наблюдать, как недовольство сменяется извинениями, едва владельцам стоит увидеть костыли и особую манеру передвижения, которую никак не подделать людям, которые не испытывали с этим проблем.       Он почти уже успевает успокоиться, забыть про ссору и тест, даже начинает проверять телефон в поисках новых сообщений от Цубоми, но та игнорирует его уже добрых два дня, равно как и Теру, что непомерно раздражает. Но если друзья предупреждали, что их не будет, то это ни в коем случае не извиняет Рейгена.       И, естественно, Экубо не может молчать больше часа и вновь начинает доставать с моралью:       — Не то, чтобы мне было дело, но Рейген уже достал меня…       — Мне все равно.       — Я же знаю, Шигео-чан, ты не из тех, кто обижается с шуток про паралитиков…       — Помолчи.       — Чтобы ты потом мне плакался по вечерам? Я не для этого вернулся. Я очень занятой дух.       Шигео чувствует вину, отчасти. Экубо действительно поддерживал его весь этот год, объяснил, что к чему… Но это ни капли не преуменьшает его обиду за то, что тот знал о проклятье и ни словом не обмолвился. И все равно, что те три года он путешествовал вместе с Шо.       Аратака тоже знал о нем. И решил промолчать. И хоть все разрешается хорошо, более чем хорошо…       Против воли он краснеет и чуть не теряет равновесие, запнувшись о бортик.       Уже год прошёл с того признания, а он все еще не может прийти в себя. Даже после того, как все встало на свои места и он вновь смог ходить…       — Ты думаешь, — его голос дрожит, — все будет нормально? Я ведь, наверное, никогда больше не смогу бегать и…       Он не может закончить, зная, что вновь запнётся, и слезы начнут течь, а это не то, что ему нужно в центре города на глазах у толпы людей.       Шигео может убеждать себя сколько угодно, но ему двадцать, и он достаточно бегал с Клубом Совершенствования Тела в средней школе, чтобы помнить, что именно потерял. После того, как Рейген в тот раз убежал от него и внезапно пропал на месяц… Все стало лучше. Намного лучше, словно все то время он действительно хотел потерять возможность ходить, лишь бы Рейген был рядом. Может быть, так оно и было, кто знает… Этот год выдался достаточно насыщенным, чтобы подтереть воспоминания о прошлом опыте.       Но он все ещё помнит исчезающую в тенях спину и тогда еще не понятое «я так не могу». Теперь он понимал — Шигео зависел и цеплялся за Рейгена как за последнюю соломинку, и это было нездорово. И напугало бы кого угодно.       И всё же…       — Ты переживаешь о пустяках. Вы встречаетесь уже полгода, тебе этого мало? «Да», — чуть не отвечает Шигео, но вовремя ловит себя за язык, иначе Экубо растреплет все Аратаке, и он сгорит со стыда. Но беспокойство все ещё наполняет его, как дождевая вода — колодец.       Друзья убеждают, что все налаживается, но Шигео чувствует, что ему вновь становится хуже. А прошлая неделя так и вовсе доламывает его, как и срочная покупка костылей. Он боится, что все повторится, страх остаться в одиночестве, прикованным к постели, вряд ли когда-либо исчезнет.       Экубо прав, он сам виноват.       Умудрился подхватить проклятие и игнорировал его до тех пор, пока все не стало совсем плохо. Ещё немного, и он действительно потерял бы возможность двигаться. Несколько лет проклятие сидело в нем, распространяясь, пока Экубо не вытащил его, но… Слишком долго. Возможно, его остатки будут сидеть в нем до самой смерти.       А все потому что он увидел возможность быть с Рейгеном, нашёл на что перевалить вину, в случае отказа. Увы, теперь, когда отказ ему и не грозил, проклятье стало его частью и головной болью, а вовсе не романтичной возможностью поиграть в беспомощного мальчика.       Хотя да, это довольно приятно. Шигео смущенно улыбается собственным мыслям. Будучи сильнее Аратаки даже физически, все равно остаются моменты, когда ему приходиться положиться на… своего парня.       Который бросает его накануне дня рождения. Опять. Это становится плохой традицией.       — Знаешь, я может его и прощу, но… ты мне все равно не скажешь, куда он делся?       Болтливость духа вновь испаряется с ним самим. Шигео передергивает плечами, он не может не нервничать. Чувство, что что-то грядёт стискивает горло.       С его дня рождения проходит неделя. И плевать на (гипотетически) возможный разрыв — хоть Экубо заявляет, что все в порядке, вдруг Аратаку похитили? А он не может ничего сделать, даже при желании — эсперские силы уходят на поддержание нормальной работы конечностей и изгнания остатков проклятья из организма.       Шигео чувствует себя бесполезным, даже если это не так. Просто… Столько всего произошло. Ему надо отвлечься.       Он садится в автобус и закрывает глаза, решая, что можно такого вспомнить… … Рейген стоит перед ним, глупо улыбаясь, держась за щеку со следом от ладони и смотрит на последствия взрыва эмоций Моба. Разрушений не так много, но Шигео вкладывает в него все свои переживания, отчаяние и любовь, и каждый цветок в квартале от дома зацветает и падает на декабрьский снег. А сам он стоит напротив, раскрасневшийся, со слезами на глазах, проклиная Аратаку, который ушёл, ничего нормально не объяснив.       И все это буйство эмоций направлено на него одного. Рейген не может сдерживать улыбку, даже рискуя получить ещё одну пощечину. Сердце бешено бьется, как и в тот день, когда он осознает, как Шигео страдал и издевался над собой, лишь бы он был рядом.       — Извини, — повторяет он, как и несколько месяцев назад. — Это было неправильно. Ты… Не заслужил такого.       — Я сам решу, что заслуживаю. Ты… Ты… Почему ты не сказал мне?       Рейген перестаёт улыбаться и отводит взгляд. Чувствует, как вздрагивает Шигео и медленно, неохотно признаётся:       — Я думал, ты знаешь. Мы оба думали, что ты знаешь.       Шигео дергается.       — Ты думаешь, что я бы оставил проклятье, если бы знал о нем?       Аратака молчит. А что он может сказать?       — Но потом ты же понял, — отметает он, подходит и трясёт его за плечи. — Мне было страшно… Почему ты не сказал? Это что… Было так… Весело наблюдать за мной? Таскать на себе калеку? — слезы вновь начинают катиться из черных раненых глаз. Шигео мелко дрожит. — Зачем? Ты никогда ни о чем не спрашивал… Но по какой причине…       «Ах, вот в чем дело».       Аратака подхватывает его за талию и наклоняется к уху. С придыханием произносит:       — А ты не думал, что я делал это по той же причине, что и ты? Что мне нравилось держать тебя на руках? Что мне нравишься ты?       Шигео рвано выдыхает. Пытается отстраниться, теряя контроль, и Рейген вдруг чувствует, все о чем он говорит, переживает. Весь тот страх, всю горькую любовь…       Эсперские силы проходят через него, показывая все-все, и от этого калейдоскопа захватывает дыхание.       И Аратаке приходит в голову безумная мысль. Он сосредотачивается на всём, что только может, что хочет донести до трясущегося Шигео сильнее жизни…       А потом он наклонился и поцеловал его.       Шигео оказался захвачен тем, что не замечал все это время, чувствуя, как бешено бьется сердце Рейгена.       Как и в тот раз, когда он убегал, жалея о решении, которое несмотря на все, было правильным.       И как ещё тысячи раз до того, когда Шигео засыпал у него на плече или же улыбался ему, хвастаясь дипломом. И как каждый раз Аратака останавливал себя, зная, что эти чувства неправильны, и он не имеет права испытывать нечто подобное к собственному ученику.       А потом как у него вышибло дыхание, когда споткнувшись, Шигео схватился за него и прижался близко-близко. И как закидывал руки ему на шею, — случайно, как он тогда думал, — дотрагиваясь до голой кожи. И как потом, в одиночестве, Рейген…       Диктор объявляет остановку, и как ошпаренный, красный от смущения Шигео практически вылетает из автобуса. Воспоминание хоть и поднимает настроение, но не только его. А он все ещё злится на Рейгена, хоть уже и чуть меньше.       Он, наконец, доходит до квартиры, поднимается по лестнице и вдруг слышит, что оттуда доносится шум. И не успевает испугаться грабителей или вражеских эсперов, как слышит вопль Теру и ругань Рицу, а потом окончательно немеет, слыша смех Цубоми.       «Что они тут делают?»       Успокоившись, Шигео подходит к открытой двери, заглядывает внутрь, внутренне смеясь, если окажется, что это сюрприз…       Ведро с блестками падает ему на голову.       Это действительно оказывается сюрприз.       И рассмотрев декорации, он теряет дар речи.       Его не было лишь полдня, а вся квартира увешана гирляндами, с кухни доносится приятный запах, а друзья подхватывают его и ставят ровно посередине комнаты, прежде чем он успевает сформулировать вопрос.       — Что здесь происходит? — ему не нравятся эти широкие улыбки на их лицах. — Мой день рождения был на прошлой неделе, — он поворачивается к менее довольному брату.       — Рицу?       — Не скажу, что я согласен с… ай! — Теру что, только что наступил ему на ногу? — Так вот, я не согласен, но хочу увидеть это своими глазами.       — Что «это»?       Он ничего не понимает.       От тревожного чувства, что происходит нечто важное, подгибаются колени.       — Я не сдвинусь с места, пока не получу объяснения, — он оставляет костыли и складывает руки на груди, выискивая зачинщика. — Если это повод задобрить меня…       — В какой-то степени, — знакомый голос раздаётся за его спиной, и Аратака возникает перед ним, одетый в официальный костюм и выглядящий… просто потрясающе. Боже, он так соскучился, и Рейген тут, а значит, он в порядке, они в порядке…       С большим трудом он удерживает себя от приветственных объятий. Часто моргает, отворачивается, чтобы не видеть того же щенячьего выражения на лице Рейгена… И на несколько секунд задерживает взгляд на любимой сладости, аккуратно спрятанной за вазой на столе. Это замечательное извинение, но все равно…       — Если это декорации, чтобы ты сообщил мне плохие новости…       Друзья переглядываются и хихикают. От волнения сводит ноги, Шигео в панике оглядывает старательно серьёзные лица. Что происходит? Неужели… Кажется, тогда неделю назад, он говорил что-то о важной посылке…       — Не совсем, — Рейген краснеет и оттягивает воротник. — Я не хотел, чтобы они знали, но Экубо всем разболтал, так что…       Мысли испаряются. В голове прекрасно пусто.       Через неделю после двадцатилетия у Шигео отказывают ноги. И он уверен, что не сможет встать с кровати в ближайшую неделю. И не захочет.       О чем, оседая на пол, и шепчет бросившемуся к нему Рейгену, прежде чем протянуть ладонь и под улюлюканье дать надеть на себя обручальное кольцо.       Жизнь любит преподносить сюрпризы. Редко приятные, но… Бывает же?