Апельсин или вишня

      Немного душно, грязно, многолюдно. Откровенно пóшло и фальшиво. Одно здание собрало все пороки человечества и заставляло невольно прочувствовать каждый на себе. Рейх рассматривал нынешний бар, но в данный момент — ночью — сеть недешевых партнеров на один раз.       Как только не предлагали неугодливым гостям исключительно опытных людей в откровенных одеяниях, а всё им не так. И в мыслях не было приходить сюда в такое время, когда тебя случайно могли принять за предложенный товар. Но немец был бы даже не против рассмотреть в качестве кандидата милого мальчика или серьезного дядьку «за сорок». Из любопытства.       Пару часов назад ему сообщили о внезапном перераспределении с удобной работы, которая платила прилично неприличные деньги за минимум обязанностей. Повод запить горе был. А час назад на почту приходит уведомление, сообщающее о приглашении на ещё более выгодную вакансию. Повод выпить тоже появился.       Коктейль за коктейлем выстроилась тройка опустошенных бокалов с единственными декоративными зонтиками внутри. Отнюдь Рейх пьяницей не был, но увлекся в этот раз, поддаваясь легкому ощущению эйфории вперемешку с кружением головы. Алкоголь сам решил взять под контроль самообладание, и раннее пестрящие мрачными оттенками уголки казались более привлекательными своей таинственностью.       С каплей интереса Рейх посматривал на присутствующих. Между столиками с установленными рядом кожаными диванами метались только барышни и юноши с подносами, другие предпочли не высовываться, уединяясь в забронированном месте и тихо наблюдая за излишне большим вырезом у девушек. Никто из них для немца не выделялся, или это затуманенный взгляд мешал увидеть в них предмет восхищения и причину приятной тесноты в брюках. Рейх склоняется, что дело в ориентации.       За барной стойкой ему одиноко, бармен сам не в восторге от своего присутствия здесь среди зазнавшихся мажоров и отчаявшихся пьяниц. Отвечать на попытку контактирования не стал.       Но рядом подсаживается новая фигура, которая привлекает внимание больше, чем остальные. Рейх буквально пялится на личность в официальной черной рубашке с закатанными по локоть рукавами. Выпивка неслабо действует, давая отчетливый образ этого человека без неё. Ещё немного ждёт, рассматривая. Дьявол кроется в деталях, но ничего подозрительного не находит, отчего предпринимает попытку.       — Не хочешь развлечься? — с наигранным флиртом начинает немец разговор, не распинаясь поэтично о знакомстве, общих интересах. Цель была одна.       Некогда равнодушный ко всему вокруг незнакомец разворачивается сразу, дает рассмотреть все черты лица, и Рейх делает сноску между юным мальчишкой и сорокалетним мужчиной — молодой парень. Тот презрительно осматривает оценивающим взглядом, ну, точно подумал, что пристал продукт местной авантюры. И может, СССР хотел отказаться, если бы не темные сияющие волосы, спадающие с плеч на спину, а ещё взгляд голубых глаз такой хитрый, даже наглый, как и характер его обладателя. Но, будем честны, свою решающую роль сыграла выпитая раннее половина бутылки мартини.       — Сколько? — Союз спрашивает так резко, что Рейху становится не по себе.       С деньгами туго не было, наоборот, хватало ещё, чтобы по таким заведениям разгуливать. Да и причины нет искать выгоду, когда есть только потребность расслабиться.       — Бесплатно, — выдает без намека на шутку.       — Это как? — ранние подозрения усилились так, что от неразумного соглашения хотелось было отказаться.       — Я не работаю здесь. Обычный посетитель, что предлагает хорошо провести время всего один раз и разбежаться. Это так странно?       Странно. Ещё пару минут СССР медлит с поисками подвоха в ожидающей ответа персоне перед ним, неохотно привстает с удобного места, что только успел занять, и рукой указывает на выход, подгоняя идти за ним. Рейх следует моментально, (оставив деньги), ликуя маленькой победе. Про себя, естественно. Всё, что происходит и произойдет — игра, маленькая позволенная себе шалость. Не факт, что невинная, но стоящая личных планов.       — Сколько тебе? — Союз спрашивает с опаской (и слишком поздно). Юноша выглядел едва ему восемнадцать исполнилось. Дерьма в жизни было предостаточно, чтобы не ввязываться в ещё одно.       — Двадцать восемь, — скоро будет. — А Вам, дядя?       Союз хмурится, разглядывая, где тот соврал, накинул лишних лет пять. Всё же им обоим следовало проверить зрение.       — Я не настолько старше тебя, — закатывает глаза СССР. — Тридцать один.       Рейх довольно улыбается.       Парковка не пестрила наличием занятых мест, никто особо не рассчитывал уезжать из заведения трезвым на своем автомобиле, поэтому только совсем уж богатые посетители с личным водителем могли приехать на своем транспорте. Мысли Рейха несколько смутно представляли, что у его сопровождающего похожая ситуация. И угадал, когда СССР собирался занять место у руля. Если они разобьются, будет что вспомнить.       — И часто ты водишь в нетрезвом виде? — осторожно спрашивает Рейх, проклиная мысленно себя, что сел на переднее пассажирское место.       — Нет, — СССР протягивает странную резинку, кажется, подобную используют в канцелярии, встречаясь с непонимающим взглядом. — Патлы свои завяжи.       Хмуро приняв резинку, Рейх небрежно собрал волосы в высокий хвост. Так еще никто не говорил про них, собеседник явно не располагал в своем запасе комплиментами. Интересно, ему важна чистота внутри машины, или он не одинок и хочет скрыть нахождение немца здесь. Любой из вариантов не сильно волновал. Если бы Рейх и думал о чем-то большем, то очевидно поинтересовался бы в самом начале о таких вещах. Хотя достаточно безрассудно предлагать секс первому встречному, не зная, как минимум, его предпочтений, опыт, историю заболеваний. И это всё можно было удачно спросить в дороге, где пути отступления перекрыты замкнутым пространством.       — А ты как любишь, сверху или снизу? — пытаясь вызвать в собеседнике хотя бы намек на смущение, Рейх сталкивается с прежним невозмутимым выражением лица, следящим за дорогой.       — Сверху.       Неудивительно. И спрашивать не стоило, как всё очевидно, что на его контрасте немец сверху может выступить только в позе наездницы.       — Опыт есть?       Немец спрашивал шутливо. У такого человека должна быть очередь из желающих, просто именно сегодня выбора не предоставлялось. Но почему-то именно этот вопрос заставил СССР задуматься. Спокойно обхватывающие руль руки пару раз разжались и сжались обратно.       — У меня… давно никого не было.       Не веря в сказанное, Рейх прыснул со смеху. Так откровенно его еще не пытались обмануть. Да и для чего? Чтобы не возлагал больших надежд, а затем восхищенно хвалил? СССР ничего не ответил на такую реакцию, а Рейх переключил внимание к окну, как-то впервые за поездку подумав об их маршруте.       — Ой-ой, останови! — дернулся Рейх, почти напугав внезапностью своего рвения затормозить машину в неясно каком месте. — Вот тут. Да, — с полной остановкой немец сразу вышел, чем заметно обеспокоил спутника.       — Что случилось? Тебе нехорошо? — вспоминая о трех бокалах, стоявших рядом, Союз мог предположить такой исход.       — Чего? Нет. В аптеку надо зайти, презервативы взять. Какой у тебя размер? — не дождавшись ответа у русского, немец закатил глаза. — Покажи, — а вот после такого требования СССР не мог понять, серьезно ли тот сейчас или так, издевается. — Рукой покажи. Ну столько, столько, или столько, такой обхват, вот такой, — показывая на собственном примере, Рейх всё же выпытал примерную величину, с ухмылкой скрываясь за дверью аптеки «24 часа».       Рейх своей спонтанностью мыслей медленно сводил Союза с ума. Черт его дернул связаться с этой бестией. Может стоило вызвать ему такси, да домой поехать, на работу с утра как-никак. И всё же дома — одному — ему не захочется ждать утра. Да и было что-то в юноше притягательное, как ни крути, хотя неизвестно, это действие алкоголя или он действительно обладает таким характером. СССР вглядывается в дверь аптеки. Беспокойство немного настигает его, когда проходит более пяти минут. Не сбежал же? Союз бы этому не удивился, он считал себя далеко не тем, с кем хочется задержаться, но всё равно обидно. Он не пытался, наверное, но может немного хотел бы понравиться тому, с кем собирался делить постель. Даже одну ночь.       Еще несколько минут и укол в сердце перерастает в раздражение. На самого себя, в первую очередь. Надо было хотя бы постараться не вести себя как мудак. СССР уже не надеется, но всё же выходит из машины проверить обстановку в аптеке.       Некоторое удивление одолевает, когда он видит Рейха, очень тщательно над чем-то размышляющим у кассы. И вот так, в ярком свете, удается рассмотреть несколько больше, чем очертания лица и длину волос. Всё же Союз поторопился, когда давал ему не больше двадцати, у него была ровная гордая осанка, подчеркнутая темной водолазкой талия и рост, всё же, чуть выше подбородка. Брюки еще такие, клеш, расширяющиеся у лодыжек. Союз ловит себя на мысли, что рассматривает его в одежде дольше положенного.       — Ты что-то долго, — Союзу хочется намотать на палец одну из прядей хвоста или положить руку на плечо, как-то охарактеризовав их взаимосвязь, но только складывает руки на груди, чтобы случайно не позволить себе этого.       — У меня проблема, — драматично вздыхает немец, закусывая губу. — Я не могу выбрать апельсин или вишня.       Союз сначала понимающе кивает, а затем пытается логически сообразить, о чем речь. Неужели всё это время он выбирал запах? Вкус? Что вообще это значит?       — Ты же их не есть будешь, какая разница? — почесывая затылок, русский ловит на себе устрашающий взгляд, будто он посягнул на что-то чрезвычайно важное. — Может… апельсин? — СССР действительно пытается сделать вид, что ему не все равно.       — Давайте вишню, — тут же Рейх окликает задремавшего кассира, который со своим мнением не вмешивался. — И смазку, вон ту.       СССР, пока на него не смотрят, бесшумно вздыхает и невольно улыбается. Этот парень точно сведет его с ума.

***

      — Кстати, как тебя зовут? — обыденно спрашивает Рейх, когда машина уже останавливается у многоэтажного дома. Самое время, чтобы это узнать.       — СССР. Можно Союз, — русский ощущает неловкость, что этот пункт они пропустили. Ждет ответ спутника, но, похоже, тот сам говорить не собирается. — А тебя?       — А как бы ты меня назвал? — Рейх ухмыляется, когда видит чужую растерянность.       — Не знаю.       Второго более обусловленного ответа немец не стал ждать, покидая теплый салон машины. Ночной воздух освежал, придавал некоторое романтичное настроение, что Рейху даже захотелось взять Союза за руку и утащить гулять вдоль неосвещенных улиц до самого утра. Судя по всему, СССР вряд ли бы стал возражать. Но вместо этого Рейх следует позади в ничем не отличающийся от других подъезд, смиренно ждет лифт, а затем оказывается у порога квартиры.       Странное ощущение, будто он заставил себя впустить.       — Один живешь? — осматриваясь, Рейх приходит к такому выводу из-за минималистичности интерьера. Ничего лишнего, даже часов или мягкого ковра. И крючков, как рационально, всего два. Будь воля немца, хотя бы один фикус поселился среди этой пустоты.       — Да. Проходи, — СССР ненавязчиво подталкивает вперед. — Как ты себя чувствуешь?       Рейх удивленно разворачивается, не ожидав такого вопроса. В каком ключе он должен себя «чувствовать» еще не ясно. По физическому состоянию более, чем хорошо, на моральное не жаловался, в чужой квартире достаточно уютно, но видя, что это не просто вежливое уточнение, Рейх улыбается искренне.       — Заинтригованно, — протягивает именно такой ответ немец, замечая краем глаза ванную. — О, я на секундочку. Подожди меня.       Перед самой захлопнувшейся дверью, Союз не успевает остановить его, и уже не собирается врываться. Будет странно выглядеть. Голова уже болит думать, сколько всего он сделал неправильно и почему так происходило абсолютно всегда. Что поражало, Рейх первый, кто не послал его через десять минут знакомства, и даже показывал свою заинтересованность. Очарователен, как огонек. Похоже на сладкий сон, от которого не захочется просыпаться. Союз думает о том, что не заслужил такого благосклонного отношения к его отвратительному характеру. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Страшно представить, что делать дальше, как подступиться, коснуться, с каких слов начать. Даже одна ошибка казалась фатальной. Но СССР уверен, что сделал их уже десяток.       Рейх недолго рассматривает себя в зеркале, умывается холодной водой, чтобы взбодриться. В ванной, как и предположительно в остальных комнатах, пустовато. Даже самой ванны нет, только душевая. Скромную полку занимал лишь один бутылек какого-то геля, поэтому надо было быть слепым, чтобы не заметить рядом с ним сияющее металлом лезвие. Рейх сглотнул. Ну, каждый в праве пользоваться той формой бритвы, которая удобнее. Только бритва уже была рядом с щеткой.       — Это не мое дело, — шепчет под нос, чтобы убедить в этом самого себя, и ретируется из ванной как можно быстрее. — Ой, — совсем неожиданно под дверью его всё еще ждали.       Поднимая взгляд за несколько секунд, впервые немцу удается оказаться так близко к чужому лицу. Поймать скрытые детали: немного затуманенный взгляд, будто очень давно уставший. Пустой. Но это проходит так быстро, что Рейх не успевает понять, он ли стал причиной растаявших в зрачках айсбергов.       СССР не знает, можно ли ему нагнуться чуть ниже, дотронуться. Как волшебно, что Рейх читает мысли и сам тянется, укладывая обе прохладные ладони на щеки. Это хоть немного позволяет сохранить самообладание. Никак не укладывалось, сколько видов пламени совмещал он в себе, но именно сейчас такое согревающее и домашнее. Губы мягкие, сами напрашиваются целовать их. Союз прикрывает глаза, не позволяя всё же вести. Испробовал нежно, с аккуратностью ювелира. Какой же драгоценный аквамарин был в его руках.       Медленно, неотрывно от поцелуя, он проводит Рейха к спальне. В комнате совсем темно, но нет и малейших опасений на что-то наткнуться. Спутником света становится луна, очерчивая контуры мебели. СССР тянет руки под водолазку, проводя под ней сначала пятёрней, а затем и отдельно кончиками пальцев вдоль позвонков. Когда они оглаживают бок, Союз ловит напряжение мышц под рукой, а затем от поцелуя отстраняются со сдержанным смехом.       — Щ-щекотно! — Рейх пытается отпрянуть от руки, но Союз как нарочно выводит игривые узоры снова по тому месту. — Не здесь, не здесь, — смех раздаётся отчетливее, а губы СССР складываются в тонкую линию улыбки.       Частично игнорируя мольбы, ладони пробрались чуть выше, гладили живот, грудь, лопатки, поднимая край кофты выше, пока не стало удобнее вовсе её снять. Слишком много хорошего вида она скрывала. Сравнивать не с чем, но даже при возможности, ничего лучше не представлялось. Сознание будоражила идея, что следующую неделю, скрытую подробностями от русского, немец будет прятать под кофтами ряды красноватых меток. И вряд ли допустит, чтобы их увидел кто-то другой. Но допущение «другого» СССР раздражало.       Рейх оказался прижат обнаженной спиной к стене, жмурясь от непредвиденного порыва. Рот оккупировали с завидной страстью, сливаясь настолько, что в животе вспорхнули бабочки и трепетали в агонии чувств. Ток от головы пробежался мурашками по позвоночнику, остановившись на пояснице, где лежала чужая ладонь, притягивающая льнуть ближе телами. Рейх завел руки за шею, запуская пальцы в завитые волосы, чуть оттягивая, прося пощады. Его немую мольбу слушают сразу, отпуская. Грудная клетка еще несколько секунд спешно вздымается у обоих.       От стены первый отпрянул Рейх, в два шага обогнув расстояние до кровати, на которую пал с изящностью пера. Разглаженные простыни под телом потеряли свой идеализированный вид. Но совсем не до этого. Союз, наблюдая, безумно жалел, что заставил спрятать весь потенциал роскошных волос в хвост. Как бы красиво они раскинулись по кровати, свисая местами с краю.       Не только они, но и сам Рейх безупречно подходил, чтобы лежать на (только этой) кровати.       Не хотелось забирать у себя лучший обзор, но Союз всё же был вынужден нависнуть сверху, чтобы занять первый ряд. Руки осторожно подхватывают поясницу, чтобы положить ее на подушку. Наконец открылась шея, бесстыдно подставляемая под первый поцелуй. Дальше, ниже, еще нежнее в выемку между ключиц, как отдавая дань за возможность дышать над этой кожей. Рейх вздрагивает, когда плечо начинает ныть, гореть, дрожать от укуса. «Только не шея» шепчет между тем, пока дорожка из поцелуев приходится на грудную клетку, в солнечное сплетение, откуда еще один засос оказывается на животе. И рядом, почти не меняя место, второй. Мышцы напрягаются, Рейх больше всего рад, что не вынужден сам постыдно поднимать туловище вверх. Прелюдии не заканчивались, смешиваясь между мягкими касаниями губ и сминающими бедра руками.       Голову заполняют мысли, что они слишком давно любовники, просто забыли об этом.       На ремне характерно щелкает бляшка, Рейх остается без еще одного элемента одежды, когда даже не попытался снять что-либо с партнера. Жарко. В одежде и без нее — безумно жарко. Рейх запрокидывает голову, когда зубы несильно сдавливают кожу на внутренней стороне бедра, шумно выдыхает от похожей манипуляции ниже.       — Я… Я хочу, — почти в бреду шепчет, не будучи уверенным, что знает, как закончить предложение. Закрывает глаза, чтобы определиться. — Хочу…       А когда открывает, сталкивается с тем, что его внимательно слушают, вернувшись обратно к лицу. У СССР заметно взмок лоб, явно от аналогичного жара, прошедшего вдоль всех конечностей, скопившись внизу живота.       — Чего ты хочешь? — и нельзя сделать вид, что ничего не было.       — Есть хочу…       Рейх держится ровно пять секунд, а затем смеется вполголоса. Потом сильнее, когда наблюдает напротив нечитаемую гамму эмоций. Исключительно удивленных.       Рейх сводил с ума.       СССР думает, а потом слезает с кровати, не комментируя внеплановый каприз кавалера. Еще минуту он находится в спальне, пока снимает черную рубашку и оставляет перед ожидающим чего-то немцем. Рейх не сразу берет ее, наблюдая вслед уходящему. Теперь не так смешно.       Твиловая рубашка оседает на плечах, совсем не согревает, как ее хозяин. Рейх начал думать, приедет ли в такое время такси. Да и чтобы оно приехало, нужно знать адрес, а разговаривать с ним после всего может не захотят. На данном этапе казалось, что не только говорить, но и видеть. Хочется подсмотреть, куда от него сбежали, но как-то стыдно. Былой настрой простым «извини» не вернуть.       Такую ночь вспоминать безумно приятно и ужасно стыдно.       Стоит шагам быть услышанными, немец сжался, не рискуя повернуть голову в сторону двери. Как же теперь сбежать, чтобы на глаза не попадаться. Но под нос Рейху протягивают блюдце с нарезанными дольками яблока и взгляд резко сам вздымается от удивления.       — Ничего лучше не нашел. Могу сахаром посыпать, — Союз отдает тарелку, присаживаясь на край кровати.       Рейх в полноправном шоке допускает идею на этом моменте обручиться.       Яблоко, правда, кислое, но немец с щемящей покорностью доедает третий кусочек, рассматривая чужой затылок. И что творилось в этой голове? Замкнутый, но эмпатичный, прямолинейный, но такой трогательно нежный, пример идеального партнера, но до боли одинок. Рейху не хватало трезвости сопоставлять некоторые увиденные вещи. Он подполз со стороны, чтобы ловко занять место на коленях лицом к лицу.       — Ты не злишься на меня? — украдкой немец убирает нависшие пряди за ухо, чем так или иначе вынуждает посмотреть на себя.       — Почему я должен злиться? — взгляд бегло задевает ноги, нечаянно живот с парой меток, быстро ускользает от шеи и с трудом держится, чтобы смотреть прямо в глаза.       — Со мной так сложно, — вырывается нервный смешок, похожий больше на болезненный хрип.       — Кто тебе сказал, что с тобой сложно?       Сначала от души хотелось посмеяться. Насколько серьезное значение придавал СССР словам, взятых без глубокого умысла. Рейх не имел в виду, что кто-то прямо говорил ему подобное или жаловался на его характер. Разве что родители, обеспокоенные только учебой, затем личной жизнью, почти насильно подкладывая ему хороших девушек. Требования быть «нормальным» звучали смешно. По крайней мере Рейх думал, что его это никак не задевает. Выдохнув, он мотнул головой, точно не сейчас стоило об этом думать.       — Ты первый, кто меня кормит во время процесса, — хихикнув, Рейх демонстративно отправил ещё одну дольку в рот.       — Обычно кормят до? Или после? — СССР не слишком приятно это спрашивать. Особенно это вставленное «обычно», как самоистязание. Он даже не знает, как часто происходит «обычно».       — Обычно… — Рейх натянуто улыбнулся. Зря он сказал. — Обычно не кормят. Я неправильно выразился. Ты единственный, кто это сделал.       — И много тех… — СССР сглатывает горечь. Ему не должно быть дела до чужой личной жизни, да и от ответа лучше не станет, но остановиться уже не может, — кто, ну, могли сделать? — язык упрямо не желает сформулировать прямой вопрос.       — Что? О, нет. Не-е-ет. Двое когда-то были. Не одновременно, конечно. Так, романы в пару месяцев, — Рейх клацнул зубами, считая, что сболтнул лишнего.       — Почему не сложилось?       Немец остановился жевать яблоко, два глазных непрерывно смотрели на него. Необычно, как разговор пришёл в это русло. В целом они так и не удосужились поговорить. Может алкоголь развязывал язык, а может ночь складывала всё наилучшим образом, чтобы поделиться чем-то таким, что только оставалось доверить незнакомцу, которого никогда больше не встретишь.       — Один был в институте. Временный учебный интерес, первый опыт. Но ему не понравилось с парнем, поэтому мы мирно разошлись. Второй, ну, у него с девушками не клеилось.       — Но ты же не девушка, — настороженно СССР все же не понимает.       — Со спины не разберешь, — держать дежурную улыбку становится тяжело, хоть Рейх и пытается ничего лишнего не показать, ведь это обязательно заметят.       У Союза с тошнотворной лёгкостью складывается два и два, отчётливо представляя, о какой спине идёт речь. Совсем не та, которую он наблюдал в аптеке. Наверное, склонившаяся от давления, спрятанные глаза и раскиданные волосы, за которые болезненно тянут.       Над лицом нависла тень от вырисовывавшихся картин. От тяжёлых мыслей отвлекла прохлада, коснувшаяся губ. Яблочко. Союз покорно откусывает и сразу морщится от кислости подсунотого фрукта. Терпимо только чтобы сразу проглотить.       — Ты так много думаешь, — протягивает ехидно Рейх, доедая остаток кислятины и отставляя пустое блюдце.       — Разве?       — Да. Тебе нужно расслабиться.       — Это довольно тяжело, когда ты, — заметно, как зрачки быстро скользнули вниз по раскрытому месту между краями рубашки.       Рейх наблюдал, куда обращен взгляд, ждал за ним последующих действий, но им как будто только любовались и не думали о чем-то большем. С самодовольной ухмылкой немец потянул к себе чужую руку, твердо уложив ладонь на бедро. Активнее согласия ещё никто не предоставлял. СССР недолго задержал прикосновение, потянувшись к хвосту. Под резким рывком туго натянутая резинка разорвалась, отпустив волосы пасть на спину. Пальцы прошлись вдоль прядей, немного причесывая, отдавая себе отчет о том, как послушно они поддавались до самых кончиков. Не иначе как от дорогого ухода.       СССР оставляет поцелуй за ушком, в шею, как хотел и раньше, гладит мягкие волосы и не меньше распаляется от этого. Рейх царапает плечи, случайно, от пробившей дрожи, когда за прядь волос осторожно потянули. Спустил ладони вниз, изучающе чужое тело. Разительно отличающееся крепкостью и безоговорочной маскулинностью, еще лучше, чем образ из головы. Кончики пальцев цепляют ремень, пропускают, надавливая ниже, где отчетливо натянулась ткань.       — Тц, — Союз прикусывает шею сильнее, чем рассчитывал, оттого слух ласкает чужой резкий выдох.       Путь рукам Рейха обрывают, поднимая перед ним, показательно оборачивают собственной рубашкой и туго, с разумностью, обездвиживают. Рейху не нужно что-то делать, один вид приносит удовольствие. Его инициативой были довольны уже с момента, стоило заговорить в баре.       Союз не ехал туда целенаправленно, не искал, кого подцепить для себя. Задерживаться в приватных комнатах тоже. Но был согласен на всё, чтобы не быть одному среди своих стен. В баре он тоже, по своей сути, один, но формально ему еще уделяет внимание обслуживающий персонал. Всё внимание за ваши деньги. И Рейх тоже, казалось, был похож на дорогой каприз. Этакий, десерт от заведения, которого нельзя заказать, нельзя выбрать самостоятельно, можно лишь надеяться, что он обратит на тебя внимание и сам предложит. И Союз был готов выложить в тот момент все деньги. В мыслях уже не так плоха была грязная опороченная комната приватного спектра, пестрящий интерьер. На фоне немца всё как-то блёкло и теряло отталкивающую форму.       Но Рейх оказался одновременно бесплатен и бесценен. Выцеловывать шею, ключицы, плечи, он заслужил побыть центром внимания за то, что отвлек сгустившиеся тучи и удар грома. От него из облаков тихо плакал летний дождь.       А за окном была ранняя осень.       СССР не устает наблюдать, как трясет Рейха, когда руки сжимаются под бедрами, губы мастерски уделяют внимание каждому сантиметру тела, куда возможно дотянуться. Его сцепленные руки намеренно подняты им же над головой. Качнись в любую сторону — падение. Но знает, что поймают. Смотрит из-под полуопущенных ресниц, через раз двигаясь всем телом вверх и плавно надавливая на пах. И без рук справляется лучше, чем кто-либо другой. Не говорит, но сбивчиво дышит, всем видом призывает быть с ним понесдержаннее. Интересно, без трех бокалов он еще откровеннее? Или, наоборот, застенчиво уводит взгляд. Союз сглатывает эти мысли, как приторный мед. В следующую минуту Рейх остается без последнего элемента одежды, а на пальцах холодом оседает вязкая смазка.       «Несправедливость» думает Рейх. Невообразимая несправедливость, сколько ему дали, и не разрешили взять взамен. Тело только податливо подставлялось ласкам и не позволяло скрыть как возбуждение заволокло не только физически, но и объяло всё сознание. У Рейха затекают руки, но это ничто по сравнению как пересохло в горле, и становится еще ощутимее, когда немец несдержанно ловит ртом воздух от первого проникновения.       Его чуть приподнимают, крепко удерживают за талию, чтобы сам в порыве не дернулся назад. От смазки один палец скользит совсем легко, второй не хуже. Рейх жадно вдыхает смешанный, немного душный, воздух. Среди него теряется чистый кислород, растворенный в тяжелом дыхании двух людей. Немец требует внимания к губам, кладя уставшие руки на плечи, — затянуть в знакомый омут. Во рту освежающий привкус яблока и еще что-то дикое, неуловимое, что хочется поймать, не отрываясь ни на секунду.       Низ живота сладостратсно стягивает не у одного Рейха. Но он не понимает, почему Союзу нравится мучить их обоих, разрешая довольствоваться лишь пальцами, которых, откровенно говоря, невероятно мало. Они движутся интенсивно, немного резко, но периодично надавливая на стенки. У Рейха проносится лишь одна догадка и срывается стон. Угадал. Удовольствие пронизывает до самой макушки, но только единожды, потому что затем немец почти плачет от лишенных ласк.       СССР смотрит с упоением, некоторым нахальством и толикой извинений за введенное состояние. «Дьявол» кричит Рейх в мыслях, и будет прав, дергаясь на бедрах, как мартовская кошка. Руки не освободили лишь затем, чтобы не набросился.       — Чего тебе сейчас хочется? — СССР заправляет прядку за ухо, не упуская возможность погладить за ним.       Рейху кажется, что он сражен. Его раскусили сразу, выведав из мыслей все потаенные желания, а теперь требовали произнести вслух без шанса обмануть.       Безумие, но Рейх хотел, чтобы утром они не расставались.       — Развяжи мне руки.       Улыбка у немца хитрая, немного маниакальная. Такой если не наводят ужас, то точно предостерегают. Хотя русский не очень-то боится, но определённо удивлён. Не совсем этого ожидал услышать, не уверенный тон голоса и не сияющие в глазах огни.       Хотя так даже лучше.       Огладив свободные запястья, СССР не сумел предугадать, что его толкнут пасть на спину и почти прижмут ладони к кровати. Сердце отчётливо пропускает удар, наблюдая за хищностью, блекнувшей на лице партнёра. Смотреть одно удовольствие, как он восседает без лишней ткани, страстный и желанный. Жаль, что всё еще не на члене.       Союз тянет руки к бедрам, но попытку пресекают на половине пути, под шокированный взгляд возвращая обратно к голове.       — Пока что трогать больше нельзя, — Рейх платит той же монетой. Беспощадно. — Сегодня сверху буду всё же я, извини.       Союз хмыкает и тут же давится воздухом — на брюках растегнули молнию, стягивая вместе с бельём. На лице у Рейха Союз считывает глубокую задумчивость, какой-то ступор, а затем щек немца касается красный цвет, отчего СССР почему-то тоже краснеет. Уж больно льстит даже молча.       — Где твоя дикая вишня… — СССР дотягивается до кармана чужих брюк, вынимая упаковку из десяти штук. На самом деле пускай хоть баблгам, хоть хвойные леса. Дело в количестве. — Вау. Ты слишком меня переоцениваешь.       Передав один, русский стиснул зубы, когда изящные ладони коснулись головки, провели вдоль незамудренно, но с энтузиазмом.       — Может… Я рассчитывал не на один раз, — Рейх говорит это слишком спокойно для того, кто широко раздвигает колени и даёт осторожно проникнуть внутрь себя. Уверенность пересекается с мелкой дрожью, одолевающей на половине. И СССР не знает, реагировать ему на слова, задыхаться от удовольствия или умереть от счастья.       Союз хочет спросить, уточнить, поймать в этих словах правильный смысл, но ему будто специально не дают это сделать, двигаясь до беспамятства приятно. Ладони сами тянутся коснуться, приходится ругать себя и хвататься за простыни, чтобы не нарушить правило. Дурацкое ужасное правило. Рейх как холст, хочется на нем что-то рисовать.       Он двигается размеренно, с поправкой на долгое отсутствие у кого-то из них близких отношений. За колени схватился, как за опору, чувствительно прогибаясь в спине. Какое-то время Рейху дают всё делать самому, выбрать темп, двигаться, контролировать ровно до момента, пока он не забывается, прикрыв глаза. СССР бешено хочет взять всё в свои руки, но так будет нечестно, поэтому остается только надеяться на выносливость, двигая одним нижним корпусом. Внутри горячо, немного туго, и всё равно дурственно хорошо. Изо рта выходят совсем непотребные звуки, иногда неожиданные даже для себя.       Рейх стыдится громкого стука сердца, издаваемых им стонов и всех объединившихся звуков. Если нирвана похожа на что-то подобное, то грех не податься в буддизм. Член так плавно входит, что будто сама природа создала их совместимыми. Всё быстрее, резче. Голова идет кругом, что не замечает, когда СССР уже крепко держит за тазовые кости. В груди разливается жар, подобно лаве скапливающийся снизу. Осколки сознательного восприятия улавливают вопрос, может не совсем четко. Кажется, он звучал «Как тебя зовут». Немец ярко чувствует, что не продержится и десяти секунд. Не заканчивать же всё так, одним разом, волшебным недостаточно долгим одним разом. Рейх кладет разгоряченные ладони на чужой торс, пытаясь сдвинуться, скорее слезть и растянуть момент. Ему не дают, так жадно двигая на всю длину обратно. У Рейха звезды из глаз, а еще слезы. Накрывает так, что эмоции переполняют. Он ощущает, что внутри него так же перестали двигаться и уже чужие руки совсем не могут держать за талию после прошедшего оргазма.       Рейх с трудом поднимает взгляд, встречается с таким нежно обращенным к нему в ответ. В животе всё никак не успокоются бабочки. Губы приоткрываются на очередном вдохе, но предательски не могут ничего произнести. Хочется сказать всё и не говорить ничего. Немец выбирает второе только из-за того, что падает без сил.

***

      Утро наступает слишком медленно в сознании, хоть за окном солнце уже давно поднималось из-за горизонта. У Рейха ноет голова, живот, поясница, бедра, бесконечно сушит в горле как после попойки. Он понял, что может открыть глаза, но не в состоянии пошевелиться. И это не от того, что он не чувствовал конечности. Его сонно прижимали к себе.       Это точно не входило в планы немца. Одна ночь, пятнадцать минут пьяного секса и путь до дома, долгий душ и спать. Он никак не рассчитывал отключиться у незнакомца и сладко встречать утренний рассвет в обнимку. Не то чтобы Рейх возражал или ему не нравилась ситуация конкретно с этим незнакомцем. Просто в одиннадцать у него собеседование, а солнце за окном не дает надежду, что сейчас около восьми.       Рейх вылез очень аккуратно, явно подражая ниндзя, чтобы не разбудить СССР. Выуженный из брюк телефон показал на экране пол десятого — не так много, но достаточно. Весь вид говорил о том, что немец тут главная неблагодарная скотина. И на машине покатался, к себе домой привели, яблоком кормили, сексом занялись, прибрали, уложили, еще наверное целовали на ночь. А теперь он сбегает. По-английски, что еще хуже. В зеркале чужой ванной отражаются все последствия прошедшей ночи: темные круги под глазами, яркие следы засосов, разворошенные как веник волосы. Рейху хочется взвыть от своего вида, таким измученным он себя видел только на последнем курсе университета. Под рукой ни бальзама для укладки, ни тонального крема, ни духов, Рейх кое-как приглаживает волосы не своим гребнем и мочит лицо прохладной водой.       Еще некоторое количество времени нужно, чтобы одеться и обернуться у выхода из спальни. Вроде и нельзя вот так. Как-то неправильно. Но и по-другому не получается. Рейх уходит, как изначально и предусматривалось, без шанса вернуться.              Благо место, куда ему нужно подъехать, оказывается достаточно близко, чтобы не тратить лишнее время на долгую дорогу и новообразованные пробки. Впритык, но с пятиминутным запасом, чтобы услышать в холле офиса не самое приятное.       — Извините, но сейчас вас не могут принять, — мужчина, очевидно секретарь, изучающе оглядывал Рейха. Вероятно, от нехарактерной для парня длины волос. — Начальства нет на месте. Мы пока не знаем… Будет ли он сегодня. Можете подождать, но ничего не обещаю, он занятой человек.       — Может быть с ним кто-то свяжется?       — Уже.       Рейх думает о том, что с таким начальником работать здесь одно удовольствие, не будут на мозги капать за пятиминутную задержку. Но нарисовалась другая важная фигура, голос которой слышен через все закрытые двери. Вот заменяющий директора надзиратель. Рано было радоваться о свободном графике. И всё же за это время немец бы домой успел съездить привести себя в божеский вид, нежели чем производить первое впечатление после произошедшего ночью. Оно еще яркой картинкой всплывало, заставляя ныть еще и душу. Ни номера, ни имени не оставил. Воспоминания, боль им цена.       Зато Рейх знал адрес, когда вызывал такси по картам на телефоне. Больше всего знал только он. И заявиться в другой день, да даже вечером, уже бы ничего не значало. Прошел час его брождения по коридорам и поедания себя мыслями. Никто его тут не ждал. Зато ждали где-то там, в теплых объятиях. Рейх чувствует, что сделает всё же правильно, если вернется. Хотя бы смогут поговорить. Так, без отголосок алкоголя и безнадежности от нужды расстаться. Немец спустился в холл, где уже готов был бежать из выхода, но его невовремя остановили.       — Начальство вас ждет на третьем этаже, кабинет триста восемь.       Приходится развернуться. Всё-таки двадцать минут драгоценного времени придется выдать на собеседовании. Работа, конечно, не первым делом стояла поперек у его горла, месяца три протянет, но хотелось не откладывать в долгий ящик, решив уж всё на месте.       Глупо заявляться так, не готовившись. Оставалось надеяться на внутренний шарм, внешний точно не в лучшем виде, на прошлые заслуги с рекомендательными письмами, и импровизировать на месте, будто ждал этого шанса всю свою жизнь. Рейх учтиво постучался, прежде чем войти. Хоть бы этот начальник не оказался…       Рейх теряет мысль, кем там мог быть этот человек. Он уже был тем, о ком разрешалось последнее время лишь мечтать. Немец моргает несколько раз, считая, что его подводит зрение, но, напротив, оно отчетливо дает узнать СССР. И тому тоже не нужны очки, чтобы вспомнить человека перед собой.       Звенящая тишина оседает в кабинете. Слова растворяются до того, как коснутся языка. Немец вдыхает, ему снова суждено начать разговор.       — А мне сказали, что начальник очень за-а-анят, поэтому он и опаздывает, — сделав пару медленных шагов вперед, улыбка сама тянется из уголков губ.       В ответ на его слова сдерживают смех. Причина, действительно, веская, чтобы встать с утра попозже. Но сотрудникам знать о ней необязательно. Конечно, когда она сама разгуливает по зданию.       — Так значит… Рейх? — на его устах это звучит очень приятно, что сам Рейх невольно вздрагивает, уверенно кивая. — Поздравляю с принятием на должность, Рейх.       — Но… вы даже ничего у меня не спросили, — немец подозрительно щурится, когда к нему целенаправленно выходят из-за стола.       — Я надеялся узнать всё за чашкой кофе.       — Терпеть не могу кофе.       — Тогда чай? У меня. Обещаю купить печенье.       — С удовольствием.       Рейх посмеивается и непривычно неловко себя чувствует, когда вместо рукопожатия ему целуют тыльную сторону ладони. Мило, ничего не скажешь, от шутки он всё же воздерживается. Хотя в мыслях проносится, что он преуспел в том, чтобы переспать с начальством до того, как узнать, кто им будет.

***

      Весенний ветер отличался от других времен года тем, что весна пахла как-то по-особенному. Конечно, каждый сезон имел свою специфику, но весна отдавала талым льдом, полевыми цветами и персиковым бальзамом. Всё-таки последнее принадлежало не весне, а макушке, сопящей под боком в общей кровати. Так сладко, что любоваться уже приторно.       СССР без зазрения совести перебирал руками темные пряди, ведя их за спину, чтобы случайно не придавились во время пробуждения. Такое случалось, и немец грозился отстричь всё под корень, но потом успокаивался. Не так давно они сошлись на том, чтобы съехаться, хоть ребром для этого и послужило удобство добираться до работы. Конечно, после принятия Рейх настоял на том, чтобы его перевели к совсем другим кадрам, где СССР заведовал разве что количеством скрепок. Так было правильнее, как сказал Рейх, чтобы были перерывы друг от друга. Уж больно сильно он верил в невозможность совмещать рабочие и личные отношения. И был, скорее всего, прав.       Они не виделись целый день, но зато встречались вечером и могли просыпаться вместе утром, если график совпадал. Удобно, как ни посмотри.       Хотя в этот день Рейху нужно было намного раньше, но его будильник пресекли сразу. Немного сна последнюю неделю ему не хватало, а Союзу не хватало времени встретить утро вместе.       — Который час? — на самом деле Рейху совсем не интересно, какой там час, какой день, какой месяц. В полудреме он забудет об этом вопросе через две минуты и спросит снова уже когда точно захочет подняться.       — Восемь, — Союз целует в губы прежде чем Рейх успевает задать наводящий вопрос.       — Ты уверен? У меня будильник на семь, — Рейх потирает глаза, немного прогружая реальность вокруг себя. — Мне на работу надо.       — Сегодня не надо.       СССР гладит успокаивающе, почти что пытается заставить обратно спать.       — Директор ругаться будет… — улыбка трогает лицо, продолжать спать уже не так сильно хочется. — Он у меня такой злой. И требовательный. Ему всегда мало того, что я делаю.       — Серьезно? — СССР искренне недоумевает.       — Да. Всю ночь не отпускал и-       Ладонь русского спешно закрывает немцу рот, пока он не свел его в гроб. Вместо слов вырывается заразительный смех — лучшее, что можно услышать с утра.       В квартире больше не так пусто. И уже не страшно оставаться одному со своими мыслями. Иногда даже подольше хотелось задержаться и залюбоваться притащенным в угол фикусом. Но намного лучше, когда на всех поверхностях оставались тонкие черные пряди, полка ломилась от уходовых средств, холодильник заполнялся шоколадом, а по утрам можно было бесконечно целоваться, пока не пропищит последний отложенный будильник.