Едок

Мы шли по убогим дворикам хрущевок. Под ногами мелькал битый-перебитый асфальт, а наши руки были крепко сцеплены. Эд иногда начинал их раскачивать, я же просто сжимала пальцы крепче и впивалась ногтями в его кожу. Странное ощущение, мне хотелось проткнуть её, сжечь его в порошок и вынюхать весь, за раз. Или выкурить — сразу, несколькими долгими затяжками. Смешно, но я не наркоманка и даже не курю. Как бы объяснить... Хотелось внезапно, за один глубокий вдох, стать с ним одним целым, жить им, чувствовать как он, быть им. Я потянула его к себе. Забавно, что инициатива почти всегда принадлежала мне. Я-то зачастую не против. Хотя, может по мне видно, что я не хочу целоваться. Эд подставил лицо, но я лишь мазнула губами по его щеке и извиняясь куснула его за ухо. Для меня до сих пор удивительно, как быстро он возбуждается. Неужели от такого прикосновения можно получить удовольствие? Может, хорошо притворяется? Я на всякий случай поцеловала его в шею, и снова вернулась к уху. Я почувствовала судорожный вдох и ухмыльнулась. Вот теперь-то, теперь! Меня обхватили настойчивые руки, и я подчинилась этому прикосновению. Путающимся вальсом шагов мы дошли до лавочки. Лучше бы он прижал меня к себе полностью, честное слово, а то мы оба чуть не упали пока туда добрались. Внутри похолодело, когда руки пробрались под пальто, оглаживая спину. Ведь знает же, зараза, что я так люблю. Что любит он для меня в какой-то степени оставалось загадкой, но я попробовала угадать. Долгий влажный поцелуй. Такая мерзость, честное слово. Но ритмично прижимающие меня к груди Эда руки контролировали ритм, и это здорово помогало мне. Я сама обняла его, уже жалея о том что мы на улице а не в каком-то более пустынном и комфортном месте. Я запустила одну руку в его волосы, длинные и красивые до чёртиков. А ещё чертовски густые. Пальцы путались, и я пыталась одновременно хотя бы прикоснуться к его коже и провести рукой по шее снизу вверх. Воротник рубашки мешал кошмарно. Кто это вообще придумал?! Несколько обессиленных минут поцелуя. Я с трудом втягивала воздух, но вот целоваться мне не хотелось. Ну, может быть только капельку. Мы сидели в обнимку, а мне (да и ему тоже, вот уж точно) хотелось чего-то большего. Мы оба боялись этого желания, а, быть может, считали что это должен быть общий выбор. Действительно, проще отдать право выбора партнёру, нежели сделать его вместе. Едкий страх поднялся из глубины. Выбор не о хорошем и плохом. Выбор о жизни. Как просто и сложно одновременно. Бояться нечего, да я и не боюсь вроде. Мой взгляд остановился и больше не двигался. Я не отрывала глаз от двора в котором я выросла. Вот я уверена, что здесь, в этом доме и в этом детском саду — таких маленьких сейчас, но таких огромных в детстве, каждый день принимаются миллионы решений, которые прямо и косвенно влияют на жизнь одного человека, а через него на его коллег и друзей, и так это решение прокатывается волной и влияет на всю планету. Один раз ты решаешь сделать чай перед выходом из дома, переходишь дорогу на пять минут позже, задерживаешь машины на доли секунды, и вот какая-то важная шишка опаздывает на свою встречу по обсуждению обновлённой модели чайников которые закипают на полминуты раньше. Иронично, однако. Но знаете, самое смешное ведь то, что даже если бы эта важная шишка не опоздала на встречу — ну и что. Ничего не изменилось бы. Просто чайники закипали бы на полминуты раньше. Но при этом это изменило бы всё. Тогда все люди, купившие эти чайники, заканчивали бы пить чай на полминуты раньше. Их жизнь постепенно ускорялась бы, а Солнечная система человечества набирала обороты. — Что такое, солнышко? — Эд вывел меня из оцепенения, зарывшись носом в мои волосы. Солнце. Да нет, скорее комета. Быстро сгораю. — Ты грустная такая, Аль. — Да нет, ничего такого, — хриплым после молчания голоса сказала я. Я уже знала, что он сейчас попросит рассказать, и заранее приготовилась рассказывать, пропустив мимо ушей его просьбу «расскажи»: — Представь, вот я жила здесь много лет назад. С этим местом связаны мои первые воспоминания, я знаю здесь каждую травинку. Прошли тысячи дней, миллионы часов, миллиарды секунд... А здесь не изменилось ничего. Это место застыло во времени, оно не изменилось и не изменится уже никогда. Тоска берет от таких мест. Даже не понимаю, хорошо ли то, что ничего не меняется, или мне было бы проще если бы этого места уже не было. — мой голос срывался. Я мерзкая, это ужасно с моей стороны, а главное — я ничего не могу с этим поделать. От эмоций голос сам срывается, а может от того, что я долго молчала — не важно. Но самое неприятное это то, что я на подсознательном уровне оцениваю ситуацию, представляю, что может произойти и как мне себя лучше повести сейчас. И не просто оцениваю — мне кажется, я вызываю жалость своими действиями, и этот срывающийся голос добавил бы мне драматизма. А вдруг я подумала об этом на доли секунды раньше, и специально сделала так, чтобы голос звучал жалобно? Наверное, так и было. Я замолчала и сглотнула. Эд попытался приобнять меня за плечи в утешительном жесте, что подтвердило мои подозрения о драматизме в голосе. — Аль... — моего уха коснулся шепот. На секунду я задумалась, хочет ли он сказать что-то важное или будет шептать мне как он меня любит. Не хочу знать что он сделает. Боюсь. Было бы проще если бы он сделал второе, но важнее для меня если первое. Я могла бы сказать, что бы он сделал в переписке — единственное место, где я его знаю. Вдруг он не такой? Могу ли я сказать что я его знаю? Может ли вообще один человек узнать другого так, чтобы знать, о чем тот думает? Мне было стыдно за свою слабость. Я побоялась узнать. — Не важно, прости. — я сама притянула его к себе. Может, он тоже боится что он меня не знает. Может, сейчас я сама совершила ту ошибку, которую не хотела увидеть у него? Может, я зря? Прости меня, Эд. Прости... В прошлый раз все полетело в тартарары из-за моего сбывшегося страха. Из-за того, что внутренний крик не получил ответ. В тот раз я плыла вниз, вниз по спирали. Действовала разумно, докопалась, старалась узнать, что же он выберет. Теперь я сама буду избегать этого выбора. «Живи проще, Аль» Живу. А может и нет, и это снова драматизм. В тихом омуте черти водятся. Эд и так как чёрт. Чертовский. Странный. Необычный. А быть может самый обычный, вот в чем соль. Хотя какая, в сущности, разница. Для себя живём. Дома смотрели на нас пустыми глазницами окон. Я видела как лавочка, на которой мы сидели, улетала вниз, закручивая вокруг водоворотом дома, тысячи окон блестели стёклами глазниц. А за ними прятались миллионы людей. И все принимали решения. Мне стало холодно. Я встала, выходя на свет солнца, и мой взгляд упал на расцветающие абрикосовые деревья. Дома перестали кружиться, в этот момент весь мир казался мне этим цветком: белым, мягким, с тончайшими лепестками. Я потянула Эда за руку, чтобы он тоже встал. Для него до сих пор были неожиданны мои внезапные действия. Поражу-ка я его ещё раз. Почему нет? Мы шли в сторону моего подъезда. Я целенаправленно шагала вперёд, Эд же, неопределённо пожав плечами, пошёл следом. Что я творю... На вопросы я не отвечала. Когда я начала набирать комбинацию символов на домофоне, его глаза округлились. Я хихикнула. Смешной он. Странно, что я вообще вспомнила ключ. — Что ты делаешь? Аль? — обеспокоено спросил он, а потом в его голос прокрались игривые нотки, которые одновременно и смешили меня, и при этом это было настолько трогательно, что у меня внутри все замирало: — Если тебе не терпится затащить меня в тёмный подъезд, то, может, ко мне поедем? — Я хочу зайти в свой старый дом. Проклятый старый дом... А насчёт подъезда мы еще посмотрим, — я подстроилась под его игривый тон. Мы подошли к лифту, дождались его, стоя среди облезлых почтовых ящиков. С опаской зашли в гремящую коробку, которая, несомненно благодаря стараниям юных вандалов, была обклеена наклейками и жвачками. А может этим вандалам уже по тридцать лет, кто знает. Мы с грохотом ехали вверх, стоя впритирку. Я смотрела на нечёткий профиль горбатого носа. Оранжевый свет тускло освещал его щеку, просвечивая сквозь ореол волос. Лампы в лифте зачем-то закрыли железной сеткой, и эта сетка тоже отбрасывала ажурные тени, ржавой вуалью закрывая лицо. Выходить, откровенно говоря, не хотелось. Лифт бесконечно долго поднимался вверх, нескончаемые тросы поднимали его, тянули по шахте, медленно унося куда-то. Эти стены не сломать. Мы резко остановились, и я вздрогнула от неожиданности. Мне показалось, что сейчас пол провалится подо мной, и я буду лететь вниз, царапая ладони о намазанные черным маслом железные тросы. Но двери лифта просто с грохотом открылись, впуская сырой воздух подъезда и зелёную воду стен. Они затопили тесное пространство, холодком пробираясь под одежду. Изнутри снова поднялся холод, противным студнем застыв под лопатками. Я застыла, не двигаясь с места. — Ты предпочитаешь лифт подъезду? — иголками вонзился смех. Говорят, в аду холодно как в ледяной пустыне. Правду говорят. В этом доме нет балконов. Мы стоим в ледяной камере, и я нерешительно расцепляю пальцы, подходя к двери своей старой квартиры. Это моё дело, я сделаю это сама. Не могу оторвать взгляд от цифры «53». Они остались тут, после стольких лет, нетронутые. Только облезли немного. Рука тянется к звонку. Тут так много деталей, о которых я забыла. Слева от шахты лифта был зарешеченный родителями проход к мусоропроводу. Раньше там стояли велосипеды. Сейчас же там росла буйная зелень, но тоже какая-то застывшая и холодная. Звук звонка внезапно оказался иным, и я оцепенела. Смешно, а я чего ожидала? Но оглядевшись, я не узнала этот подъезд. Чужой, такой далёкий и знакомый одновременно. Никто не ответил. Только залилась лаем собака. Я и не знала, что у новых жильцов была собака. Впрочем, я даже не знала как их зовут. — Са... Аль — Эд сбился на моём новом имени. Аля, Александра, Саша... Какая разница. — Пошли. В другой раз зайдёшь. — Не так быстро, Эд. — почему я так редко называю его по имени? — Эд, Эд, Эд... — громко сказала я, и эхо повторило имя, унося его вверх и вниз по лестнице. А вдруг есть только то, что я вижу? Только эта лестничная клетка, только этот лифт, висящий в пустоте, только один пролёт вниз и вверх, и всё, лишь один повторяющийся клетчатый узор зелёных зеркал? — Пошли вверх? — предложила я, про себя добавив «по спирали». Мы прошли четыре этажа, держась за руки. Моя была холодной и влажной от пота. Эд поглаживает ладонь большим пальцем. Хотелось чтобы он с силой сжал руку, до боли. Я ничего не сказала — сил говорить не было. Девятый этаж — высота, ранее неслыханная? Теперь я слышу эту высоту, заглядывая в проём между этажами и глядя на пролёты бегущих вниз лестниц. У этого дома нету дна. Я оглядываюсь, ищу Эда, и с удивлением виду его на площадке, ведущей к десятому этажу. На чердак. Я никогда там не была, и я с интересом поднимаюсь вверх. Чудное место, странное. Вроде бы светит в окна свет — холодный, потому что теневая сторона дома. Изнанка. Но чердак сумрачен, света мало, а по полу гуляет сквозняк, пробираясь пальцами весеннего ветра в неплотно прикрытое окно. Под низким потолком громоздятся старые вещи, разломанные шкафы и железные останки техники. Мы слонялись по чердаку, не зная, чем себя занять. Эд вытащил на свет Божий давно забытую радио-установку, я же упала на обжитого вида диван, и с хозяйским видом выудила из-под него какие-то книги. Обтрёпанные обложки бульварной прессы не утешали, и я одну за другой откладывала их в сторону. — Вильям Шекспир, «Ромео и Джульетта» — громко зачитала название я. Не знаю, как это произошло. Мы читали книгу по репликам, и вдруг начали страстно целоваться. «Делай, что хочешь» — сказала я. А он сделал. Я хотела повалить его на спину, усесться сверху и целовать — до одури, но опомнилась, попыталась отстраниться. Наверное, в моём взгляде мелькнуло что-то эдакое — и вот меня вжали в диван и покрывают укусами. Я могла бы сопротивляться. Но сегодня я на верхней точке спирали, выше уже некуда. И я начала тонуть. Тонуть в обшивке этого паскудного дивана, просачиваться сквозь него, всё так же покрываемая поцелуями. Текла вниз, но все ещё была слишком высоко чтобы не поступать так, как того ожидают. Хвала небесам, накинутая поверх майки рубашка была расстёгнута, иначе Эд порвал бы её. Странный он, этот Эд. Я думала, он будет скорее заботливым, а вот оно как. Ну что ж, мне нравится —грех жаловаться. Сплетённые пальцы, кисти, руки, тела — да вы и сами знаете. Поднявшийся внизу живота ледяной шторм. Гонка безумных подростков, неожиданно острая боль от недолгого разогрева... Кровь. Млеющий Эд лежал на диване рядом, тяжело дыша. Я поняла, что меня сейчас стошнит. «О Боже меня тошнит, У процесса неприглядный вид Но это так и выглядит, Без любви» Ну, хотя бы не без любви. Я просочилась на пол, омерзительно обыденно вытерлась, натянула вещи, подтянула не до конца стянутые штаны. Собралась по частям, как конструкторы. Встала, шатаясь, и побрела к шахте лифта. Я знала, что по высоте лифт сюда просто не влез бы. Здесь должен был быть механизм, поднимающий и опускающий кабину. Но дом знал меня. А я знала дом. И я начала спускаться вниз. Поддалась чувствам, поплыла вниз, ушла, не попрощавшись? Спираль. Зачем разумно отвечать любовью на любовь? Это слишком рационально м правильно. Я уже была наверху и сделала то, что от меня ожидали. Лифт остановился на пятом этаже. Я удивлённо вышла, и, поняв, что хотел дом на Зои Гайдай, позвонила в дверь. Мне открыла девушка лет двадцати пяти. Под ногами у нее путалась мелкая черная собачка. — Здравствуйте, чем я могу Вам помочь? — она вежливо глядела на меня. — Здравствуйте. Можно заглянуть, я раньше жила в этой квартире, вы меня не знаете, но моих родителей... — я затихла, но девушка вгляделась в меня и я увидела узнавание в её глазах. — Меня зовут Валерия, а Вас? Вы похожи на свою маму. — Аля... Алиса. — мотнула головой я. — Можно назвать меня на ты. — Проходи, — Валерия открыла дверь, приветливо провела меня в квартиру, — Располагайся, Алиса. Будь как дома. Как дома. Да, я правда была как дома. Много вещей изменилось, но многое осталось неизменным. Мы пили чай и болтали. Валерия была замужем за фитнес тренером. Они жили счастливо уже несколько лет, у них был ребёнок. Собаку звали Маркус. Мужа — Андрей. Ребёнка, девочку лет трёх — Александрой. — Я почему-то думала, что тебя зовут Саша, вот в честь тебя и назвали, — виновато пожала плечами Валерия, — Она живёт в твоей комнате, да ты и сама видела. — Александра это красивое имя — выдавила я. Не говорить же, что мне абсолютно параллельно каким набором звуков называть человека. Будь имя хоть сто раз красивым — какая разница, лишь бы человек был хорошим. Валерия была из таких. Хорошая. — Вырастите Сашу такой, чтобы она была достойна этого имени. Александра это защитница человечества, сильное имя. Я думаю, вы справитесь, — посоветовала я, стоя в коридоре. Валерия неловко посмотрела на меня, и я решила не ставить её в неудобное положение: — Ну ладно, мне уже пора — дверь номер 53 захлопнулась за моей спиной, растения на лестничной площадке всколыхнулись, на секунду ожив. На самом деле я безнадёжно опоздала. Я знала что совершаю глупость, но я поднялась наверх, ожидая застать там Эда. Двери лифта открылись, и пустота чердака заполнила мозг. Его не было. Телефон показывал пропущенные звонки. Сил нет... Я бы оставила записку. А потом её бы нашла еще одна парочка, поднявшаяся сюда, и они бы тоже целовались здесь, и читали вслух Ромео и Джульетту. Я подошла к окошку — маленькому, крохотному, из которого лился холодный свет. Три плотно закрытых окна, а внизу живая земля. Как в иллюминаторе. Я обернулась, но лифта не было. Стена пустая, а чердачная дверь закрыта на ключ. Я била в нее кулаками, кричала и звала на помощь. Обессилено сидела на полу, а потом снова стучала и снова сидела. Конечно, меня потом выпустили. И я шла по солнечной дороге, выложенной желтым кирпичом, потом ехала в метро, трясясь от холода, обдающего щеки. Хотела бы я быть машинисткой в метро. Водить поезда по бесконечным петлям тоннелей, между серых проводов прокладывать путь червяку, полному людей. Быть винтиком огромной Солнечной системы человечества, одним из множества, который привозит людей на полминуты раньше или позже с развилкам их судеб. Система, в которой нету Солнца. Один большой мир, где всё переплетено, и в нем есть миллионы чайников, кипящих на полминуты позже. А ещё в нем есть дом, в котором девять с половиной этажей. И в нем живут много людей, которые прячутся за окнами, принимая решения мирового масштаба. Через тридцать четыре года эти дома всё-таки снесут. К тому времени Валентина и Андрей поседеют, Андрей поменяет несколько мест работы, а Валентина увидит внуков. Да, Саша вырастет достойной своего имени. Светоч науки, генетик. Не очень известная, но хорошая. Выйдет замуж за лучшего друга, и будет защищать человечество от причудливых наследственных болезней. Я уже не увижу тот день — умру за три года до этого. Странно, что не в лифте, а в машине. Да, я переборола страх и села за руль, сама не ожидала. Даже глупо как-то. Но я не думаю, что моя жизнь стоит упоминания. Шла, как заводной апельсин. Не менялась. Была как застывшая в янтаре муха. Если бы я дожила до сноса дома, то мне было бы сорок лет. Эд исполнил свою мечту и отправился путешествовать. Мы не поссорились после того случая на чердаке — совсем нет, хоть он и дулся. Потом мы поступили в академию, ненадолго разошлись — он уехал в армию. Впрочем, после его приезда мы сошлись снова, а затем даже несколько лет путешествовали вместе. Наши пути разошлись, когда он решил всё-таки уехать в Японию. Я не хотела уезжать из родной страны, а ему она не родная, вот он и уехал. Он даже нарисовал свою мангу, хотя её не запустили на экраны. Первые несколько лет мы общались, а потом как-то засохло это всё. Но на похороны он приехал, да. И томик манги до сих пор лежит в не разобранных коробках, которые остались после меня. Впрочем, пока что мы говорим про дом. Я тоже там заперта, но уже никогда не приму другого решения. Не покину треснутый философский камень. И уже никогда не будет иначе. У меня есть много мест, которые я никогда не покину, и я не про гроб сейчас говорю. Это шарики воспоминаний, вращающиеся вокруг мертвого Чёрного Солнца. Дождливый день, проём окна в замкнутом квадрате коридора великой академии искусств. Угол под лестницей в соседней школе, где живой стеной ходят люди вокруг меня и безликого мальчика. Дерево, через белые цветы которого не видно мир вокруг. Зелёная толща воды бассейна, с золотыми лучами. Зелёный взгляд Дочи. Доча это кошка, чёрная, и красивая как никто. В её глазах отражаются джунгли. Кабина автобуса, песня «Let England shake», заполнившая мир вокруг, и бьющие в землю молнии. А ещё есть половина этажа, где, в затхлом воздухе чердака всегда стоит сумрак, где пылинки кружатся по вечерам в свете заходящего солнца. Там сижу я, и читаю дрянную книжонку. Мои ноги закинуты на подлокотник дивана, и я не собираюсь уходить. Спираль схлопнулась в круг. Ещё один шарик воспоминаний идёт по орбите. Но знаете что? Я ни о чем не жалею.