ebb and flow

Взгляд Сокджина лениво перемещается к потолку, веки закрываются, когда музыка, пульсирующая в наушниках, вибрациями отдается в мозгу, стуками разворачивается в голове, будто гром. Спокойствие течет в его венах, спина прислоняется к краю кровати, пока он лежит на полу, его ноги вытянуты, облачены в пижамные штаны и перекрещены в воздухе, мысы его ног покачиваются в такт, ботинки скинуты и разбросаны по ковру отеля. Он вздыхает, слабо улыбаясь, тихо напевая; его голосовые связки согреты песней, или, может быть, это из-за концерта, который они провели сегодня вечером. В любом случае, это приятное ощущение. Уже поздно, слишком поздно, чуть больше, чем три часа ночи, и Джин должен быть в постели, чтобы хотя бы немного поспать, прежде чем они отправятся в аэропорт, но он никогда не был хорош в том, чтобы успокаиваться и расслабляться после всплесков адреналина, подобных этому. Последний концерт ощущается как сон: весь в тумане, как разноцветный дым, как мерцающие мгновения ярких огней, резких движений, множества голосов, будь то его собственные, его друзья или голоса тысяч кричащих, улыбающихся, поющих фанатов, заполняющих все пространство взгляда Джина, заставляющих его чувствовать себя таким маленьким, но все еще с таким огромным чувством заполненности в груди, когда его губы изгибаются в широкую, сладкую улыбку; все плавает вокруг в смутном пятне воспоминаний, кружащихся в его черепной коробке. Но сильнее всего он помнит вещи, которые обвивают потоки мечтательных воспоминаний о слишком знакомом лице. Джин застенчиво улыбается сам себе, когда его голова заполняется мыслями о Намджуне, гораздо более весомыми, чем другие туманные видения. Эти воспоминания похожи на воду, потоком вливающуюся в его голову, мягкую и кристально чистую, соприкасающуюся с подкоркой и органами в его голове таким образом, что он чувствует какую-то свежесть. Голос Намджуна, глубокий и чистый, звучит в голове Джина, как яркий звонок. Картина всплывает перед глазами, когда Джин закрывает их. Теперь он видит Намджуна, его темно-каштановые волосы, короткие и зачесанные на одну сторону, — они выглядят мягкими, как перья и пух, когда колышутся и колеблются от движений, — его тело качается в потоке музыки, сильно толкается вверх, прежде чем растворяется в звуке, а затем движения повторяются. Это вызывает жаркое чувство по всему телу Джина. Слова вытекают сквозь пухлые губы Намджуна, покрасневшие и блестящие, как кожица вишни, превращаясь резкие плевки рифм, в дьявольскую ухмылку, вызывающую шум у всей аудитории. Его улыбка сглаживает лицо, его кожа цвета меда, ямочки впивающиеся в его круглые щеки, как две черные дыры, засасывающие Джина, требующие внимания к этой эфирной красоте. И это успех, так как Джин не может глаз оторвать, даже если бы захотел. Его взгляд, туманный и горячий; кажется, что он тает рядом с Намджуном, когда взгляд Джина опаляет его тело, от тонких рук, странно симпатичных в глазах Джина, до его движений и жестов, которые несут его слова, до того, как его язык мелькает во рту, когда он зачитывает строки, до того, как его бедра заставляют ткань обтягивающих кожаных джинсов натягиваться… Намджун внезапно оборачивается к нему к концу своего куплета, и его глаза, темно-карие, теплые и затуманенные от волнения, мерцают, как солнечные лучи, просвечивающиеся сквозь листья дерева, устремляются прямо на Джина. Последний чувствует, что его щеки становятся немного более горячими под сиянием взгляда Намджуна, и он улыбается из-за нехватки чего-то большего, что могло бы передать то, что он хочет сказать. — Ты удивительный! – кричит он младшему, лицо Намджуна расплывается в огромной улыбке, теплой и сладкой, настолько отличающейся от огненной и сексуальной, которую он показывал перед публикой, и Джин чувствует эту разницу на своих ребрах, когда его сердце начинает колотиться. Намджун идет прямо к Джину, стаскивает микрофон, кладет руку на плечо старшего, касаниями прожигая кожу на том месте, пока его улыбающиеся губы не приближаются к уху Джина, и волоски на шее последнего встают дыбом. — Кто бы говорил. Глаза Джина распахиваются. Он не знает, когда закрыл их окончательно или когда начал дремать, но его плейлист закончился. Он вздыхает, его щеки становятся горячими, когда он прижимает ладонь к виску, лицо кривится, перед глазами идет легкая рябь, когда он качает головой, но почти ослепительно красивое, улыбающееся лицо Намджуна все еще запечатлено под его веками. Его голова откинута назад, и глаза смотрят в потолок, мозг стучит вместе с пульсом его сердца, гоняя горячую кровь, текущую по венам. После стольких лет любви к своему другу вы бы тоже задумались над тем, чтобы начать контролировать ее. Джин вздыхает через нос, чувствуя, как вместе с этим в животе поднимается жар, и пролистывает телефон, выбирая новый плейлист. Он подтягивает ноги к себе, когда слышит шарканье, новые звуки музыки вливаются в его голову, но ни одного из них не достаточно, чтобы затмить мощное присутствие Ким Намджуна в его голове. Его улыбка все еще просвечивает сквозь все попытки Джина отвлечь себя, и, в свою очередь, оставляет того взволнованным и, возможно, даже немного сердитым: алый цвет расцветает на его щеках, как полевые цветы на лугу. Он проводит рукой по волосам и снова вздыхает. Это просто не работает. Ему нужно остыть. Джин оказывается на ногах, вскакивает слишком быстро, отчего в голове все плывет. Но образ Намджуна просвечивается сквозь плывущую реальность, и Джин проклинает его чертовски красивое лицо и глупую великолепную улыбку, попутно поворачивая ручку двери своей гостиничной спальни. То, что Джин и Намджун сегодня ночуют в одном номере, совершенно не помогает. Хотя им и выделили раздельные спальни, Джину все равно не повезло, потому что ему приходится думать о том, как мило, должно быть, выглядит Намджун, когда спит, тихо так, как его веки опущены, а ресницы трепещут на его молочно-белых щеках, всего через комнату от него. Джин кряхтит, толкая дверь, пытаясь отогнать эту мысль, стараясь затеряться в музыке, просачивающейся в его голову через наушники, но она цепляется за его мозг, как будто борется за то, чтобы остаться. Он выходит в коридор, его ноги в носках легко ступают по полу, когда он осторожно проходит мимо закрытой двери комнаты Намджуна, снова пытаясь прогнать, прогнать эту мысль. Темнота раннего утра рассеивается мягким желтым сиянием, исходящим из маленького жилого пространства в передней части гостиничного номера. Джин, нахмурившись, поворачивается к маленькой кухне. Намджун, должно быть, забыл выключить свет перед сном. Он вздыхает, открывая холодильник, действительно жалея, что не может просто не думать о нем снова и снова. Затем образ спящего Намджуна захватывает его чувства, и он понимает, что это бесполезно, так как он думал бы о нем в любом случае. Он обхватывает рукой бутылку с водой и, закрывая дверь, наклоняется вперед, мягко ударяясь лбом о прохладную поверхность дверцы холодильника. Вздыхает, удерживая себя в таком положении, пока холод бутылки с водой не начинает обжигать его руку. Его почти отвлекает это ощущение жжения, прежде чем ладонь начинает неметь, но затем снова образ сонного Намджуна, зевающего, потягивающегося, перекатывающегося и сворачивающегося под одеялом, его лицо мягкое и сладкое, взъерошенные волосы, его мягкое дыхание, которое течет через его восхитительно маленький нос, поражает его, как стрела, прилетевшая в голову. Черт. Джин делает большой глоток из бутылки с водой, холод скользит вниз по его горлу и ослабляет пламя в груди, пока он идет в гостиную. Он огибает рукой угол стены, пальцы задерживаются на выключателе света, когда его взгляд пробегается по комнате, зависает на чем-то, а затем глаза широко распахиваются, жжение в груди прорывается в невероятно яркий лесной пожар, и он закашливается водой. Ну, по крайней мере, ему теперь больше не нужно воображать. За столом с ужасающе кривой спиной и даже все еще в туфлях по-прежнему полулежит измученный Намджун, его голова покоится на изогнутой руке, другая выпрямлена по всей длине стола. Джин изо всех сил пытается кашлять как можно тише. Ужас при мысли о пробуждении спящей красавицы перед ним ощущается резким спазмом в животе. Его глаза устремлены на Джуна, впитывая его внешний вид, который кажется намного более восхитительным, чем видения в его голове. И, наверное, глупо все-таки быть тронутым этим. Он видел, как Намджун спал бесчисленное количество раз. Но каждый раз это с такой же силой бьет его в слабую грудь. Длинные ноги Намджуна раздвинуты, его крепкие бедра спрятаны в серых спортивных штанах, лодыжки скрещиваются под стулом. Его стройное тело и широкие плечи, неуклюже изогнутые, растягивают простую белую футболку, облегающую мышцы спины, его длинная шея напряжена от положенной на руку тяжелой головы. И, боже мой, его лицо. Его немного опухшие веки прикрывают уставшие глаза, а густые темные ресницы, как короткие мазки черных чернил, касаются его щек карамельного цвета, которые оттенены нежным клубнично-розовым оттенком, касающимся его маленького носа и кончиков ушей. Его губы, изогнутые из-за того, что лицо прижимается к руке, выглядят опухшими и раскрасневшимися, гладкими и мягкими. Джин чувствует, как его сердце сжимается в груди, как будто оно кричит и рвется, прося прекратить это хотя бы на время. У Джина перехватывает дыхание, и он вытирает пот с ладоней о переднюю часть своей розовой футболки. Как бы он ни хотел сидеть здесь и глазеть, ему следует уложить Намджуна в постель. Подобное положение тела завтра аукнется его спине и плечам. Хотя, если это будет достаточно больным, Джин сможет сделать ему массаж... нет, боже, нет. Это просто эгоистично. Джин свободно размышляет, вытаскивая один из наушников и тихо подходя к спящей фигуре. Его рука мягко приземляется на плечо Намджуна, лишь слегка, осторожно покачивая его, как будто он обращается с самой ценной вещью на планете. Звук, низкий и густой, течет из горла Намджуна, когда он начинает шевелиться. Он поворачивает лицо, его рука поднимается, чтобы коснуться головы, прижимаясь к гнезду немного грязных и пушистых волос, на затылке, и выглядит это так, как будто кто-то запустил руку в локоны и просто растрепал в стороны. Джин не может сдержать легкую улыбку, которая касается уголка его губ, когда он снова трясет Намджуна, добавляя чуть больше уверенности в движения. Намджун рассеянно хлопает рукой по своему плечу, еле слышно стонет, и Джин чувствует, как вибрирует тело младшего. Он тихо хихикает. — Эй! Я не позволю тебе спать здесь. Вставай, — говорит Джин, и его слова будто сочатся нежностью. Намджун вытаскивает голову из сгиба руки, как будто она весит миллион фунтов. Он сонно что-то мурлыкает, поднося руку к лицу, потирая глаза, когда поворачивается. Джин смотрит на него с любовью, но когда всматривается в лицо напротив, любовь превращается в беспокойство. Глаза Намджуна красные и опухшие, а частично высохшие следы от влаги образуют прожилки на его покрасневших щеках; это то, что он замечает теперь, что не мог заметить до этого. Намджун фыркает, быстро используя большой палец, чтобы стереть остатки слезы с темных кругов, глядя куда угодно, кроме глаз Джина; его лицо безмятежное, но что-то будто тревожит его; стресс и грусть, когтистые демоны, которые ползают под его кожей и угрожают вырваться наружу. Намджун скрывает это, сглатывая, когда его рука перемещается на заднюю часть его шеи, пальцы нервно тянутся к волосам, как будто пытаются спрятаться. — Ммм, Джин, который час? — тихо спрашивает Намджун, его голос глубокий и огрубевший ото сна. Сердце Джина грохочет беспокойством и грустью, словно надвигающаяся буря, и он вытаскивает другой наушник, а затем набрасывает провода себе на шею. — Чуть больше трех тридцати... ты в порядке? — отвечает Джин, его голос нежный; эта мягкость, почти материнская, защищающая и несущая добро. Джин ожидает, что Намджун попытается избежать вопроса, отклонит его с сонной вспышкой улыбки и взмахом руки. Вот почему он застает его врасплох, когда глубокие коричневые глаза Намджуна, похожие на царственные камушки оникса, вкрапленные в его лицо, кажутся темнее, когда сверкают свежими слезами, а сам Джун зажимает нижнюю губу между зубами. Очень медленно: его тело все еще не слушается после сна, его конечности лениво сжаты, — Намджун начинает двигаться, его глаза закрыты от сонливости. Его, будто покрытая медом, кожа на вытянутых руках теплая от сна, и он внезапно обвивает их вокруг талии Джина, утыкается заплаканным лицом в живот старшего. Джин замирает, его мозг несется где-то далеко от Земли, и Ким пытается убедить себя, что это на самом деле реально. И когда теплые слова Намджуна просачиваются из его рта в живот Джина, он снова заземляется, возвращается слишком резко и слишком быстро, чувствуя себя ошеломленным, когда в голове все будто плывет. — Ммм, я в порядке, я просто... думаю. Я так устал от всей этой динамики... и я хотел бы просто сделать так, чтобы ничего не развалилось, — слова Намджуна медленные, сливаются в его глубоком голосе, и истощение опоясывает его слова, словно нить. Руки Джина медленно тянутся к голове Намджуна, его пальцы вплетаются в мягкие перья волос, аккуратно перебирая их и прижимая голову к животу. Его легкие наполняются, когда он вдыхает грустный воздух, заставляющий чувствовать тяжесть в груди. — Тебе не нужно думать об этом. Твое «стараться сделать так, чтобы ничего не развалилось» не должно означать, что ты берешь все, что тебя отягощает, и просто засовываешь это глубоко в себя, — голос Джина звучит мягко, чуть выше шепота, но все еще такой сильный, снимающий тяжелую грусть. — Ты — наш лидер. Ты сильный и выносливый, но это не значит, что ты должен выходить за пределы своих возможностей. Это нормально, если тебе нужно отпустить все. Ты должен знать, что все тебя поддерживают. Намджун что-то бурчит, его руки напрягаются вокруг талии Джина. — Я знаю, знаю. Мм, ты всегда знаешь, что сказать, хен, — голос Намджуна скатывается в бормотания, густо и мягко, капая на футболку Джина, как мед, когда он прижимается лицом к ткани. Руки Джина слегка сжимаются в волосах Намджуна, как будто внезапный комплимент ударяет его по лицу, оставляя щеки красными. Его сердце начинает вскипать из-за жары под ребрами, пузырится, когда оно начинает таять и плавиться, вызывая огромный беспорядок в груди. Он поглаживает руками изгиб головы Намджуна, волосы растянуты между его пальцами, прежде чем он встает на колени на пол перед младшим. — Давай же, Джун. Уложим тебя спать, — шепчет Джин, и слова как в тумане вылетают сквозь красные губы, его рука обвивается вокруг тонкой талии Намджуна. Последний перебрасывает руки через широкие плечи Джина, хватает того за запястье одной рукой, пока ладонь второй зацепляется за шею старшего, притягивая его ближе и заставляя уткнуться головой в шею Намджуна. Джин чувствует, что надвигающаяся буря в его легких снова начинает шевелиться, его голова затуманивается запахом кожи Намджуна, близость посылает жгучую молнию в его желудок, просачивается сквозь ребра, он гладит кожу младшего и поднимается с пола. Может быть, слишком резко — Намджун немного теряет равновесие, когда тот встает на ноги. Руки Джина рассеянно мягко опускаются на бока младшего, чувствуя, как тепло касается его, как будто он вздремнул на солнце. Они остаются близко-близко на мгновение, естественно, немного раскачиваясь, как высокие тихие деревья, проросшие в лесу безмятежности, и мягко разорванные объятия Намджуна излучают живой, ласковый ветерок. Через несколько долгих мгновений Джин улыбается и разражается мягким смехом. — Эй, как бы я не любил объятия, я не смогу уложить тебя в постель, если мы будем так стоять, — говорит он, но Намджун отвечает только стоном, едва слышным, как отдаленный гром, ворчливо и низко отдающийся в горле. Джин снова смеется. — Не заставляй меня нести тебя, — говорит Джин. Бедра Намджуна игриво покачиваются. — Ты все равно не сможешь. Трус. После этих слов и со спорной сияющей улыбкой Джин быстро подхватывает длинные ноги младшего одной рукой, другая скользит по его спине, и он внезапно торжествующе марширует по коридору с сонным Намджуном в каком-то свадебном стиле. — Никогда не называй меня трусом, Джуни, — говорит Джин, когда открывает дверь в комнату Намджуна; Намджун не отвечает, его руки все еще оплетают шею Джина, пока он тычется головой в грудь последнего. Джин опускает младшего на кровать, вырываясь из объятий поскорее, пока покалывание в голове от сладкого запаха Намджуна не стало слишком сильным. Его мысли размыты и скатываются с краев памяти, когда он действует против себя же, опускаясь на колени и стягивая обувь с Намджуна. Последний смотрит на него с тяжелым взглядом, который Джин может чувствовать, даже если не смотрит на него, как будто это прожигает дыры в его коже. Джин снова встает, чувствуя легкое головокружение, и кладет руку на плечо Намджуна, его ладонь посылает волны утешения, ослабляя напряжение в мышцах последнего, и Намджун наклоняется к нему. Джин прочищает горло. — Поспи немного, хорошо? Намджун не отвечает. Его взгляд тяжелый и усталый, но все же глаза сияют каким-то проблеском чего-то слишком сложного, чтобы Джин мог понять; зрачки Намджуна сверкают эмоциями, имя которым не ясно, как будто он отчаянно хочет, чтобы Джин тоже их почувствовал. — Не уходи. Эти слова, слабые и едва слышимые, лишь слегка нарушающие тишину, в которую они погружены, но они посылают удары сердца Джина по всему его телу, отдаются покалыванием, пронизывают кровоток из его головы, до ногтей его рук, до самых кончиков пальцев ног. Прежде, чем Джин действительно понимает, что он делает, он бросает свой телефон и наушники на тумбочку с другой стороны кровати; Намджун смотрит с того места, где сидит, и откидывает одеяло. Он смотрит на него одно мгновение, поэтому Джин опускает руку, и, не задумывается ни о чем, когда младший тяжело пробирается через кровать и ложится под бок Джина, его рука опускается на грудь старшего, прижимаясь к его шее под подбородком. Джин оборачивает руку вокруг Намджуна и кладет ее на плечо последнего; его свободная рука натягивает толстое покрывало на них обоих, а хватка Намджуна становится крепче от тепла Джина, его нога сгибается и утыкается в бедро старшего. Это… Это слишком. Когда Джин поворачивает голову в сторону, он чувствует запах волос Намджуна, наполняющий его легкие запахом клубники, солнечного света и теплой мягкой эйфорией, отекающей в его груди, когда проникает сквозь ребра. Ощущение того, что Намджун, лежащий напротив него, подобен тому, что был в его воображении, не похоже на все, что он когда-либо чувствовал; вспышка молнии разрывается в его животе, колотится и колет каждый угол его внутренностей, пронизывая вены и вызывая покалывание на его коже. Небольшие вздохи, спокойные и счастливые, слетают с клубнично-розовых губ Намджуна в виде клубов теплого воздуха, в котором, кажется, есть какой-то яд, потому что, когда он попадает на кожу Джина, тот чувствует, что его голова затуманивается, наполняясь дымом, его мысли становятся размытыми, прежде чем просто исчезнуть в этом тумане. Джин кожей чувствует жар, и он боится, что движение и паника под его покровом настолько дики и неукротимы, что Намджун почувствует их. Этого слишком, слишком много. Неважно, куда Джин поворачивается, его взгляд мечется в волнении в поисках какого-то пути побега, он окружен. Каждое чувство, каждая отчаянная унция его существа, каждая часть его разума захвачена, застигнута врасплох, поглощена целиком и полностью парнем рядом с ним. Присутствие Намджуна так тяжело ощущается, так сильно отдается в душе Джина, как буря эмоций. Все тело Джина брошено прямо в ураган, его голова кружится, в его груди гремит и будто разряд тока пронзает его конечности. Он закрывает глаза, стараясь не потерять себя, но уже слишком поздно. Намджун — штормовое море, каждая попытка Джина выплыть из него проваливается, когда новая волна, тяжелая, темно-синяя и бьющая, обрушивается на него и втягивает обратно. Приливы и отливы становятся толчками, и голова Джина погружается под воду, его легкие болят, когда он задерживает дыхание. Было бы так легко утонуть в этом; отпустить себя и поплавать в водах Намджуна, провести руками по его коже и почувствуй его присутствие рядом с собой, сжать его губы и сцеловывать дневные лучи, пока они оба не задохнутся. Это было бы так легко. Но это страшно — играть с морем. То, что вы отдали, море может не вернуть. Он хочет все отдать Намджуну, но риск потерять все это слишком велик для его сердца, колотящегося в груди; он погружается прямо с головой все глубже и глубже. Его легкие ощущаются так, будто они могут лопнуть от того, как сильно он борется с этими чувствами. Внезапно звук разрушает эти волны, словно рука, погружающаяся в воду и сжимающая Джина до побеления костяшек пальцев, выталкивающая его из шторма обратно на землю, хотя бы на мгновение; голос Намджуна, сладкий и тихий, чуть выше шепота. — Твое сердце... оно так быстро бьется, — слова Намджуна трепещут в ушах Джина. Джин поворачивается и видит, что Намджун смотрит на него прямо сейчас. Он пытается дышать, но этот взгляд лишает кислорода. — Оу… п-правда? Намджун кивает, его неподвижные глаза смотрят сквозь Джина, как будто он стеклянный, когда его рука медленно движется к середине груди Джина, и старший старается не реагировать, но это тяжело: когда кончики пальцев нежно касаются твоей кожи своим небесными теплом. — Прямо здесь. Почему оно так сильно бьется? — тихо спрашивает Намджун. Джин сглатывает, но не может начать говорить. Намджун наклоняет голову и смотрит на лицо старшего несколько долгих, сладких, мучительных мгновений. Джин пялится в потолок, делая вид, что не замечает. Но Намджун тоже это видит. — Ты великолепен, — шепчет Намджун, его голос легкий и воздушный, как будто слова вырастили блестящие белые крылья и пролетели к ушам Джина. Взгляд последнего, наконец, останавливается на Намджуне, и он чувствует красный цвет, растекающийся по его лицу, как пролитые чернила. Намджун мягко улыбается, его глаза мерцают, как будто они содержат в себе созвездия, ямочки появляются на щеках, когда зубы немного показываются из-за полных розовых губ. — Теперь еще быстрее. Ты нервничаешь, когда я называю тебя красивым? Джин поднимает руку, которая находится не под Намджуном, и прижимает тыльную сторону ладони ко рту, поворачивая голову, его щеки просто горят. Улыбка Намджуна никуда не девается, а пальцы сжимаются на футболке Джина. — Я так и думал. Ты такой красивый, когда покрываешься румянцем. В голове Джина все становится горячим и нечетким, и его глаза сжимаются, когда он отворачивается, прижимая руку, чтобы как можно лучше прикрыть щеки, его кожа будто в огне, шторм в груди разражается полную силу. Намджун приподнимается на ладонях, садясь, и теперь возвышается над Джином, хватая того за запястья и вытягивая их, кладя их на простыни. Теперь Джин не может спрятаться, и его внимание возвращается к требовательному, притягивающему взгляд Намджуну. Джин чувствует, что его язык немеет, и все его тело пульсирует от паники, но он все равно выдает невнятную фразу. — Что... что ты делаешь? — выдыхает Джин, его дыхание затруднено и отдает жаром, его глаза кричат, в них отражается мольба тому, кто, возможно, слушает, чтобы избавить его от жгучего покалывания, которое распространяется от его желудка по всему телу; он задается вопросом, что он, должно быть, что-то сделал в прошлой жизни, чтобы заслужить это. Намджун прикусывает нижнюю губу, и Джин чувствует, как что-то внутри него умирает. — Я просто внимательно смотрю на тебя; на твое милое лицо. Надеюсь, ты знаешь, как ты прекрасен. Джин закрывает глаза, его лицо искажается от смущения. — Ч-что ты пытаешься сделать, Намджун? — шепчет Джин, его щеки такие ярко-красные и горячие, что он, кажется, может светиться. Намджун смотрит на него с галактиками в глазах, разбрызгивая звездную пыль везде, где приземляется его взгляд. — Чего ты так боишься, Джин? — Ничего! — Твой пульс говорит об обратном. Намджун сжимает запястья Джина, почти чувствуя, как кровь играет под кожей. Джин откидывает голову в сторону, его глаза все еще закрыты, живот скручивает, как от магмы, пальцы сжимаются в кулаки с побелевшими костяшками. Намджун, кажется, издает вздох, маленький и нервный, прежде чем заговорить. — Извини, что заставляю тебя нервничать, хен. — Я-я никогда не говорил... — Я прошу тебя быть честным, Джин. Намджун внезапно наклоняется, его дыхание становится горячим и дрожащим, когда оно касается кожи Джина, и призрачно льется по его лицу. Намджун кусает губу, его руки слегка дрожат, пока веки не закрываются; мягкие ресницы трепещут, как крылья бабочки, прежде чем он прижимается губами к виску Джина, теплому и мягкому, и задерживается там, медленно поджимаясь к горячей коже. Глаза Джина распахиваются, дыхание перехватывает в горле, легкие будто получают дозу огня вместо воздуха. Его тело напрягается, когда Намджун поднимается, медленно, как капающий мед, до тех пор, пока не начинает едва нависать над Джином. Грудь Намджуна вздымается. — Скажи мне, чего ты хочешь. Ты можешь сказать мне прекратить, но я остановлюсь, только если пойму, что ты не хочешь этого, — шепчет Намджун, его слова едва слышны, но оказывают такое же влияние, как если бы они кричали что есть мочи. Все тело Джина становится настолько невесомым и легким изнутри, что он чувствует, что может уплыть, если Намджун отпустит, его мысли затуманиваются, завязываясь в узлы, язык немеет, и он частично не верит, что эти слова вырвались из Намджуна. Он поворачивает голову, чтобы посмотреть на него, и все остальное исчезает в белом шуме в его мозгу, и Намджун становится всем. Жар и искренность в глазах Намджуна, кажется, капают из них, и сердце Джина чувствует, что оно распустило крылья и пытается выскочить из груди через горло. Он сглатывает, прежде чем заговорить, потеряв контроль над собой, когда слова буквально вылетают из его уст. — Я хочу поцеловать тебя. Между ними повисает тишина, и когда слова наконец-то всплывают в воздухе, Джин чувствует, что впервые в своей жизни делает настоящий реальный вздох. Он густой, все вокруг жарко и напряженно, но он не собирается возвращать свои слова. Медленно, улыбка сглаживает рот Намджуна, ямочки как маленькие алмазы, вставленные в его щеки, мецают, когда он фыркает от неверия. Он двигается, его ноги касаются бедер Джина, а его теплые руки скользят, чтобы удержать голову старшего. Он снова смеется, смехом сладким и капающим от того, насколько он пропитан искренней и чистой радостью. — Ты не представляешь, как я мечтал услышать, что ты произнесешь эти слова, — выдыхает Намджун, его голос скрыт за улыбкой. С этим все обрывается. Джин тяжело вздыхает, его руки опускаются на затылок Намджуна, он приближает их лица, и их губы врезаются друг в друга. В тот момент, когда они соприкасаются, в голове Джина, наконец, ломаются волны, в которые он попал, его грудь наполняется самым сладко пахнущим воздухом, в который он когда-либо попадал, его больные легкие наконец-то оживают, поскольку все его тело утопает в электрических разрядах. Намджун — все еще море, но шторм прошел, и голова Джина намного выше уровня воды. Наконец, после многих лет грома и молний и борьбы с волнами, он плавает свободно, вода сплетается с ним, а не затягивает, солнце бьет по лицу, и он наконец может дышать. Его тело сталкивается с Намджуном, их руки сплетаются, Намджун, кажется таким легкими просто таким сладким и нежным, как клубника и сливки, и они не торопятся, их движения спокойны, как волны океана в безветренный день; все еще волны, но они больше не делают больно. Ничего не осталось, кроме них напротив друг друга, и время останавливается, но одновременно превращается в целую вечность, и чувство в груди Джина является самым безмятежным и ангельским ощущением, которое он когда-либо чувствовал, его сердце распухает от радости и обожания. Намджун улыбается губам Джина, и он просто не может с этим ничего поделать, отстраняясь, чтобы сладкий смешок слетел с его губ, и Джин впитывает его, звезды касаются его глаз, когда взгляд устремляется на Намджуна. Глаза младшего медленно открываются, насколько позволяет его улыбка, и любовь в его взгляде все еще нова, но определенно является тем, к чему Джин может привыкнуть. — Извини, что остановился, я просто не мог с этим справиться. Ты такой красивый, Джин. Я до сих пор не могу убедить себя, что это не сон, — выдыхает Намджун, его большой палец пробегает по щеке Джина, и старший не может остановить улыбку, когда она расцветает на его губах. — Кто бы говорил, — шепчет он в ответ. Намджун хихикает, и Джин наклоняется, прижимаясь поцелуем, нежным, как солнечные лучи, к его носу, а затем к каждому уголку его улыбающегося рта, сдвигаясь, пока они не меняются местами, и Джин оседает, теперь касаясь коленями бедер Намджуна, и он снова наклоняется, касаясь длинным теплым поцелуем его губ, и младший протягивает руку, соединяя их за головой Джина, притягивая ближе, пальцы рисуют круги на его шее. И впервые с тех пор, как они встретились, после тысяч ночей, проведенных под водой, после того, как он задержал дыхание на несколько лет, после миллионов застенчивых улыбок и обнадеживающих взглядов, после всех времен, что он прикрывал рукой лицо, горевшее от стыда, долго тонул, очень тяжело поверить, что это правда. Но Сокджин может; он, наконец, может дышать.