Его жена

Асаду нравится море в это время года — неприветливое, тревожное, практически сходящееся с нахмуренных небом. Но уже целый час он смотрит совсем в другую сторону — на красную калитку в низком бетонном заборе. И дожидается. Она выходит из калитки, постоянно оглядываясь, хотя даже Асаду известно, что ее муж сейчас в офисе. Снова в своем репертуаре — хирургически чистые оттенки бежевых брюк, пальто и замшевых ботинок. Белоснежный шарф из воздушной ткани. Волосок к волоску, ни единой складочки. Асад косится на свои стоптанные кроссовки, рывком задирает рукава свитера к локтям, чтобы не было видно растянутых манжетов. — Давайте отойдем подальше от дома, — вместо приветствия бросает она. Ее вечное спокойствие исчезло — губы дрожат, глаза мечутся. Успокаивается она только за холмом, откуда ее дом перестает быть виден. Теперь ее беспокоит лишь Асад — она напряженно смотрит вперед, избегая прямого взгляда на него. Но он намеренно молчит и просто идет рядом. Ему хочется, чтобы она расслабилась. Он чувствует, как сначала она лишь сильнее нервничает от его молчания. Затем принимает его правила игры и погружается в тишину, не опасаясь больше, что он ее нарушит. Расслабляется — ей не нужно каждую секунду быть готовой отвечать ему. Постепенно она все больше увлекается не великаном рядом с ней, а морем — темным, неспокойным. У горизонта сверкает полоска желтоватого света. Она все внимательнее смотрит на волны, начинает глубже дышать. Тревожная морщина на лбу разглаживается, и взгляд становится далеким. Асад чуть отстает назад, глядя, как она медленно бредет по берегу — ботинки вязнут в песке. Закуталась в рвущееся на ветру пальто. То и дело поправляет выбившуюся прядь волос. Глядя на белую ленту, которой схвачены ее волосы, Асад вспоминает ту маниакальность, с которой ее муж относится к собранным волосам. Повинуясь внезапному порыву, он в два больших шага нагоняет ее, зажимает в кулак белую ленту и сдергивает с волос. Она громко ахает, и на мгновение он видит ее глаза, полные ужаса. «Думает, оглушу ее и потащу в пещеру, как ее благоверный», — с глухой злобой думает Асад. Но после того, как ветер бросает ей в лицо ее же собственные волосы, до нее доходит, зачем он ее схватил. Асад берет ее руку, и кладет в раскрытую ладонь белую ленту. Несколько мгновений она смотрит на свой сжатый кулак, в котором бьется белоснежная ткань, а затем разжимает пальцы. Ленту уносит бриз, и она провожает ее взглядом, в котором сверкают слезы. *** — Муж сам по себе педант, чистюля. Я не думаю, что он их крадет или… избавляется от них… Думаю, он только… ну… проводит с ними время… — она с трудом подбирает слова, и Асад, желая помочь, отвечает кивком на каждое слово. — Палач у них — Ульрик. Бешеный пес, верный прислужник. Он странный. Вся эта их компания из колледжа странная, но Ульрик — это действительно что-то нечеловеческое… Асад снова кивает: в отделе они изучали и Ульрика. Он и правда показался Асаду опасным на уровне звериного чутья, ведь с виду он был просто бледным, некрасивым, сгорбленным нелюдимом. — Послушайте, Тельма, — он впервые произносит ее имя, и ему хочется повторить его еще раз: оно такое же приятное и красивое, как и она сама, — Тельма, дело в том, что между похищением и убийством проходит довольно много времени. На трупах — следы множественных издевательств, — при этих словах по ее лицу пробегает волна ужаса, — это значит, что у них есть убежище. Такое, где им никто не мешает, и где… — Асад задумывается, стоит ли это говорить, но решает «добить» ее, чтобы она не пошла на попятную, — где не будут слышны крики во время пыток. Она смахивает слезу, предательски выскользнувшую из уголка глаза: — Я уверена, что это у Ульрика. Он хвастался, когда покупал поместье, что рядом никого нет на много километров. И что там остался огромный подвал… Асад на несколько минут погружается в собственные мысли, забывая о женщине. Они знают поместье Ульрика, но дело в том, что работает он дома, и, в отличие от мужа Тельмы, не пропадает целыми днями в офисе. Наблюдение ничего не дало, и нужно обязательно проникнуть в дом, чтобы знать, добиваться ордера на обыск, или копать в другом направлении, ведь счет времени идет на минуты — каждая может стоить еще одной молодой жизни. И каждая эта жизнь будет закончена настоящим адом… — Из дома он не выходит, — словно читает его мысли она, — но выманить его можно. У него есть одна слабость. — Какая же? — Я.