В четыре ночи по Москве я похоронил своего друга

      — Я заплатил за это десять тысяч.       Кузьма говорит, размешивая в чашке с рисунком бэтмена сахар. На самом деле там нет никакого сахара и за этим движением Кузьма скрывает или неловкость, или заебанность, или «юлик, ты заебал, просто кончай со всей это припиздью малолетней пизды».       Юлий качает головой.       — Долларов?       — Евро.       — Где?       — Какая тебе нахер разница, Юлик?       Онешко сам не знает, какая ему нахер разница. От всяких шуток-прибауток в легких лечат незаконно в подпольных клиниках за огромные бабки только в самом начале. Когда это возможно.       Если Юлик приедет сейчас, то ему скажут только: «ну не знаю, чувак, вырежи себе легкие нахуй; не то чтобы это поможет тебе не сдохнуть, но хотя бы будет прикольно».       Нет, — догадывается Юлик, — прикольно не будет.       Будет отстойно.       — Ну, что там у тебя? Фиалки? Розы? Я из-за тебя, Юлик, блять, мог розами блевать, прикинь? Я бы сдох от боли. Я бы сдох, блять, от боли.       Юлик молчит и слабо качает головой.       Кузьма просто на него дрочил по вторникам, и он не знал, во что это может вылиться. Он оказался умнее, чем думал Юлик, и куда-то свалил на три месяца.       Потом он признался, что Юлик настолько красивый, что у него там оранжерея могла расцвести.       Но Кузьма не дурак, поэтому больше у него там не расцветет ничего. Даже если он будет опять дрочить на Юлика. Хотя он не будет. После того, как объект твоего обожания понапихает в тебя кучу всякой режущей глотку и дыхательные пути хуеты, не то что любить — жить не захочется.       Кузьма решил, что найдет себе хобби повеселее.       Более он не любил никого.       Даже Катю.       Даже свою кошку.       Даже себя.       — Лилии? — продолжает дальше Никита. — Это значит невинность. Я, когда лежал там, столько об этих цветах узнал, ты представить себе не можешь. Ебать, да я тебе могу рассказать зна...       — Никит, у меня там черви.       Даже Кузьма затыкается. Даже после этой больницы, где люди орали, плакали, блевали цветами, умирали, он затыкается.       Он просто смотрит ему в глаза. Этому красивому-красивому Юлику. Красивый до ужаса, смазливый и милый Юлик доверху напичкан окровавленными живучими червями и опарышами.       — Пиздец.       Никита улыбается. Нервно и отчаянно.       Он ненавидел Юлия за то, что ему пришлось пережить из-за него, но сейчас он не ощущает ничего, кроме резкого приступа паники.       — Ладно.       Никита выдыхает.       И он продолжает:       — Просто заставь её полюбить тебя. У тебя это получится. Я знаю.       — Никит, это Юра.       Кузьма затыкается.       — В смысле.       Это не выходит вопросом. Он просто говорит это «в смысле» и зависает на Юлие взглядом.       Юлий сам не знает, что «в смысле», почему, как и нахуй. Он знал одно — ждать от Юры любви это ещё хуже, чем согласиться легкие себе вырезать. Потому что это ещё медленнее, ещё болезненнее, ещё бесполезнее.       — Слушай, Юлик, ну.... хуй знает.       И он говорит:       — В Юре же ни красоты, ни харизмы, ни человечности. Он бессмыслен, как...       «распечатка пейзажа»       Так пела макулатура.       Юлик улыбается.       — Во мне было больше смысла?       Когда Юлик закашливается после этих слов, Никита напрягается.       Юлик прячет окровавленную ладонь за столом. И Никита и вправду не хочет на это смотреть. Он лишь нервно улыбается, и не находит никаких слов, кроме:       — Найди себе развлечение попроще.       Не находит в себе других слов, кроме тех, которые ему сказал когда-то Юлик.       Юлий понимающе улыбается и стряхивает ладонь.       На пол падают черви.       Последующие дни Юлий не выходит из дома и гуглит стрёмные истории про это ханахаки. Он читает про смерти, и находит лишь два случая, схожих с его.       Одна девчонка блевала битым стеклом. Ну, как блевала. Один раз. Она умерла от внутреннего кровотечения.       И был ещё один пацан. Он был сатанистом и ходил на выборы. Его мать была обыкновенной шлюхой, а отец сварщиком, пока не ослеп.       Та девчонка влюбилась в педофила, который похитил её и истязал два дня. Она влюбилась в него и в день его осуждения заблевала этим дерьмом весь туалет. Кусками стекла, кожи и чернеющей крови.       Потом она умерла.       А тот парень влюбился в собственную сестру, выплёвывая мух и жуков.       Юлик не ходил на выборы и не влюблялся в педофилов.       Юлик влюбился в Юру.       Юра чуть лучше педофила, но не намного лучше инцеста.       Кажется, если бы он сходил на исповедь к батюшке, то он бы сказал что-то вроде: «ну вот у тебя было два стула а ты выбрал влюбиться в долбаеба ну вот мучайся теперь».       Кстати, он и вправду идет в церковь.       И в кабинке он беседует с Господом Богом, параллельно кашляя в ладонь.       Он хочет вытереть её о красный бархат, и Господь ему говорит:       — Я всё вижу.       Юлик пожимает плечами и всё равно вытирает ладонь. Будто бы ему было что терять.       — Итак, — говорит он, — я согрешил.       Господь Бог молчит. И Юлий тоже. Он пытается подобрать слова, но в итоге выдает:       — Я влюбился в человека, который что-то между педофилом и инцестом. В лучшую сторону от педофила, разумеется. Вот. И я блюю червями.       — И в чем проблема?       — Не знаю, я просто поныть хочу.       — Ну, хуле сделать-то, ты сам его выбрал, кто тебе виноват.       — Как батюшка вы так себе.       — Как цветы твои черви тоже так себе.       Юлий хмурится.       Какой-то отстойный у него батюшка. И Господь тоже, наверное, не очень, ну а хуле-то сделаешь? Будто у него был выбор.       Он так и не понял, простили ли его, и было ли вообще за что его прощать, но он ушел, снова закашлявшись в ладонь, ощутив, как по носоглотке проскользнула мерзкая слизкая тварь, которая оказалась на его ладони шевелящейся тонкой нитью и двумя мелкими белыми опарышами.       Юлий поморщился.       Ещё два дня он проводит у врача.       Ему говорят что-то вроде того, что тут не больше недели или двух.       Юлий улыбается все время, пока эта девушка с белыми, собранными в хвост волосами что-то ему рассказывает.       В один момент он не слышит ничего и проматывает в своей голове одну и ту же мысль: «какого хуя».       Он уходит, оставляя на кушетке свой кошелек, потому что больше он ему не понадобится. Никогда.       Он ещё долго шатается по ночному Питеру. Потом он садится на скамейку, закрывает лицо руками и плачет. Плачет долго, до тех пор, пока не закашливается в новом приступе. На этот раз его легкие раздирает адская боль, и он выплевывает небольшой кусочек перевязанных всех в крови и слюне червей.       Он смотрит на это без единого отвращения, а после тыкает пальцем, из-за чего комок расщепляется, и черви ползут по ладони.       Они живые.       Они живут в нем.       Они забирают его жизнь.       Он вытирает ладонь о скамью и сглатывает вязкую слюну вперемешку с кровью и одним червем, который проскальзывает по его глотке, и он ощущает какое-то мерзкое послевкусие, но не тошноту.       Он долго пытается проанализировать свои чувства к Юре, в надежде, что придет к мысли о том, что ему просто скучно.       Но нет. Он был влюблен в Юру. Он даже помнил, как это было.       Юра по пьяни его засосал, а Юлику это понравилось. И он захотел ещё. Но Юра брезгливо отшатнулся от него и сказал:       — Ты что, пидор что ли?       Вот тогда Юлик в него и влюбился.       ну, что ж...       какая любовь, такие и цветы.       Вместо домашних животных он заводит себе оранжерею ебучих червей, а потом отмывает свое постельное белье от крови, потому что за ночь он кашляет минимум десять раз.       Лучше бы он блевал розами. Они бы разодрали ему глотку к хуям, но Юлий бы преподнес Юре прекрасный букет из окровавленных роз.       Который Юра бы выкинул на помойку.       В итоге Юлий не выдерживает и тащится к Юре.       Они не снимали больше двух недель, потому что Юлику было не до ебучих видео. Какая разница, сколько они не снимали, если через полторы недели Юлик не сможет выложить уже ничего.       Напоследок он бы захотел записать влог о том, как блюет червями, и поставить видео на таймер — через день после того, как его похоронят.       На часах пол четвертого ночи, и он заваливается к Юре.       Хованский злой, сонный, он трет глаза. Он бешеный — сейчас Юлик это понимает. И Юра говорит:       — Ты совсем ебнулся?       Юлик лишь улыбается, будто говоря, да, Юрочка, я ебнулся.       И он заходит в его квартиру, в которой очень сухо и тепло. В которой уютно. Воспоминания о совместных видео начинают нарывать в его легких, и это оказывается больнее прошлого приступа кашля. Намного больнее.       Он оглядывает квартиру и все вспоминает.       И от боли ему хочется рыдать.       Но нет, ему нечем было плакать.       Он уже всё выплакал.       Юра долго бубнит, хмуро на него смотрит, но готов выслушать.       И Юлий рассказывает.       Рассказывает о том пацане, который блевал мухами.       О той девчонке, которая блевала стеклом.       И ещё вот об этом парне, который блевал червями.       На последнем рассказе Юра морщится и говорит:       — Ну и мерзость.       Юлий улыбается. Он кашляет в ладонь, но на этот раз на губах остается только кровь, и он стирает её тыльной стороной ладони.       — Черви это и вправду мерзко, — Юлий лыбится окровавленными зубами. Юру это даже не отпугивает. Он лишь приподнимает брови.       Юра спрашивает:       — Ну и чем ты там блюешь? Незабудками какими-нибудь?       — Червями.       И Юра не удивляется. Он правда не удивляется. Только глубокомысленно кивает, хотя на самом деле ему всё равно.       Ему всё равно, когда он спрашивает:       — Ты, типа, умираешь?       — Да, — он кивает. — Я умираю из-за тебя, Юр.       Хованский непонимающе хмурится. Он, кажется, несколько секунд ничего не понимает, и хочет списать все на шутку юмора, но после лишь расслабленно опускает плечи и выдыхает.       Он говорит:       — Прикольно. Ну, мы ведь оба понимаем, что это не мои проблемы. Обидно, конечно. Столько просмотров уйдут мимо.       Вообще, конечно, в современном мире, где ханахаки сжирает больше людей, чем рак, уже никто этому не удивляется. Тебя уже никто даже не жалеет.       Вот какую антиутопию они заслужили. Вот чего они достойны. Мира, где людей убивают сраные цветы.       и черви.       — Мне нечего терять, поэтому я спрошу... в принципе, я и пришел только за этим.       Юлий звучит так, как будто что-то очень старое и очень хреновое скрипит. И Юра опять морщится.       Он не чувствует себя виноватым, но, смотря на настолько жалкого Юлика, ему становится мерзко.       — Ты меня не полюбишь?       — Не полюблю.       — Даже если я очень попрошу?       — Да хоть отсоси.       — Могу и отсосать.       — Только не сейчас, когда из твоей глотки выползают черви.       Юлик пожимает плечами.       Еще около часа они смотрят какой-то странный артхаусный фильмец. Это что-то вроде автобиографии какого-то известного режиссера, и Юлий пытается узреть там крутой и великий смысл, который укажет ему верный путь.       Но он ничего не понимает, и лишь тяжело выдыхает.       Ну...       хуле сделаешь-то.       Он сам виноват. Нехуй было лезть туда, куда не звали.       Нехуй было лезть в Юру.       Ещё час они снимают реакцию. Юлий постоянно кашляет, а Юра брезгливо морщится и чуть отодвигается от него. Это будет самое прекрасное видео на юутбе. Видео, где Юлий умирает, а Юре мерзко от этого. Видео, в котором несчастный взгляд Юлика вспорет вам кишки, но вам не будет больно — потому что ему больнее.       Видео с глубочайшем смыслом:       твоя любовь — черви, и она тебя убьет.       Вот о чем будет это видео.       Юлий знает, что дальше они не встретятся — никогда. Он знает это, и его тошнит этим осознаем. Он ощущает ползущую тварь у себя поперек горла и впервые сглатывает её с последующим рвотным позывом.       В его кишечнике копошатся черви.       Юра спрашивает абсолютно безразличным тоном, просто для того, чтобы было, потому что на самом деле ему совершенно все равно:       — Ну и куда ты сейчас?       Юлий натягивает на себя парку, и его руки дрожат. Словно все мучения Иисуса понапихали в него по самую глотку, и это они сейчас копошатся в нём. Они.       — Домой. В Ульяновск. Надо бы... перед смертью.       И он говорит:       — Ты придешь на мои похороны?       Это типа приглашения на вечеринку.       Только на очень отстойную вечеринку, где все будут ныть, реветь и пялиться на лицо Юлика в гробу, из рта которого будут выползать черви, пожирающие его плоть.       От такой картины Юра морщится.       Он говорит:       — Нет.       Юлий опускает плечи. Он хотел бы, чтобы Юра посмотрел на него перед тем, как крышку гроба захлопнут. Чтобы он посмотрел на его лицо с впалыми щеками, закатившимися глазами и червями, лезущими изо всех дыр, и даже глазниц. Он хотел, чтобы Юра видел, к чему он его привел.       Это то, чего он хотел.       Это то, к чему они пришли.       И Юра говорит:       — Я похоронил тебя в четыре ночи.       Юлию помнится, что в это время он признался ему в любви и в своей смерти. Юлий вспоминает это, и ему становится не по себе.       Юра выплевывает едкое:       — Пидор.       И захлопывает дверь.       Юлий стоит один в сером холодном подъезде, оплеванном и в шелухе от семечек.       Он отхаркивает в ладонь черной густой кровью и двумя червями. Он вытирает руку о стену двери Юры.       Вот тебе напоминание обо мне.       Это пятно, которое въестся, эти размазанные черви и кровь — вот тебе мое последнее слово.       Юлий никогда его больше не увидит, и Юра этому рад.       В понедельник утром Юра блюет кровью и шипастыми цветоножками роз в свой умывальник, разрывая гортань к хуям.       Он ухмыляется в зеркало, стирая ладонью кровь.       В почтовом ящике лежит приглашение на похороны.       Юлик влюбился в что-то по уровню ниже педофилии, но хуже инцеста.       Юра влюбился в трупа.       Он смывает шипастые цветоножки в унитаз.