Фантомная боль

В зеркалах заключается бесконечность. А в бесконечности заключается гораздо больше, чем вы думаете. Для начала, там заключается всё. Включая голод. Потому что там миллион миллиардов отражений, но всего лишь одна душа. Зеркала дают очень много, но и забирают немало. Терри Пратчетт, «Ведьмы за границей»

Её больше не было. Сама мысль об этом жгла нестерпимей, чем любая пытка докрасна раскалённым железом, несла с собой больше яда, чем клыки василиска, заставляла искать спасения в самых тяжёлых зельях, вплоть до беспамятства, до безумия, до милосердного, избавительного забытья… Он собрал в комок всю силу воли, скорчившись на полу, зажмурившись и до крови сжав зубами костяшки пальцев, чтобы не дать воли ни единой слезе, ни единому стону — но тщетно, ибо это было выше него. Тоненькое, нечеловеческое и какое-то совершенно не мужское хныканье судорожно прорывалось сквозь пальцы, словно в углу пустынного подземелья умирал придушенный щенок. В те минуты — а позже ещё долгие, долгие часы ноющей боли, — он был готов на всё, лишь бы только вернуть её. Лишь бы как угодно всё исправить, лишь бы не совершать того, что уже свершилось… Ум его — феноменальный, деятельный ум отличника и блестящего лицедея, — бешено перебирал все возможные варианты, не гнушаясь самыми тёмными, самыми отвратительно тёмными заклинаниями. Времяворот, привидения, сквозные зеркала, мифический Воскрешающий Камень? Сколько их было, мучительно обманчивых, призрачных обходных путей, но он прекрасно знал — ах, какое горькое, горькое знание!.. — что ни один из них уже никогда не сможет вернуть её. Он, когда-то лучший ученик, а теперь и учитель, в свои двадцать один маг высокого уровня, Пожиратель Смерти внутреннего круга, был бессилен перед непоправимостью случившегося. Он знал все противоядия и все контрзаклинания, но не существовало на свете противоядия от смерти, и не было щита от двух коротких слов «Авада Кедавра». Кроме любви. Где же был он со своей любовью, когда глаза Лили Эванс в первый — и последний — раз смотрели в глаза Тёмного Лорда? Когда оглушительно погасла мгновенная зелёная вспышка, разделившая время на Мир-с-Ней и Мир-без-Неё, навсегда оставив его в последнем? Где был он со своей неуклюжей, неизбывной любовью? А он был уже в надёжном укрытии на случай провала, под безупречным алиби, в стенах Хогвартса, под крылом всепрощающего, мудрого Альбуса Дамблдора. Он ведь всегда успевал оказаться в нужном месте в нужный момент… Он, виновный в её смерти, он, рассказавший Лорду о пророчестве, бежал от содеянного, бежал, как провинившийся мальчишка бежит к родителям, потому что они взрослые, они могут всё исправить… И мог только слепо надеяться на то, что Тёмный Лорд не тронет её, ведь она была ему не нужна, ему был нужен мальчишка… Откуда же ему, ублюдку и эгоисту, было подумать о таких вещах, как самоотверженность матери, готовой скорее умереть самой, чем дать ребёнка в обиду? И даже положившись на обещания Дамблдора, он знал, что она умрёт, просто искал бездарные оправдания своему чудовищному бездействию. Вся история его любви к Лили Эванс была историей сплошного поиска оправданий его бездействию. И её смерть, самая смерть её где-то глубоко в его душе лишь с облегчением поставила самодовольную точку — как последнее, неоспоримое оправдание тому, что теперь он уже точно ничего не может сделать. Разве такая любовь могла спасти её? Если даже Поттер, подлинный гриффиндорец, что погиб за жену и ребёнка, не смог её уберечь?.. Какой же отвратительный, жалкий, безнадёжный трус!.. Северус Снейп склонил голову ещё ниже и сжал зубы так, что посиневшие, холодные пальцы онемели от боли. Прошло всего каких-то десять минут. Впереди были ещё долгие, долгие годы, за которые он поймёт, что эта, пока ещё едва нанесённая рана, никогда не затянется до конца. С самого начала его болезненная привязанность к Лили Эванс была сродни той, что один французский горбун испытывал к чернокудрой цыганке — столь же нелепой, заведомо безнадёжной и обречённой на платонизм. С первых лет в Хогвартсе Снейп потерял всякую надежду когда-либо завоевать симпатию своенравной рыжеволосой волшебницы, ведь в соперники ему достался сам Джеймс Поттер. Что Снейп мог поставить против его внешности, популярности, уверенности в себе, успеха у девушек и на квиддичном поле? Свой незаурядный ум? Да, но пожалуй, и всё. А для девушек в их возрасте это сродни золота для дикарей — вещь, может, и приятная, но большой ценности не представляет. До четвёртого курса у них всё ещё было так хорошо… В Хогвартс они ездили вместе, в одном купе. К началу учебного года она всегда заплетала из своей непослушной гривы два пышных рыжих хвоста с белыми бантами, и это так ей шло, что пару раз он едва удерживался от того, чтобы не поцеловать её при встрече на перроне, хотя бы в щёку, но это было бы слишком дерзко, святотатственно дерзко… и он никогда так и не сделал этого. Иногда ему везло, и в карету до Хогвартса они тоже садились вместе, тогда он мог подать ей руку, помогая спуститься — не больше. В школе она могла присоединиться к нему на Зельях, несмотря на шепоток и смешки других гриффиндорцев, и тогда он целый урок исподтишка любовался крохотными солнечными бликами на её полураскрытых губах. Иной раз она вбегала в библиотеку и грохала перед ним на стол огромную пыльную книгу, начиная что-то оживлённо доказывать, а он слушал её вполуха и слабо улыбался, ведь он всё это и так знал, а её раскрасневшиеся щёки и прерывистая речь так ему нравились… Гуляя во дворе, она могла оторваться от стайки подружек, едва завидев его, и просидеть с ним на горячих камнях всю большую перемену, болтая ногами и смеясь над его невесёлыми, но добродушными шутками. Он так любил смотреть на неё, хотя это было всё равно, что смотреть на солнце — Лили излучала такое же звонкое, рыжее тепло, так же болезненно слепила взгляд, оставляя долго не проходящие следы на сетчатке, и была от него так же беспощадно далека. С тех пор, как он безвозвратно потерял её, бросив всего одно неосторожное слово, прошло восемь лет. Как же просто сказать — и как невыносимо тяжело пережить, каждый день терзаясь одними и теми же угрызениями совести, несказанными словами, несбывшимися снами… Если бы Всевышний только знал, сколько страданий способно принести человеку его собственное сердце, он бы пересмотрел свои взгляды на устройство ада. Но самым тяжёлым в этих изматывающих годах одиночества было осознание того, что она — там, без него — счастлива. Она беспечно болтает с однокурсницами, едет летом к морю, шепчет Поттеру слова любви, и в их смятую постель утром светит солнце, играя на её рыжих локонах. Потом она в нежно-золотой мантии и с белыми лилиями в волосах фотографируется рядом с молодым мужем, вступает в Орден Феникса, беременеет, и в её зелёных глазах светится тихое счастье материнства… Да, может, порой она вспоминала старого друга детства, может, она и скучала по каким-нибудь мгновениям с ним, паре-тройке общих шуток. Может, ей иногда было немного жаль, что всё вышло именно так, но и только. А он в это время учился, как после катастрофы, заново жить без неё. Заново ходить, заново дышать. На старших курсах только чудо спасло его худое, чахлое тело от передозировки снотворными зельями… Он просыпался посреди ночи, и на его губах ещё таяло тепло её губ, в ушах ещё звучал её шёпот, пальцы ещё сжимались, ища её волосы — и он кусал их, чтобы не заскулить от боли, чтобы никто из соседей по спальне не услышал, как ему непереносимо тяжело существовать, зная, что какая-то гриффиндорка счастлива без него. Если бы хоть кто-нибудь знал, сколько раз после этого Северус всерьёз думал о самоубийстве, он бы ужаснулся. Замкнутый, угрюмый подросток в глухой чёрной мантии, взгляд которого могла вынести дольше нескольких секунд лишь медуза Горгона, ни у кого из студентов с других факультетов не вызывал желания познакомиться поближе. К тому же все знали, что он общается с компанией Люциуса Малфоя, а к ней в то время относились крайне подозрительно. Но так как до выпуска они ещё ничего всерьёз не предпринимали, занятые лишь тем, чтобы поддерживать связь друг с другом, к середине старших курсов Снейп оказался переживающим самый тяжёлый для себя переломный период в полном одиночестве. Бессонница, тоска и похмелье от зелий порой доводили его до порога помешательства — и на этот случай у него оставались только книги. В то время единственные, всё понимающие и верные его товарищи. Благодаря им бессонную ночь можно было с пользой потратить на отработку заклинания, которого не было в школьном учебнике, или на упражнения, помогающие овладеть Окклюменцией. А самое главное — они помогали отвлечься от мыслей о Лили. Увы, это требовалось всё так же часто и, вопреки его ожиданиям, вовсе не оставило его. Спустя месяцы занятий он с неким сдержанным удовольствием почувствовал, как подчиняется ему упругий поток магии, непрестанно существующий вокруг любого волшебника, как поле магнита. Так ощущает свои успехи гимнаст, которому со временем всё легче и легче даются сложные трюки. Вот только, добиваясь этой упорядоченности и гибкости сознания, как раз о физической форме Снейп думал меньше всего. В ряды Пожирателей Смерти вступал черноволосый подросток такой худобы, что только просторная мантия скрывала его нездоровую плоскую грудь, узкие бёдра и длинные, бледные ноги и руки, сплошь покрытые узором голубоватых вен. Тёмный Лорд, бросив на него первый взгляд, снисходительно скривил бескровные губы. Конечно, ведь Том Риддл был так смертоносно красив, что уже одной этой красотой можно было убивать, а он… А впрочем, какое ему до этого дело? Кого он собрался… очаровывать? — ха-ха!.. Чёрта с два, единственная девушка, внимания которой он хотел бы удостоиться, уже давно была помолвлена и вполне счастлива с другим. Теперь он был свободен от всех обязательств, кроме клятвы верности своему Хозяину, впереди ждали несколько лет полной безнаказанности, за которые можно было наконец дать волю всей чёрной злобе, что он держал на цепи все эти годы, а женщины их круга, кроме Беллатрис, что считала себя невестой лишь Тёмного Лорда, отказывали очень редко… Но несмотря на всё это, после каждой пьяной ночи первая мысль, с которой он просыпался ещё до того, как открывал глаза, была о Лили. Сердце болезненно сжималось, и весь предстоящий день сразу же наливался тёмным ядом, потому что он знал, что в этом дне не будет её. Ещё до того, как он открывал глаза. Свою новую работу он возненавидел с первого же дня. Понятно, что она была для него спасительным и следовательно, отвратительно горьким зельем, но факт оставался фактом — должность преподавателя была бы последней, которую он выбрал бы по собственной воле. Мало того, что она давала отличную возможность почти ежедневно общаться с людьми, чей интеллектуальный уровень был значительно ниже его собственного, так она ещё и после четырёх лет свободы вновь вернула его в тот самый замок, где каждый коридор, каждый камень во дворе напоминал ему о Лили… Первое время он вздрагивал, завидев в Большом Зале какую-нибудь девушку в форме Хогвартса с рыжими волосами до середины спины. Он думал, что привыкнет. Он редко ошибался. Но это был именно тот случай. После того, как её не стало, Снейп несколько недель просто не мог прийти в себя. Иногда пытался — но не мог. Слёз не было. Порой ему казалось, что лучше бы он хоть раз позволил себе эту роскошь, это было бы нормальной, человеческой защитной реакцией, попыткой избыть зажатое под горлом горе… Он вспоминал её улыбку, маленькие лисьи клыки, обнажавшиеся на пухлых красных губах, и внутри, за рёбрами, всё ныло от тоски. Он зажмуривался и почти чувствовал её запах, щекочущий ноздри, запах её волос, рыжих, как ворох осенних листьев, казалось, только протяни руку… Он мог ударить кулаком в стену, мог, запустив пальцы в волосы, с силой сжать их, мог часами сидеть, закрыв лицо ладонями — слёз не было. Только костяшки обеих рук носили несчётные светло-розовые следы, и их приходилось скрывать рукавами мантии, оставляя на виду лишь кончики пальцев. Замещать его было некому, и всё это время он должен был выходить на уроки — делая вид, что всё, как всегда. Что он не знает о своих покрасневших глазах и давно нечёсаных волосах, что не слышит перешёптывания студенток за своей спиной… Ему было на них наплевать. Он потерял единственного человека, чьё мнение о нём было для него действительно важно. Самым — не страшным уже, нет, — самым горьким, как зелье на полыни, было то, что выносил эту пытку он по-прежнему один. Никто в замке, кроме Дамблдора, не знал о его постыдной, мертворождённой любви. И если девушка может поплакаться подружке за чашкой чая, что мальчик из параллельного курса на неё не смотрит, а парня может сочувственно похлопать по плечу его лучший друг, то у Северуса Снейпа не было ни единой живой души, что могла бы заполнить хоть сотую часть той огромной, как мир, невосполнимой потери, с которой ему предстояло мириться всю оставшуюся жизнь. В том году на его седьмом курсе оказалась девушка, чей взгляд он чувствовал на себе почти беспрерывно, стоило им оказаться вместе в Большом Зале, на уроке или же просто столкнуться в коридоре. Это был взгляд, который Снейп сразу же отличил от сотен других, потому что он выражал то, что ему так редко приходилось видеть в свой адрес — сострадание. Не презрение, не снисхождение, не жалость. Искреннее сострадание, какое не всегда встретишь даже от самых близких людей. И в какой-то момент Снейп осознал — эта девушка, может, и не знает всего, но она одна из очень немногих видит, как ему тяжело. Старательная выпускница Хаффлпаффа, она заканчивала школу с отличием, и на своих практических уроках он её почти не слышал — со всеми заданиями она привыкла справляться сама, никого не прося о помощи. Впрочем, на лекциях у него тоже не было повода придраться к ней, ответы её всегда были дельными и сухими, словно она писала параграф для учебника. Но из класса она всегда выходила последней — или предпоследней, — и всякий раз, уходя в свой кабинет, он затылком чувствовал её полный сострадания взгляд. Её звали Самара. И иногда она носила два светло-каштановых хвоста, перевязанных наивными белыми бантами. Он проснулся перед рассветом от неожиданного осознания, что всё, что он только что пережил, ему только снится. Он ненавидел эти утренние пробуждения, ненавидел за то, что они отбирали у него именно те единственные минуты, что он мог провести с ней так, как раньше… На этот раз сон был настолько правдоподобным, что первую минуту Снейп не открывал глаз, всем своим существом желая удержать его, самому вернуться туда или заставить сон стать частью этой, чужой и враждебной ему реальности, где без неё было пусто и холодно, как в операционной. Но реальность всегда оказывалась сильнее, и на этот раз она опять хлынула изо всех пробоин, заливая его, хохоча и умывая ледяной водой… Сон распался, как рисунок из песка на ветру. Лили не стало. Снейп вспомнил, что она умерла. А этой ночью они снова сидели на нагретых солнцем камнях возле больших хогвартских ступеней, он держал её за руку, и между ними не было никакой неловкости, точно так, как в то их самое лучшее, недолгое золотое время. Сны были тем местом, где не существовало ни Джеймса Поттера, ни проклятой неуверенности самого Снейпа. О чём же они говорили?.. А так ли уж это важно… Она смеялась, болтала ногами в белых школьных гетрах, и под серой юбкой играли её худенькие голые коленки. Она прижималась к нему, положив голову ему на плечо, тёплый запах её волос щекотал обоняние, и всё внутри него ликовало от этой доверчивой близости. Она даже называла его «Север-рус…», с этим её чуть протяжным мурлыканьем, совсем как раньше, и эта деталь почему-то особенно волновала его. Самое главное — здесь, во сне, его совершенно не заботило то, как он выглядит. Он нравился ей, он чувствовал это, и значит, об этом не стоило даже думать… Она мурлыкала, томно глядя ему в глаза: «Север-рус, ты мне нравишься…» Он улыбался и даже не говорил ничего в ответ, так сладостно было просто любоваться ей: два рыжих хвоста, медные ресницы и россыпь аккуратных веснушек на вздёрнутом носике… Он целовал её полные, податливые губы, и все его чувства были полны ей — здесь, сейчас, до тех пор, пока не существовало Джеймса Поттера, Тёмного Лорда, Чёрной Метки на его руке и кольца на её безымянном пальце… Вот только в самый момент поцелуя недремлющая, разумная часть Снейпа презрительно отмахивалась и фыркала: «Просыпайся. Ты же знаешь, что это не может быть правдой». И он нехотя, но неизбежно подчинялся, потому что действительно знал — не может. Уже — никогда… Снейп лежал, уткнувшись лицом в подушку, а за окном медленно-медленно светлело воскресное утро. И словно больной в преддверии приступа, он чувствовал, как с новой, неизведанной ещё силой на него накатывает тоска по Лили Эванс. Он почти физически вдруг ощутил её отсутствие, как инвалид с отнятой рукой, пытающийся взять что-нибудь с полки. И как отнятая рука, Лили тоже причиняла боль. Фантомную боль. Вмиг ему опротивело всё — эта постель, это хмурое утро, комната, которую он увидит, как только откроет глаза, студенты, ждущие его на занятиях, метка на левом предплечье, сделавшая его проклятым на всю жизнь… Всё, чего он хотел — оказаться сейчас рядом с Лили Эванс, хотя бы на минуту, ещё хотя бы раз увидеть её лицо и знать, что она не держит на него зла, ещё один только раз… пожалуйста… Снейп издал короткий, сдавленный стон. Он прекрасно знал, что не заслуживает этого. Отбросив одеяло и раздражённо, небрежно одевшись, он быстро вышел из кабинета, на ходу заклинанием заперев дверь. Из класса, из подземелья, куда-нибудь, куда угодно, Мерлин, лишь бы только ничего не напоминало о ней… Увы, всюду, куда бы он ни пошёл, даже среди арктической пустыни он будет помнить. Последней вещью, от которой нужно будет избавиться, чтобы навсегда забыть её, было его собственное сердце. Замок спал, и в своём бесцельном одиноком подъёме по лестнице он встретил лишь миссис Норрис, растянувшуюся у подножия одной из статуй и лениво умывающую мордочку. Он не заметил, как оказался на самом верху, лишь тело с упрёком отозвалось на неожиданную нагрузку острой болью в груди. Снейп остановился у высокого узкого окна, чтобы отдышаться. Отсюда открывался упоительный вид на рассвет над вершинами Запретного Леса, но вряд ли что-либо могло сейчас интересовать его меньше. Мысль о Лили была, словно раковая опухоль: не могла исчезнуть сама по себе и лишь порождала новые и новые мысли, которые отравляли его. И от неё так же не было лекарства. Увидеть её, стучало в висках с каждым ударом пульса, всё ещё не успокоившегося после подъёма. Увидеть, пожалуйста… Он снова едва слышно всхлипнул, на сухую, как и прежде. Стоять на месте было невыносимо. Пользуясь тем, что никто его не видит, он стал мерить шагами коридор — резко, злобно, от одной стены до другой, как хищник в клетке. Как же хочется всего один раз, ещё всего один раз увидеть её!.. Не может быть, что он больше никогда не увидит её глаз, не может быть, что эта белая кожа, розовые ногти и огненно-рыжие локоны теперь были навсегда сокрыты в шести футах под землёй, и никто, и он тоже, никогда больше не сможет прикоснуться к ним… От этой мысли ему хотелось выть и царапать ногтями холодную кладку из песчаника, словно это могло приблизить его к любимой. Он даже прижался к стене лбом и приложил к ней узкую белую ладонь, проведя самыми кончиками пальцев по неровному, шершавому камню. Как же ему хотелось прикоснуться к ней, отчаянно, болезненно, горько… Лили, помимо воли едва слышно прошептали губы. И тут, словно один лишь звук её имени растопил вековое молчание камня, кирпичи под его пальцами начали стремительно таять, обнажая лакированный дуб. В считанные секунды буквально из стены перед ним выступила дверь. Прекрасно, вот и первые проявления безумия, почти не удивившись, подумал Снейп. И в следующий же миг понял, где оказался. Комната-до-Востребования. Ощущение было таким, словно он несколькими глотками выпил бокал хорошего алкоголя — та же волна обжигающего тепла вниз по груди до самого солнечного сплетения. Он только что попросил у Комнаты увидеть Лили. Но что она может сделать? Неужели…? Единственным способом убедиться в глупости этой безумной мысли было войти и самому всё увидеть. Снейп взялся за бронзовое кольцо, и новая жгучая волна жаром бросилась в лицо. Сердце вновь забилось, как сумасшедшее, как и всякий раз, когда Лили была рядом… Успокойся же, как и тогда, шёпотом приказал он. И толкнул дверь. Она открылась со скрипом, и Снейп, оказавшись внутри, тут же поспешно её закрыл. Он уже видел её такой когда-то — какой она представала, если нужно было что-нибудь спрятать. Несколько стеллажей, заставленных самой разнообразной мыслимой и немыслимой дребеденью: книги, пустые и полупустые склянки, разбитые часы, пучки перьев, весы, чьё-то чучело, несколько серебряных безделушек, картина, повёрнутая рамой к стене… Снейп в отчаянии окинул Комнату взглядом. Что он мог здесь найти? Он бесцельно двинулся вдоль полок, перебирая пальцами корешки запылённых книг. У него не было ни малейшего представления о том, что именно могло помочь ему увидеть Лили. Да и могло ли?.. Он дошёл до противоположного конца Комнаты, где, как и раньше, были словно нарисованы непрозрачные окна, пропускавшие лишь глухой неестественный свет. Он должен был найти в тёмной комнате чёрную кошку, которой, к тому же, в ней наверняка не было. Он хотел увидеть Лили? Возможно, он найдёт её фотографию. Стоит ли это того, чтобы провести здесь полдня, роясь в старых, никому не нужных вещах?.. Он невесело усмехнулся и направился к выходу. И ведь на какую-то безумную минуту он действительно надеялся найти здесь что-то… её?.. Снейп взялся за ручку, полный горького, мутного разочарования. Он понимал, что надежда была безрассудной, глупой и абсолютно ни на чём не основанной. Нет, нет, нет на свете средства, способного вернуть мёртвого к жизни. Он ведь сильный, опытный волшебник, а попался на дешёвую приманку, словно ребёнок, всё ещё верящий в добрых фей и Рождественского Деда… — Север-рус… Его в самом прямом смысле слова подбросило, словно по ручке двери на секунду пустили высоковольтный ток. Снейп обернулся так резко, что больно хрустнули шейные позвонки. — Лили?! Шёпот за его спиной был едва различимым, и поначалу он ещё успел подумать, что ему просто послышалось. В нынешнем его состоянии было бы глупо удивляться галлюцинациям… Комната безмятежно дремала в бледно-сером освещении, и переполнявшая её тишина давила на уши. Но в следующую минуту слабое шевеление в дальнем углу привлекло внимание Снейпа. Он несколько раз попытался сглотнуть вставший в горле комок, пока неожиданно не понял, что это никакой не комок, а его собственное сердце. Осторожно, вдоль стены, спотыкаясь о сваленные на полу вещи, он на неожиданно слабых ногах добрался до чего-то прямоугольного, выше человеческого роста, накрытого тонкой непрозрачной тканью. Её нижний край почти незаметно колыхался, словно от лёгкого сквозняка, но Снейп точно знал, что никакого сквозняка здесь быть не могло, а значит… Он несколько минут заворожено смотрел на это лёгкое дыхание, пытаясь унять дрожь в руках. В конце концов, это же просто смешно — он, Пожиратель Смерти, видевший действия таких заклинаний и зелий, что далеко не каждый волшебник смог бы остаться в сознании, глядя на них, теперь стоял здесь, практически в полной безопасности, перед какой-то занавеской, и при этом его трясло, как первокурсника перед экзаменом… С другой стороны, такой ли уж полной была его безопасность?.. Любой волшебный предмет заведомо представляет угрозу, если не уметь с ним обращаться, а то, что было там, под покрывалом — он это чувствовал, — обладало огромной магической силой. Было даже непонятно, как здесь оказалась столь мощная вещь… Он коснулся тёмно-серой ткани, полотно резко вздохнуло в ответ, и голос вдруг явственно прошептал его имя, мгновенно вызвав мурашки по всему телу. У него не оставалось сомнений — она там. Снейп сорвал покрывало, и почти невесомый материал тёмными волнами осел на пол. Взору его открылось высокое зеркало в кованой бронзовой раме. Но то, что он увидел в следующий момент, заставило его позабыть обо всём на свете. Из зеркала на него смотрела Лили. Снейп дышал так, словно только что пробыл под водой минуты две. У неё на губах играла та самая, прежняя улыбка — с двумя маленькими лисьими клыками по бокам. — Лили… — он протянул ладонь к зеркалу, но пальцы ощутили лишь холодную поверхность стекла. — Лили, это ты… Он судорожно соображал, что же должен сейчас сказать, но разум будто парализовало. Один взгляд её зелёных глаз, словно острое жало, проникал в самую сердцевину его груди, туда, где частые-частые толчки уже слились в сплошной неровный гул… К тому же она вовсе не собиралась никуда уходить. Она протянула к нему ладони, печально улыбаясь из-за тонкой прозрачной преграды, словно из-под глади воды. Снейп чуть с ума не сошёл от того, какими живыми и настоящими выглядели вблизи эти маленькие белые ладошки… Он прижал руки к тому месту, где они были, но вновь не ощутил ничего, кроме гладкого стекла. Снейп готов был поклясться, что там, за этой гранью, которую ему не дано было преодолеть, бьётся сердце Лили, а её волосы по-прежнему тепло и сладко пахнут, но он не мог ощутить ни этого биения, ни этого тепла. Всё, что он мог — пожирать её глазами. Пальцам оставалось лишь тёмное зеркало, холодное, как снег. — Скажи что-нибудь, — его взгляд судорожно бегал по невозмутимой ровной поверхности, словно ища какой-то потайной замок, какую-то защёлку, которая позволит открыть эту прозрачную дверь и выпустить Лили из её стеклянного плена прямо в его объятия. — Скажи, что мне сделать? Как прикоснуться к тебе? Лили… Но она лишь чуть печально улыбалась, не отнимая ладоней. Снейпу так хотелось сжать эти белые пальчики, что сводило скулы, как у вампира при виде свежей крови. Он уже, наверное, в сотый раз заглядывал за зеркало, словно ожидал увидеть там настоящую Лили, но не находил ничего, кроме плоской, убийственно двухмерной задней поверхности рамы. Разум уже попросту кричал, призывая бросить эти бессмысленные попытки, ведь ясно же, что её здесь нет, что всё, что он принимает за неё — лишь игра заколдованной амальгамы. Но кого сейчас интересовало мнение разума? Ровным счётом никого, по крайней мере, точно не Снейпа. — Лили… моя девочка… — шёпотом он отчаянно пытался растопить её, прежде горячую, словно костёр из осенних листьев, а теперь неживую, как Снегурочка. Шёпот оседал на стекле лёгким туманом и тут же таял, но зеркало даже не нагревалось. Напротив, Снейпу казалось, чем дольше он находится перед ним, тем холоднее становится сам. …сколько времени прошло? Он не знал. Освещение в Комнате-до-Востребования менялось независимо от времени суток по прихоти самого замка. А впрочем, разве теперь это было важно?.. Весь мир в одночасье сосредоточился для него в блестящих зелёных глазах — совсем, как прежде. Сегодня он был как никогда раньше близок к Лили… но в то же время невозможно было представить себе, чтобы он когда-либо был от неё более далёк. Наконец, как мотылёк, бьющийся об оконное стекло в напрасных поисках выхода, он обессилено опустился перед зеркалом на колени. Лили со своей стороны повторила его движение, чуть склонив голову и пытаясь заглянуть ему в глаза — казалось, можно в любую секунду взять её лицо в ладони и поцеловать, чувствуя на губах вкус её губ, красных, точно горячая кровь… но стекло было по-прежнему бесстрастным и холодным, как лёд. Чувство невыносимо горького разочарования было ещё сильнее, чем до того, как он увидел зеркало. Наверное, не было смысла оставаться здесь. Кого-нибудь может обеспокоить его долгое отсутствие, особенно Дамблдора, а в нынешнем положении Снейпа это было бы совсем некстати… — Я вернусь, — поднимаясь и нежно касаясь пальцами её щеки, тихо произнёс Снейп. — Я обязательно вернусь. Больше я никогда тебя не потеряю… Он спускался по лестнице на негнущихся ногах, словно во сне, всё ещё видя перед собой Лили. И, не замечая никого перед собой, на площадке четвёртого этажа налетел на Самару, которая поднималась ему навстречу, уткнувшись носом в учебник. Споткнувшись на выщербленной каменной ступеньке, она неловко ударилась коленом и заскользила бы дальше вниз, если бы инстинктивно не схватилась за Снейпа. Очнувшись, словно от пощёчины, он сперва недоумённо, затем со стремительно растущим раздражением окинул девушку взглядом и, каменея лицом, негромко посоветовал ей отцепиться от полы его мантии. Самара порозовела, разжала пальцы и медленно поднялась на ноги, отряхивая юбку. Из выреза блузки выбился галстук Хаффлпаффа, каштановые волосы были собраны на затылке в аккуратную низкую косу, и она совсем не была похожа на Лили. Снейп даже изумился тому, как мог раньше находить между ними что-то общее. — Профессор Снейп, — чуть запыхавшись, вдруг окликнула она, когда он, обогнув её, уже спускался по лестнице. — Можно вас на минутку?.. Нельзя было. Нельзя. Не до неё ему было. Всё, чего он сейчас хотел — это добраться до своей спальни, упасть спиной на осточертевшую уже кровать, закрыть глаза, вновь воскрешая в памяти до боли знакомый силуэт, всё ещё выжженный на сетчатке, и попытаться вернуть ему тёплый запах, плоть и кровь… Но девчонка этого не знала. А он, в конце концов — Снейп даже усмехнулся при этой мысли, — он преподаватель, и должен реагировать на вопросы студентов. Студенток, мысленно поправил его кто-то. Поднявшись на один пролёт, он демонстративно прошёл мимо девушки к окну, где круто развернулся и выжидательно сложил руки на груди. Самара как-то виновато приблизилась. Она заметно нервничала. — Профессор Снейп, я… всё давно хотела у вас спросить… Он напрягся. Не нравились ему фразы, которые так начинались. — У вас… что-то случилось? — она вскинула наивные, светло-карие глаза. Брови Снейпа медленно поползли вверх, но он вовремя сдержал их. Что она хочет услышать? Правду? От него?!.. — Случилось, — ответил он, на одну только секунду изобразив отвратительное пародийное доверие, но глаза Самары вмиг раскрылись ему навстречу, лучась тихим, всепонимающим сочувствием. — Одна хаффлпаффская выскочка отвлекает меня с совершенно неподобающими студентке вопросами, — завершил он, уничтожив её взглядом, словно пригвоздив бабочку остро отточенной булавкой. Ещё несколько секунд девушка смотрела ему в лицо, как будто перед ней грубо захлопнули дверь, затем взгляд её прерывисто, как слеза, покатился вниз по его груди, ногам и наконец уткнулся в пол возле его ботинок. — Простите, — едва слышно прошептала она, обеими руками прижала к себе сумку, развернулась и быстро-быстро зашагала от него вверх по лестнице. Ну ты и скотина, подумал Снейп, глядя вслед удаляющимся вздрагивающим плечикам и поникшей светло-каштановой голове. Ей ведь было действительно небезразлично, что с тобой. Всю неделю он провёл словно в пьяном бреду, рассеянно отсиживая свои занятия и оживая лишь к вечеру, к тем безлунным тёмным часам, когда он наконец мог незаметно улизнуть на самый верхний этаж замка, туда, где его ждала Лили. О, сколько он успел перебрать вариантов за эти дни… Книги в один голос твердили, что зеркало Еиналеж может лишь показать самое горячее желание смотрящего, но не исполнить его, но Снейп не понаслышке знал, что книги могут лгать. К тому же образ Лили, такой живой и доступной, вновь разбудил в нём надежду на силу заклинаний. Он не хотел, не мог признавать, что Тёмная Магия — древняя, могущественная, запретная — может перед чем-то оказаться бессильной. И тем не менее, все его попытки были бесплодны. Он был способен оживить статую — но не Лили. Ни одно заклятие не приблизило его к ней ни на йоту. Она существовала там, куда ему путь был закрыт, и Зеркало было совершенным стражем этого пути — молчаливым, бесстрастным и неподкупным. На исходе недели затаившееся было безумие Снейпа стало вновь заявлять о себе. Все его напрасные терзания лишь всё глубже и крепче затягивали его во власть Зеркала, как бьющегося мотылька в паутину. Но, как и всякий волшебник, попавший под влияние сильного магического предмета, он не хотел сознаваться себе в том, что стал зависеть от этих ежевечерних визитов. По ночам он почти не мог заснуть, мысли его вновь и вновь бежали по заколдованному кругу — Лили, Зеркало, Лили… Снейп осунулся ещё больше, если это было вообще возможно, и студенты всё чаще замечали за ним то пугающую раздражительность, то полное безразличие ко всему, что происходит на уроке. В тот день выпускной курс Хаффлпаффа у него был последним, и Снейп сделал то, чего от него можно было ожидать меньше всего — отпустил курс почти с середины занятия. Студенты сперва восторженно притихли, а затем спешно засобирались, словно боялись, что профессор изменит своё решение. По мере того, как они один за другим быстро покидали кабинет, гомон стихал и постепенно замирал в стенах подземелья. Снейп устало опустился за свой стол, провёл ладонями по лицу, по губам. Сколько дней уже он не смотрел на себя в зеркало? Хотя, лучше уж ему этого не видеть… Бессонные ночи и дразнящая, изматывающая близость недостижимой цели сделали его похожим на вампира, долгое время мучимого голодом. Черты его и без того худого лица заострились, волосы спутались, под запавшими, лихорадочно блестящими глазами залегли тёмные тени. Он устал, он невыразимо устал, но одна мысль о лисьей улыбке и тёплых зелёных глазах там, наверху, не давала ему покоя и вновь гнала вперёд, как изнурённого погоней волка всё тянет за собой кровавый след давно ушедшей от него добычи. В кабинете воцарилась тишина, но какая-то ненастоящая, напряжённая. Он поднял глаза и слегка вздрогнул. Возле его стола стояла Самара, опустив взгляд. — Мисс Робертсон, в чём дело? Она ответила не сразу, собираясь с духом. Снейп буквально чувствовал её страх. — Профессор Снейп, простите, я знаю, что это не моё дело, но… — Вот и утешьтесь этим знанием. Оно единственное, которое вам нужно. Он встал, намереваясь на этом закончить разговор. В глазах тут же предательски потемнело, закружилась голова, и Снейп невольно опёрся ладонью о парту, другой рукой потерев переносицу. Вспомнить бы, когда он нормально спал последний раз… — Профессор Снейп, вам плохо? — мгновенно переполошилась девушка, распахнув глаза и всем телом подаваясь к нему. — Со мной всё в порядке, чёрт побери! — рявкнул он, рывком запахивая мантию и сгребая со стола ворох проверочных работ. Часть из них просыпалась, и Самара тут же бросилась их подбирать. Снейп издал горловой стон и одним взмахом палочки вернул свитки в свои руки. — Седьмой курс, и чему вас только учат… — сквозь зубы произнёс он и, едва удостоив девушку взглядом, скрылся в своём кабинете, хлопнув дверью. И уже оттуда услышал из класса приглушённые, быстро удаляющиеся всхлипы. Прошла ещё одна резиновая, серая неделя. Снейп почти готов был признать своё поражение. Сны его, подстёгиваемые живым, трепещущим образом Лили, приобрели настолько пугающую реалистичность, что каждое пробуждение было для него сродни маленькой смерти. Он начал медленно понимать, что посещения Зеркала стали для него единственным, ради чего стоило утром открывать глаза, и что ничего хорошего в этом нет. Но разве знание о вреде наркотика когда-нибудь останавливало наркомана?.. В один из дней, стоя перед глухой стеной на восьмом этаже, он вдруг изменил ставшую привычной уже мольбу — как-то помимо его воли в неё закралось желание слышать Лили. С тех пор, как Зеркало шёпотом позвало его, оно молчало, показывая лишь немое кино. А Снейп бы многое отдал, чтобы только услышать это мурлыкающее «Север-рус», такое, как раньше, каким его никто больше не называл… Едва осознав губительность своего желания, Снейп на мгновение замер. Но дверь уже грузно выплыла перед ним из холодного песчаника, и от одного её вида его охватила невесомая горячая дрожь — с этой минуты уже ничто не могло удержать его. Тонкая, тёмная серебристо-серая ткань взволнованно шептала. Снейп остановился перед ней, полный нового, пугающего чувства. Он не хотел снимать покрывало. Он знал, что если услышит её голос, то уже никогда не сможет сам избавиться от этого наваждения… Шёпот из-под ткани был ещё безликим, многоголосым, подобно запертому боггарту, и по позвоночнику Снейпа пробежала холодная дрожь при мысли о том, в чьём обществе там оказалась Лили, та, которую он создал… Он резко отдёрнул завесу. В тёмной глубине зазеркалья быстро, как пролитые в воду чернила, проявились знакомые черты. — Лили… — измученно улыбнувшись, произнёс он, приникая ладонью к глади стекла, туда, где вились её медно блестящие волосы. — Я так скучал по тебе… — И я скучала… — ответил ему негромкий голос, слегка искажённый странным эхом. Снейп вздрогнул. Он не был уверен, раздавался ли этот голос из зеркала или звучал лишь в его голове. Он обеспокоенно провёл пальцами по её щеке — холодной, гладкой. — Ты слышишь меня? — хрипло, не веря своему счастью, спросил он. — Я слышала тебя все эти дни, Север-рус, — по-лисьи улыбнулась она, и сердце Снейпа сжалось вокруг горла, не давая дышать, как и раньше, от одного только этого сладкого, мурлыкающего звука… — Это ты только сегодня захотел услышать меня… — Неправда, любимая, — жарко прошептал он, всем своим существом желая лишь одного — сжать в своих руках её аккуратные пальчики и дерзко поцеловать их… — Я желал этого с того самого дня, как мы перестали разговаривать… Прости меня за всё, что тогда было, я был очень, очень виноват перед тобой… Ты ведь простила меня, скажи? Ведь простила? И теперь будешь разговаривать со мной? — в волнении на грани одержимости спрашивал он, и его странно блестящий взгляд бегал по её лицу, как у безумца. — Теперь мы снова будем говорить с тобой, как раньше? Скажи, скажи, что это правда… — ладонь, которую он изо всех сил прижимал к зеркалу, изломалась в тонкой белой судороге, впиваясь в бесстрастное стекло. — Разумеется, Север-рус, — милостиво произнёс голос, звучащий расплывчато, словно на старой плёнке, но несомненно принадлежащий ей, ей, её голос… — У меня есть, что тебе рассказать. Много чего… С того дня всё опять перевернулось с ног на голову. После того, как в его жизни вновь зазвучал её голос, Снейп едва ли не с прежней страстью поверил в возможность вернуть Лили. Ведь теперь она была почти настоящей, ей оставалось лишь обрести живое тепло… Но увы, он по-прежнему не знал, как ей помочь. Впрочем, у него была одна мысль — последняя, отчаянная, страшная. Она была ничуть не безопаснее Тёмной Магии и могла привести Мерлин знает к каким последствиям, но Снейп с лёгким холодком понимал, что уже не владеет собой, что пойдёт на всё ради воплощения своего желания. И уже не сможет остановиться. Спустя месяц после того, как он обнаружил Зеркало, Снейп уже почти потерял связь с реальностью. Годами отработанное умение не выдавать своих эмоций ещё помогало ему скрывать своё состояние от студентов, но даже те преподаватели, которые успели свыкнуться со странностями нового коллеги, иногда в шутку, а некоторые уже и всерьёз начали выказывать обеспокоенность его измождённым видом. Снейп, впрочем, лишь довольно резко рекомендовал всем интересующимся не лезть не в своё дело — их мнение о себе его совершенно не волновало. Его тревожило другое — всё возрастающее внимание профессора Дамблдора. Прекрасно зная о способности директора к легиллименции, Снейп избегал встречаться с ним взглядом и предпочитал не думать о возможных последствиях раскрытия своей мучительной тайны. Как-то раз, возвращаясь около полудня из Запретной секции библиотеки, он услышал шум между стеллажами в одном из залов. Двое старшекурсников — девушка из Рэйвенкло и парень, стоявший к Снейпу спиной — тянули друг у друга, видимо, последний экземпляр книги, доказывая своё право на неё обычными для таких случаев выкриками типа «Пусти, я её первая взяла!..» и «Да я ещё вчера просил, чтобы её мне оставили, так что иди гуляй, ботаничка!» Пока Снейп колебался, стоит ли снять с каждого очков по двадцать за нарушение тишины или послать эту затею к чёрту и пойти вздремнуть перед лекцией, как на поле боя вдруг явилась Робертсон, заклинанием ловко заполучив книгу в свои руки. Спорившие дружно обернулись к ней — оказалось, парень был из Слизерина, — и Самара менторским тоном объяснила обоим правила поведения в библиотеке, а так же требования этикета об уважении к девушке. Слизеринец слушал её, презрительно скривившись и сложив руки на груди, но почему-то не стал сопротивляться, когда книга отправилась к его сопернице, лишь пробормотал что-то сквозь зубы. Снейп наблюдал за ней из-за стеллажа, склонив голову набок, и не мог перестать удивляться её разительному сходству с Лили в эту минуту. Эванс-в каждой бочке затычка, Эванс-миротворец, вечная заступница, выскочка Эванс… Как он порой любовался ей, всегда чуть розовеющей от волнения, когда она вот так же лезла, куда её не просили, вызываясь мирить других, совершенно незнакомых ей учеников, включая даже тех, что были вдвое выше или старше неё. Потом, распалённая праведным гневом, она ещё долго возмущалась, идя рядом со Снейпом, а он лишь молча соглашался с ней, восхищаясь её красотой, наэлектризованной и расцветавшей после таких стычек. Увы, стоило ей заступиться за него самого тогда, на четвёртом курсе… как всё было кончено, неосторожно, бездарно, непоправимо. Всего одним опрометчивым словом, почти таким же разрушительным, как «Авада Кедавра»… …спорившие уже разошлись, а Снейп, забывшись на минуту, задержался у стеллажа. Самара наткнулась на него за углом, вздрогнула, поспешно сказала «Здравствуйте…» и быстро прошла мимо. Бедная девчонка, впервые подумал Снейп и обернулся, через плечо смерив взглядом её удалявшуюся фигурку. Она ведь была почти так же несчастна, как и он — между ней и человеком, до которого ей хотелось дотянуться, была такая же непреодолимая преграда, прозрачная и холодная, как лёд. Снейп проснулся очень резко, первые несколько секунд едва осознавая, где он и что с ним. Волосы, влажные от пота, сердце, бьющееся вдвое чаще нормы, неровное дыхание, и ещё одно, безошибочное свидетельство тянущей сладостности только что схлынувшего сна… Он попытался отдышаться, тяжело, поминутно сглатывая, закрыв глаза ладонью. Этого давно уже следовало ожидать. Она не могла так долго жить в его снах в такой опасной от него близости и сохранять прежнее ровное, дружеское сияние. Как солнце, при приближении она оказывалась раскалённой, жаркой, рыжей… смертоносной. Невозможность коснуться её натягивала самые последние, самые низменные его струны, подхлёстывала желания, которые он не без труда подавил — или думал, что подавил — с той самой поры, как покинул окружение Волдеморта, достигала самого дна его невозмутимости, той, где жили скользкие, тёмные звери… С этого дня, похоже, его тлеющая одержимость наконец занялась, перейдя на качественно новый уровень изощрённости пыток. Он хотел Лили. Все эти годы, что он знал её, все, что она была с ним — рядом или в мыслях, — она была для него закрытой, всегда одетой в школьную форму, всегда, даже в те самые близкие минуты, когда она составляла ему компанию на уроке или на перемене — держащей безупречную, ненарушимую дистанцию «хороших друзей». Первые школьные годы он о ней и помыслить ещё никак не мог, кроме как о подруге; потом, когда он так безнадёжно потерял её, все его желания не уходили дальше её возвращения: он долго, мучительно хотел только одного — чтобы всё стало так, как раньше, чтобы он снова хотя бы имел возможность видеть её улыбку, слышать её смех и обсуждать преподавателей, сидя на тёплых камнях и болтая ногами… Кто знает, если бы тогда она осталась рядом с ним, может быть, он и не стал бы искать забвения в Тёмной Магии и своре Люциуса Малфоя, а позже и Тёмного Лорда… Но нити были разорваны, время упущено, а там уже были вино и женщины, были пьяные ночи и много крови, которой можно было упиваться, захлёбываясь, и лишь мысли о Лили — нетронутой, далёкой, как никогда, и, как никогда, безнадёжно им боготворимой — помогали ему сохранять человеческий облик, сохранять разум. Особенно по утрам. Разумеется, он всегда очень хорошо ощущал эротизм Лили, порой она в игривом настроении улыбалась так, что от неё буквально било током. Разумеется, сны, в которые она приходила к нему, далеко не всегда отличались редкостным целомудрием, особенно начиная где-то со средних курсов. Но последние несколько ночей превратились для него просто в форменное издевательство. И если разуму ещё можно было приказать унять тёмных зверей на дне, то тело подчинить было гораздо труднее. Особенно по утрам. Сон ещё ощутимо отзывался внизу живота, и Снейп лежал, закрыв глаза и пытаясь успокоиться. Но в этой уютной интимной темноте только что виденный им образ лишь подступил ближе — девушка с распущенными волнистыми волосами, спиной стоящая к нему в полутёмном углу библиотеки. Она пахнет так, что сводит скулы, весь воздух вокруг полон ею — так одуряюще пахнут её волосы. — Север-рус… прикоснись ко мне… — мурлычет она вполоборота, — мне так хочется почувствовать тебя… всей кожей… Он очень хочет её. У него голова кружится при мысли о том, что наконец можно дотронуться до неё — и теперь уже ничто ему не помешает… Он прижимается к ней сзади, всем телом, ладони находят податливую, гибкую талию под широкой мантией, он медлит, прежде чем зарыться лицом в эти послушные, тепло пахнущие локоны… Она просто сводит его с ума. Её горячий мурлычущий шёпот отдаётся внизу невольными спазмами, и ему всё труднее сдерживаться. — Как же долго я мечтала об этом, Север-рус… Она мягко изгибается в его руках. Мантия волнами опускается на пол, словно покрывало падает с заколдованного зеркала… Под мантией на ней — только форменная белая блузка и факультетский галстук, не видно, чей… он запутывается в ней, как мотылёк в паутине, от желания темнеет в глазах. У неё горячие, очень горячие бёдра… …рука Снейпа под одеялом неуверенно скользит вниз по животу, обхватывает член, и тело отзывается коротким судорожным вздохом удовольствия. Проще сдаться, чем пытаться перебороть это сладостное утреннее наваждение… Там, в тесной темноте за закрытыми веками, он обладает своей длинноволосой жертвой, сжав в пальцах её пышные волосы и кусая её обнажившуюся шею возле самой ямочки за ухом, там, где она пахнет сильнее всего… Он слышит её несдержанные стоны, он ласкает под тонкой тканью её тело, но он ещё ни разу не видел её лица. Он берёт её грубо, упоённо, страстно. Но он не уверен, что эта девушка — Лили. Пронзённый этой неожиданной мыслью, он ощущает щекочущую вспышку адреналина, волна мурашек скатывается вниз по позвоночнику… и рука уже почти помимо его воли совершает несколько быстрых, завершающих движений. Закрывая глаза, он кусает костяшки пальцев, забываясь от удовольствия, но не может подавить на выдохе приглушённого низкого стона. Восьмой этаж — невозмутимая песчаниковая стена — скрипящая дубовая дверь… И вот он снова предстаёт перед Зеркалом — этот зов не слабее зова Чёрной Метки. На его лицо страшно смотреть, до того оно побледнело, даже губ почти не видно, зато в глазах горит тёмный, почти маниакальный блеск. Зеркало иссушило его, питаясь силой его желания, как вампир. Как нежный, неторопливый дементор. Снейп почти не удивился, увидев отражение Лили в одной форменной блузке, едва достающей ей до середины бёдер. Она призывно улыбалась, играя узлом галстука, и манила его пальцем… Исподлобья глядя на неё, Снейп молча приблизился, напряжённой ладонью, едва касаясь, провёл по соблазнительной картинке её груди, белым кружевом просвечивающей сквозь блузку… И вдруг, размахнувшись, сжав зубы, изо всей силы ударил кулаком по стеклу. Раздался оглушительный многоголосый визг. Лили исказилась, исчезла, схлопнулась. Рама тяжело вздрогнула. Зеркало треснуло, как тонкий лёд. И в тот же миг в ладонь Снейпа будто бы разом впились десятки разозлённых ос, и по сетке белых трещин вниз часто закапала, стекая, ярко-красная кровь. Визг не смолкал. Слепо отшатнувшись, зажимая левой рукой разрезанное запястье правой, Снейп с каким-то отстранённым ужасом наблюдал за тем, как капли медленно, не достигая пола, впитываются в гладкую, на глазах зарастающую поверхность стекла. Зеркало беззастенчиво пило его кровь. Бронзовая рама мелко дрожала, но едва растаяла последняя трещина, как отзвенело эхо, и Зеркало замерло. Но Снейп физически чувствовал, как воздух рядом с ним продолжает вибрировать от магии, сила поля которой резко возросла. Он отступил ещё на шаг. Разумеется, идиот. Ведь кровь всегда обладала огромной магической мощью… Теперь, отдав её Зеркалу, он совершил страшную, глупую вещь — он фактически связал себя с ним. Неразрывно. Снейп сделал ещё шаг назад, упёрся спиной в стену и медленно сполз по ней, равнодушно следя за тем, как на пол с пальцев падают крупные, тёмно-красные капли. Он никогда не сможет уничтожить Зеркало. Потому что теперь он — его часть. Уже который день Снейп чувствовал себя совершенно разбитым. Он уже понял, что выбрал из всех способов самоубийства самый долгий, самый мучительный и к тому же сопровождающийся неизбежно скорым помешательством. Зеркало разрушало и его тело, и его сознание сильнее, чем чистый абсент. Снейпа удивляло, что Дамблдор единственный из преподавателей ещё ни разу не заговаривал с ним о том, что случилось. И тем не менее, что-то подсказывало ему, что как раз директор лучше всех остальных догадывается, в чём дело. Снейп осознавал, что нуждается в помощи, но обратиться за ней к профессору уже не мог. Просто не мог. Запретная Секция была почти пуста. Он уже ничего не искал, он просто стоял в самом дальнем углу возле мутного, сто лет не мытого узкого окна, прислонившись лбом к холодному камню. Здесь он чувствовал себя — не в безопасности, нет — вдали от всех, вдали от того невыносимого, неотвязного бремени, что он взял на себя помимо своей воли. Запретная Секция библиотеки была одним из тех мест замка, где можно было не опасаться случайных свидетелей. Доступ сюда имели лишь преподаватели и старшекурсники, писавшие работы по ЗОТИ. И те, и другие наведывались сюда достаточно редко — атмосфера здесь не очень-то располагала к себе. Зато для нынешнего состояния Снейпа она подходила как нельзя лучше. Вдруг сзади послышался какой-то шорох. — Профессор Снейп? Он вздрогнул. Она что за ним, следит?.. — Что вам от меня нужно, мисс Робертсон? — он сам не узнал свой упавший голос, неожиданно тускло прозвучавший в библиотечной тишине. Самара неуверенно выступила из тени и приблизилась к нему. На её лице была написана бесконечная жалость. — Профессор Снейп, что вы с собой сделали?.. — почти шёпотом произнесла она. Он медленно развернулся и опустился на узкий пыльный подоконник, опустив голову. Ему было почти больно себе в этом признаться, но её необъяснимое, неподдельное участие, участие живого человека искренне задевало его. Если не сказать больше, трогало… Слёз всё ещё не было. Но в эту самую минуту он вдруг понял, что они могут быть… — Позвольте мне самому разобраться со своими проблемами, мисс Робертсон, и избавьте меня наконец от своего сочувствия, я в нём не нуждаюсь, — голос был хриплым и совсем чужим. Кого он пытался обмануть?.. — Профессор, все студенты видят, что вы изменились, — ох, этот страдальческий излом бровей и тёплые карие глаза… Девочка, зачем ты ввязываешься в то, чего не знаешь? Я уже поплатился за это — поверь, это больно… — Вы опаздываете на занятия, вы почти не слушаете то, что мы говорим. Вы выглядите так, словно не спите ночами, и вообще перестали появляться за преподавательским столом в Зале. Студенты думают Мерлин знает что, мне больно слышать то, что они говорят за вашей спиной… Неужели вы ничего этого… не замечаете?.. — слегка ободрённая его бездействием, Самара подступила ещё ближе, оказавшись возле окна. — Я последний раз прошу вас не вмешиваться, — не глядя на неё и даже не повышая голоса, проговорил Снейп. Вдали от зеркала он становился абсолютно безучастным, теряя всякий интерес к происходящему. Он не собирался делиться с этой девчонкой своими проблемами. В основном ради её же спокойствия. — Профессор Снейп, — не сдавалась она, — честное слово, не думайте, я вовсе не побегу рассказывать обо всём одноклассникам или профессору Дамблдору… — О, ещё бы вы побежали… — по-прежнему глядя прямо перед собой и лишь мягко подняв брови, куда-то в пустоту сказал Снейп. Самара предпочла не обратить на это внимание. — Я просто хочу знать, что с вами, потому что… потому что вы мне… Снейп медленно, очень медленно повернулся к ней, и один взгляд его чёрных, запавших, полубезумных глаз просто заставил её замолчать. У него не было ни сил, ни желания прогонять её или снимать очки, ему даже искренне не было интересно, что она делает так поздно в Запретной Секции. Ему лишь досаждало её присутствие. Тепло живого тела рядом, впервые за последние полтора месяца, выбивало его из колеи. — Вы мне не поможете, — глухо произнёс он. — Я не знаю, чего вы хотите добиться, но я заранее говорю вам, что это бессмысленно. Оставьте меня. Я вас очень прошу. — Я не могу. Снейп вновь обернулся к ней, и на этот раз она не отвела взгляда. Он знал, что смотреть ему в глаза не легче, чем смотреть на солнце, но Самара даже почти не моргала. Ему вдруг остро пришло в голову, что перед ним хорошенькая семнадцатилетняя девушка, а он — молодой преподаватель немногим её старше, что они одни в пустой секции библиотеки, и что она буквально вешается ему на шею. Но вопреки всем правилам психологии, ему это не нравилось. Она была из того, реального мира, она тянула его к себе, но — Снейп отталкивал её, как Кай с осколком ледяного Зеркала в сердце, влюблённый в Снежную Королеву, отталкивал живую, плачущую Герду. Вытаскивать осколок было очень больно. Любить на расстоянии белую, холодную, ледяную королеву было куда безопасней. И безболезненней. — Мне очень тяжело видеть, как вам плохо, — тихим, серьёзным голосом продолжала Самара. — Я просто не могу представить, что всем остальным может быть настолько безразлично, что с вами… — А вы представьте, — как-то криво усмехается он, и столько беспросветного отчаяния звучит в этой короткой фразе, что даже ему на миг обжигает глаза неожиданное осознание собственного одиночества. Самара глубоко, прерывисто вздыхает, и её рука неожиданно ложится на его ладонь, той самой, искалеченной правой руки. — Север-рус… — звучит на выдохе её горловое «р-р», и Снейпа до самых кончиков пальцев пронзает током. Он резко отдёргивает руку и вскакивает. Сердце бьётся под самым горлом, там, куда ещё не наведывалось с самого его первого визита в Комнату. — Что ты сказала? — медленно, обманчиво спокойно спрашивает он. — Что — ты — сейчас — сказала? Повтори. Повтори это. Её всю трясёт, глаза покраснели и смотрят в пол, губы дрожат. — Простите, пожалуйста… — быстро оправдывается она срывающимся голосом. — Я не должна была этого делать, я знаю… простите, ради Мерлина… профессор Снейп… — Повтори, — ещё тише говорит он, совсем как раньше на уроках, опуская очередного потупившегося ученика. — Я последний раз прошу. — Что… — всхлипывает она, — что п-повторить?.. — Моё имя. Она удивлённо поднимает заплаканные глаза. И молчит. На лице её такое выражение, словно никакая сила на свете больше не заставит её произнести это. Снейп делает к ней всего один шаг и больно хватает за плечи. Самара взвизгивает, но он, встряхнув её, заставляет смотреть на себя. Вблизи его лицо страшно видеть. Его глаза безумны. — Повтори, — шипит он сквозь сжатые зубы. Её близость дразнит его. — С-север-рус… — запинаясь, выговаривает она. — Ещё раз, — требовательно встряхивает он, жадно глядя на её заплаканное лицо. — Север-рус, — громче произносит Самара. — Отпустите, пожалуйста, профессор, мне больно… Он рывком выпускает её и быстро отходит в сторону. За спиной он слышит её судорожные всхлипы, переходящие в сдавленное рыдание. Почти минуту не слышно больше ничего. — Никогда больше так не делайте, — наконец говорит он, не оборачиваясь. — Никогда. Ради вашего же блага. Она не отвечает, но Снейп слышит торопливый удаляющийся стук её каблуков. Где-то за стеллажами, скрипнув, с громким эхом закрывается дверь, и он остаётся один в тишине. Начинать утро с больной головы было омерзительно, но другой головы у Снейпа, увы, не было. Дурная кровь, дурная наследственность маггла-отца потянула его вчера скотски напиться, бездумно и безоглядно, в тайной надежде на отравление… В выходные мысль о суициде соблазняла его сильнее обычного, просто потому, что кроме неё и мысли о Лили, в эти дни его больше ничто не занимало. Посреди ночи, в тяжком полубреду, он с трудом дополз до ванной, где его тошнило добрых полчаса, до выступивших на глазах слёз, до полного изнеможения, до отвращения к себе, худому, голому, длинному, растянувшемуся на мраморном полу. Ни одна живая душа в эти минуты не представляла себе, насколько ему было плохо. Ни одна неживая, впрочем, тоже. Это воскресное утро, заставшее его в одной рубашке, не расчёсанным и полностью разбитым, ознаменовало бы собой два месяца со дня его первой встречи с этой, новой Лили, если бы Снейп не потерял ещё давно всякий счёт времени. Время больше не играло никакой роли. Время останавливалось в Комнате-до-Востребования и не шло за её пределами. Зеркало поглотило его время, а глубокий, воспалённый шрам на правой руке отлично напоминал, что теперь они с ним стали одним целым. Любое движение причиняло невыносимую головную боль. Снейп со стоном потянулся к прикроватной тумбочке, где стоял кубок с остатками обезболивающего зелья, но тот оказался пуст. С ненавистью Снейп толкнул его обратно, кубок покатился по столешнице и с оглушительным звоном упал на каменный пол. Этот звон взорвался в голове, как осколочная граната, Снейп зажал руками уши, но звук всё равно ещё с минуту длился в его голове, вызывая тупые, пульсирующие спазмы… Хотелось пить — не важно, что — лишь бы только забыться, лишь бы прекратить этот неизвестно кем насланный на него Круциатус — а впрочем, почему неизвестно?.. Он не хотел открывать глаза. Он знал, что его вырвет, стоит ему снова увидеть эту опостылевшую, серую, гнилую действительность. Он ненавидел её. Он хотел от неё избавиться. Споткнувшись о кровать, Снейп сделал несколько шагов к шкафу и по пути схватился за стену, чтобы переждать головокружение и цветные пятна перед глазами. Он мог хоть загнуться сейчас — здесь и сейчас — никто бы даже не узнал, а уж тем более потом не пожалел бы… Ни один человек в этом замке никогда не испытывал к нему симпатии, ни теперь, ни прежде. Кроме двух рыжеволосых девушек, которых он сам же оттолкнул от себя. За то, что они были слишком живыми. Слепо шаря рукой по полке, он столкнул на пол несколько пузырьков, разбившихся с высоким стеклянным «тинь!», нашёл в дальнем углу небольшую бутылку с тёмно-зелёным содержимым на дне, опрокинул его в себя, закашлялся… Горько, как же горько… Он вытер губы тыльной стороной ладони. Эта доза не поможет. Уже не поможет… Мерлин, дай забвения, помоги… Снейп упал спиной на вторую дверцу шкафа, закусив костяшки пальцев, пытаясь подавить стон, пытаясь побороть страшную слабость в ногах… Безуспешно. Он был тяжело отравлен. Разум его был полон яда. Шрам на запястье был полон тёмной кровью. Зеркало тянулось по его следу, как змея, ужалившая раз и знающая, что рано или поздно жертва упадёт без сил, стоит лишь подождать. А затем — поглотить её, ещё живую, тёплую, с ещё бьющимся сердцем… Он хотел быть вместе с Лили? О, ещё немного — и у него будет такая возможность… Кажется, Снейп знал путь к ней, в её Зазеркалье… На самом деле, есть ведь уйма способов проникнуть туда. Это вернуться невозможно. И главное, как только Дамблдор ещё ничего не видит? Или видит, но ждёт, чем это кончится? Ждёт, пока Снейп сам попросит о помощи? Чёрта с два, лучше уж умереть, чем признаться ему… Да, лучше было бы умереть. Лучше всего. И оказаться наконец по Ту Сторону Зеркала… Он оделся машинально, неаккуратно, торопливо, он благодарил Создателя за то, что коридоры замка пусты в это воскресное утро, он отшатнулся от галереи зеркал на втором этаже, не узнав в них себя… Он остановился у проклятой песчаниковой стены, злобно шепча ей, что ему надоело играть. Что ему всё равно. И что пусть разорвётся та грань, что их разделяет, пусть это закончится, чем угодно, но он хочет прикоснуться к ней. Он хочет обладать ей. И в этом его единственное Желание. Недовольно, с упрёком раздвинулись стены, безропотно осыпалась на пол тоненькая струйка песка. Комнате не нравилось то, что в ней находится. Глаза привыкли к полутьме не сразу, Зеркало встревожено шептало, горячо, неуловимо, под волнующейся лёгкой завесой. Снейп добрался до него, спотыкаясь о расставленные вдоль стены коробки и стопки книг, и одним нетерпеливым движением сорвал покрывало, на миг прижав его к лицу и закрыв глаза… Ткань была пропитана запахом её волос. Он жадно впился глазами в Зеркало, ища знакомый силуэт, но — странно — за стеклом плавали лишь мутные тёмные разводы, похожие на сплетённые человеческие тела. Зрелище пыталось проясниться, но вновь расплывалось, словно кто-то не мог навести фокус. Зеркало отражало то, что было в его голове. Опиумный бред последних дней слил образ Лили — когда-то чистый, светлый — с безумием самых отвратительных вакханалий Пожирателей Смерти. А Лили… Лили тоже была среди них. Снейп наконец увидел её: обнажённая, рыжеволосая, она была частью этого чудовищного узора, оплетённая чьими-то руками. На её запрокинутом лице было написано с болью граничащее страдание, но раскрытые красные губы говорили об обратном. Распущенная грива сливалась с тёмными, размытыми силуэтами, перетекавшими друг в друга, в темноту, во влажные алые простыни… Снейп, тяжело дыша, провёл кончиками пальцев по холодному стеклу, за которым изгибалась её красивая спина и дразнили воспалённое воображение аккуратные полушария совсем ещё девичьей груди… Он чувствовал, как просыпается возбуждение, то самое, неодолимое, которое потом будет так сложно побороть и которому будет гораздо проще сдаться… Его била дрожь. Он ещё не знал, как может стать возможным то, чего он хотел, ему это совсем не нравилось, но остановиться он уже не мог. И дело было даже не в магии, опасной, сильной, древней магии, с которой он так неосмотрительно связался, и из которой уже не выпутается без чужой помощи… Дело было в нём самом. Воздух вокруг Зеркала был полон тихих шорохов и стонов, но Снейп всё же краем уха уловил ещё один, посторонний звук и резко обернулся как раз в тот момент, когда за его спиной промелькнула чья-то тень. В сердце ударил адреналин, Снейп метнулся к стеллажам и схватил кого-то за руку — за живую, горячую, тонкую руку. Уже не задумываясь, что делает, он рванул её на себя, и в ту же секунду в его объятиях оказалась Лили. О! Теперь он не выпустил бы её, даже если бы знал, что это всего лишь его галлюцинация. Даже если бы ему угрожала смерть, даже если бы всему миру угрожала смерть, он не разжал бы рук… — Наконец-то — моя… — хрипло прошептал он, не сдержав диковатой, кривой ухмылки, и, впутавшись пальцами в мягкие завитки на затылке девушки, жадно поцеловал её в губы. В тот момент он уже ни о чём не думал — да и не мог бы, даже если бы захотел. Его полуразрушенное сознание было полно лишь одной мыслью, его желание обрело плоть, она была рядом с ним, и больше ничего не имело значения… Вот только… стоило ему коснуться её губ, как его желанная жертва, его Галатея, испуганно вскрикнула и рванулась прочь, пытаясь оттолкнуть его, и через секунду, поняв, что у неё ничего не выйдет, в ужасе заверещала одну и ту же фразу: «Профессор, что вы делаете?! Что вы делаете, профессор?!..» — Замолчи… — медленно, не слыша её, прошипел Снейп, грубо схватив её за подбородок и с наслаждением проводя большим пальцам по её губам. — Слишком долго ты дразнила меня, дорогая… но теперь мы наконец вместе… Он увлёк её к стене, туда, где из плоских окон лился неяркий свет. И тут глаза девушки округлились от ужаса — она увидела его безумное лицо. Вурдалак на охоте, оборотень в полнолуние, Пожиратель Смерти в маске не выглядел так страшно, как в тот момент Снейп. Лишь блеск, горевший в его пронзительно-чёрных глазах, выдавал в нём живого человека, всё остальное — заострившиеся скулы, бескровные губы и мертвенная, почти театральная бледность скорее напоминали восковую статую. С прежним Снейпом эта траурная маска уже не имела ничего общего. Это было его Отражение. Тёмное, неприкрытое, отталкивающее, как оживший в одночасье портрет Дориана Грея… Настоящее. — Профессор, что с вами? — потрясённо прошептала девушка, не в силах отвести взгляд от этого неживого лица. — Вы меня не узнаёте? Я же Самара, Самара Робертсон, неужели вы меня… — Замолчи! Хватит лгать мне! — заблуждение было слишком сладким, чтобы признавать его. Поздно было признавать. Слишком было поздно… и слишком сладко… — Ты всё это время мне лгала, всё это время давала надежду — зачем? Вы все такие… Чего вы добиваетесь? Разве не этого? На, получай!.. Он вдруг грубо бросил её лицом на парту, завёл руки за спину, навалился на неё всем телом и рывком задрал форменную школьную юбку. Совсем как в том сладком, безудержно-сладком сне… Возбуждение было почти болезненным, и противостоять ему уже было невозможно. Зверь вырвался из клетки, и теперь, пока он не напьётся свежей крови, его будет не унять. Он хотел Лили — он получил Лили. И на этот раз — по-настоящему… — Моя маленькая… — шептал он ей на ухо, скользнув ладонью под блузку девушки и жадно сжимая её грудь. — Молчи… молчи, теперь молчи, теперь моя очередь издеваться над тобой… Он даже не подозревал о том, какое отвращение сейчас вызывает — немытый, жутко пахнущий алкоголем, не причиняющий ей ничего, кроме боли… Да и зачем было думать об этом? — Лили, той Лили, из снов, из Зазеркалья — он нравился всегда, любым, и с ней о его уродстве и неопрятности можно было безболезненно забыть… Он плевал в лицо реальности. Раз ей тоже было на него плевать. — Профессор… я умоляю вас, пустите!.. — срываясь на плач и всё ещё силясь вырваться, стонала девушка, но Снейпа это лишь ещё больше заводило. Он снова был животным, он снова был Пожирателем, врывающимся посреди ночи в дом хорошенькой, ни о чём не подозревающий магглы, в её уютный, безоблачный мирок, в её беззащитное, дрожащее тело… — Пустить тебя? Пустить?.. — заплетающимся языком переспросил он, разрывая ворот школьной блузки и обнажая золотистое, гладкое плечо. Запах её волос и её страха там, между этим плечом и шеей, сводил его с ума… — Я так хотел тебя, я чуть не умер за тебя, дорогая… и теперь ты хочешь, чтобы я отпустил тебя?.. Чёрта с два… Одним движением сдёрнув её простенькие белые трусики, он прижался пальцами ей между ног, наслаждаясь этим горячим, волнующим, давно забытым ощущением. Самару в его руках начала бить паническая, неконтролируемая дрожь. — Пожалуйста, профессор, — теряя дыхание от ужаса, всхлипывала она… — подумайте, что вы делаете… я ведь ещё… профессор, я вас умоляю, не надо… — Умоляешь? — он потянул её за распущенные волосы, как за поводья, запрокинув её голову и вжавшись лицом ей в шею за ухом. — Всё верно, теперь ведь твоя очередь… или ты думала, только я буду умолять ради тебя эту стену в коридоре или это паршивое стекло?.. Это было непросто, знаешь ли, любимая… — О чём вы, профессор? Пожалуйста, придите в себя, одумайтесь, вы же не знаете, что творите… профессор Дамблдор… он вам поможет, пожалуйста, только не здесь, нет, не надо!.. — рыдания перешли на крик, когда он глубоко всадил в неё пальцы, прижимаясь к её бедру. Он не слышал её. — Ты совсем сухая, сучка… а ну, оближи, — он сунул пальцы ей в рот, затем снова вниз, между ног… Захлёбываясь от плача, девушка из последних сил пыталась вырваться, но Снейп оказался неожиданно сильнее. Безумие придавало ему сил… Нет. Зеркало придавало ему сил. — Так-то лучше… — задыхаясь от новой волны возбуждения, прохрипел Снейп. Одной рукой торопливо расстегнув звякнувший ремень, он рванул брюки вниз и одним грубым, сильным движением вошёл в неё на всю длину. Самара тонко, нечеловечески закричала. Этот крик был криком боли, криком тех маггл, что они пытали, такой же безумный, пронзительный, страшный и невероятно возбуждающий… — Кричи, моя девочка, кричи… разве ты этого не хотела?.. Он двигался жёстко, быстро, широко, ни на секунду не задумываясь о том, что она испытывает… Сломавшись от боли, онемев от собственного бессилия, Самара рыдала уже почти беззвучно, только тоненькое, жалобное хныканье прорывалось сквозь её сжатые зубы, словно где-то в углу пустынного подземелья умирал придушенный щенок… Однако, пытка её не продлилась долго. Давнее воздержание, хмель и мучительные терзания последних двух месяцев не замедлили сказаться — сделав всего пару скомканных, торопливых рывков, Снейп содрогнулся, завершая начатое несколькими сильными толчками, вжавшись в неё всем телом и с силой стиснув её бедра. Теряя в эту минуту человеческий облик, став на миг ничем не лучше Фенрира, насиловавшего грязнокровок, а потом обнаруживавшего, что его жертва мертва… Ему было всё равно, что теперь будет — наслаждение сковало его волю, вибрируя в позвоночнике, в мышцах, в агонии пульсируя внизу живота… Он взял её. Теперь она принадлежала ему. Полностью. Наконец-то… — Лили… — хрипло выдохнул он, замирая в последних биениях удовольствия, и спутанная чёрная проволока волос скрыла его опущенное лицо. — Лили… теперь ты со мной… теперь моя… моя… Минута оглушительной, ледяной неподвижности медленно-медленно придвинулась вплотную к нему, и мир начал обретать краски. Вместе с ужасающим осознанием того, что произошло. Странный, ни на что не похожий звук вибрировал в тишине, звук, исходящий из ниоткуда, исчезавший в никуда, не имеющий ни голоса, ни эха… Снейп поднял взгляд и вздрогнул. В Зеркале над ним смеялась Лилит. Ярко-рыжие космы, зеленоватая кожа, обтягивающая голое, костлявое тело, горящие кошачьей зеленью глаза на растерявшем черты лице… Это была русалка, это была ведьма, это был демон, но это была не Лили. Это больше не была Лили. Это было лицо Зеркала. Пытаясь справиться с мелкой, противной дрожью, Снейп с третьего раза застегнул ремень и, с трудом поборов отвращение, заклинанием набросил на бронзовую раму лежавшее на полу покрывало. Его внимание привлекли тёмные пятнышки на серой, серебрящейся ткани, в ту же секунду, впрочем, исчезнувшие. Кровь? Неужели?.. Чья же?.. Мерлин, только бы не… Он попытался сглотнуть — ничего не вышло, в горле пересохло — и обернулся. Самара опустилась на пол и скорчилась у парты, низко опустив голову и обхватив колени руками. Её плечики под разорванной школьной блузкой мелко вздрагивали — их сотрясали сухие, уже беззвучные рыдания. Белые трусики, всё это время болтавшиеся на её щиколотках, медленно намокали красным. Снейпу понадобилось несколько очень долгих секунд, чтобы очнуться от сковывающего чувства, льдинками соскользнувшего по позвоночнику. Очень хотелось проснуться. Но он заигрался — и это уже был не сон. Во сне не было непоправимых вещей. А то, что сейчас произошло, было непоправимо. — Мисс Робертсон… — едва ли не в первый раз он не знал, что сказать. Каким бы отрезвляющим ни был страх, он не мог заглушить навязчивого, пульсирующего голоса в голове: «Убей, убей, убей…» Он не был уверен, подсказывает это ему всё ещё опьянённый разум или же… Зеркало?.. Магглы, которых они насиловали, чаще всего умирали. По крайней мере, ещё ни за одну из них им не приходилось отвечать. Но это было совсем другое. Это было настолько немыслимо низко, что сознание Снейпа немело. Убить её — и она никому не расскажет… Но разве в школе не заметят отсутствия выпускницы?.. Мерлин, на что же он пошёл, как исправить то, что случилось?.. Он нерешительно приблизился, остановился возле Самары. Он ни за что не попросит у неё прощения. Это было бы высшим цинизмом. Даже он, пожалуй, на такое не способен. — Вам… надо в больничное крыло, — сухо выдавил он, не соображая, как звучат сейчас его слова. Он всё никак не мог протрезветь, всё происходило, словно в тумане… И в этом тумане было очень холодно от одной мысли — одной-единственной, ясной — что он не проснётся, что это по-настоящему. Как он просил. Самара не реагировала на него. Она не поднимала головы и не разжимала рук — поза зародыша была сейчас для неё единственно возможной, в ней, в её темноте, можно было отказаться от произошедшего, отказаться от непрекращающейся тянущей боли… Но оставлять её так было невозможно. А оставаться здесь с ней — невыносимо. Помедлив, он неуклюже склонился к ней с высоты своего роста и протянул руку, как к свернувшейся ядовитой змее. Прикосновение его холодных пальцев ударило её, будто током, и она рывком отшатнулась, отползая в угол между партой и стеной. — Не трогайте меня!!! — надрывно крикнула она, неожиданно подняв на него лицо — мокрое от слёз, со спутанными волосами, растёкшейся тушью. Страшное лицо. — Что я вам сделала? Что — вы — со мной — сделали?!.. Новое, охрипшее рыдание судорогой свело её тело. Снейп в отчаянии попытался взять её за руку, но девушка с неизвестно откуда взявшейся силой ударила его и поднялась — на негнущихся ногах, шатаясь, заплетаясь во всё ещё спущенных трусиках. Опираясь на стену, она подтянула их и неловко надела. По внутренней стороне её бедра каплями набегала струйка крови. Вдруг, развернувшись и прижавшись лицом к стене, Самара в отчаянии ударила по ней кулаком, потом ещё раз, ещё и ещё. Пышные, растрёпанные волосы щекотали её полуобнажённую спину. И в эту минуту Снейпу вдруг стало остро её жаль. Он почувствовал сострадание. И едва не усмехнулся горькой, беспредельно горькой иронии этого чувства — он знал, что ей сейчас непереносимо плохо, но на его сострадание ей теперь было тысячу раз наплевать. И на него самого тоже. Они поставили себя на места друг друга. И от этого не выиграл никто. — Самара… — едва слышно произнёс он, впервые пробуя на вкус её имя, сонорное, трёхсложное, похожее на его собственное. — Да идите вы к чёрту! — с неожиданной ненавистью, жгучей, сильной, выплюнула она, глубоко втягивая носом воздух и пытаясь успокоиться. Оттолкнувшись от стены, она заковыляла к выходу, на ходу вытирая пальцами кровь. При взгляде на свою ладонь лицо её вновь исказилось в гримасе горя. Сухого, неизбывного, как у него, Снейпа. — А я ведь… думала, что она достанется другому… — перекосив распухшие губы в безрадостной улыбке, сказала она. — Спасибо вам, профессор. Это утро запомнится мне на всю жизнь, — и она молча направилась к двери, держась за низ живота. Не оглядываясь. Снейпа чуть не убила доза адреналина, бросившаяся из солнечного сплетения в кровь при этих словах. Похоже, что её потеря оказалась соизмерима с его собственной. Что же он натворил, Мерлин, что же он натворил?.. Он знал, что надо броситься за ней, что надо помочь ей, что нельзя отпускать её так, что её, в конце концов, увидят, что это всё ужасно, чёрт возьми, что… но силы оставили его. А она — она не могла больше находиться рядом с ним. И её можно было понять. — Хотя бы… Очищающее заклинание… — чужим, ломающимся голосом хотел он крикнуть ей вслед, но вышел какой-то сиплый шёпот, который она наверняка не услышала… — Сама догадаюсь, — был ненавидящий, ядом напитанный ответ. — Я семикурсница, меня этому учили. Скрипнула, захлопнулась дверь. Снейп опустился на пол, закрыв лицо руками. Теперь можно было умереть. Это было пределом. Он уже не помнил, когда понял, что не должен был её отпускать. Ни в коем случае не должен был. Когда он выбежал за дверь, её и след простыл — только крохотные тёмные пятнышки на полу возле самой стены выдавали её присутствие. Свидетельствовали о том, что это ему действительно не приснилось. «Очищающее заклинание»… Идиот… Сострадание!.. Он ведь даже не спросил, даже не знал, что Самара делала в этой Комнате вместе с ним. Что она делала в Запретной Секции вместе с ним… Может, ей нужно было спрятать в Комнате взятую оттуда книгу. Может, она разучивала здесь заклинания, которые нельзя было разучивать в спальне. А может, она тоже попала в сети Зеркала? Интересно, что бы она увидела в нём?.. Уж наверняка не то, что случилось. И ещё одна мысль не давала ему покоя, одна мысль сводила скулы от страха, сводила его с ума. Кровь, оставшаяся на покрывале, была кровью девственницы. И одному Мерлину было известно, что изменится в Зеркале, вобравшем в себя столь мощную субстанцию. Весь день до самого вечера он не выходил из спальни, самозабвенно заливая в себя тяжёлое седативное зелье и ожидая, что с минуты на минуту к нему заявятся чиновники из Министерства во главе с Дамблдором и отправят к чёртовой матери в Азкабан. К старым знакомым, усмехнулся непрошеный голос. А, плевать, Мерлин… Он уже мечтал о Поцелуе дементора, мечтал, как об избавлении. О чём угодно. Лишь бы только всё, что он помнил, наконец удалось забыть… Однако он выключился прямо на полу возле кровати, а когда очнулся, за окном уже стемнело, но за ним так и не пришли. Невозможно было, чтобы никто ещё не узнал о том, что случилось… Значит, был только один вариант — Самара просто никому не рассказала. Она оставалась благородной до конца. Она, семнадцатилетняя девчонка, не выдала его. Несмотря на то, что он так грубо оттолкнул её, неповинную ни в чём, кроме симпатии к нему. Несмотря на то, что он сделал ей так больно, как никто до этого… Несмотря на то, что в своём безумии, в котором ему надлежало оставаться одному, не втягивая никого другого, Снейп отобрал у неё то, что предназначалось вовсе не ему… Поздно, малодушно и поздно было сваливать вину на его безжалостного Кукловода — ту костлявую ведьму с рыжими волосами, что нацепила нитки на его разум и тело и веселилась, дёргая за них. Во всём была его вина. Во всём лабиринте зеркал, где он оказался, больше не осталось ни одного настоящего отражения. Теперь ни одна сила не могла заставить его вновь пойти в Комнату — отрезвляющий эффект, который на него оказала произошедшая там катастрофа, преодолевал даже желание видеть Лили. Впрочем, возможно, что он тут был уже ни при чём. Он, безвольная, бесхарактерная марионетка, дал Зеркалу то, что тому было нужно. И оно перестало в нём нуждаться. Больше всего Снейп опасался вновь встретиться взглядом с Самарой. Он прекрасно понимал, что это неизбежно, и это раздражало, натирало мысли одним и тем же отчаянным желанием уйти от этой встречи… Он бы не удивился, если бы она не пришла на его зачёт. И на все занятия следующего семестра тоже. Он бы и сам с превеликой радостью на них не пошёл, но — его обязывала должность. Хотя какая, ко всем чертям, должность?!.. Он должен был с неё вылететь ещё три дня назад, но эта девчонка, эта семнадцатилетняя девчонка, ничего не сделала для этого. Хотя могла, должна, обязана была, чёрт возьми!.. Что ей теперь движет? Сострадание, будь оно проклято? Сочувствие? Сочувствие, которого он, ублюдок, ни капли не заслужил?!.. Единственное, чего он сейчас заслуживал с её стороны — это бесконечное презрение, какого, пожалуй, даже сам Тёмный Лорд не испытывал к магглам… Однако — она пришла на зачёт с таким решительным, с таким непроницаемым выражением лица, что он почувствовал себя полным ничтожеством и трусом только за одно своё невольное движение губ, выдавшее его нестерпимое волнение. Но было ещё одно, то, что до самого низа живота пронизало его жгучим адреналиновым взрывом. Её светло-каштановые волосы были завязаны в два пышных хвоста, перевязанных белыми бантами. А Самара и виду не подала о том, что случилось. У него язык не поворачивался произнести её фамилию, но девушка сама вызвалась отвечать первой, и не обратить на это внимания было невозможно. Её ответ был по-прежнему дельным и сухим, её движения точными, её работа безупречной. Потеря не смогла сломить её, семнадцатилетнюю девчонку, в отличие от него, Снейпа… Вот только взгляд её стал твёрдым, как сталь, и холоднее стального лезвия. Она бы неплохо смотрелась в Гриффиндоре, не мог не признать Снейп, ставя ей «Превосходно». Как Лили. Разумеется, Самара больше не искала встречи с ним. А он хоть и понимал, прекрасно понимал, что должен по самой меньшей мере признать свою бесконечную вину перед ней, должен, обязан благодарить её за молчание, за нечеловеческую силу воли, которой недостало у него… не мог, физически не мог приблизиться к ней. Смерть была лучше признаний. Смерть была лучше извинений. Милосерднее. Легче. Та же трусость, та же трижды проклятая трусость, что отобрала у него Лили, отдав её Поттеру, теперь навсегда отдалила от него эту, последнюю девушку, которой он ещё был по-человечески небезразличен. Оставив его одного. Среди отражений. Среди теней. Среди фантомов. Хогвартс, облегчённо вздохнув, опустел на рождественские каникулы, и в коридорах мхом улеглась прохладная тишина. Поначалу и Снейпу хотелось сбежать отсюда, куда угодно — воспоминаний, прячущихся среди камней, отчего-то стало вдвое больше, шепчущих, тяжёлых, неотвязных… Но меньше всего ему сейчас хотелось навлекать на себя лишние подозрения. И без того их было довольно. В этом скованном льдом, огромном пустом пространстве, напоминающем замок Снежной Королевы, отчаянно хотелось тепла. И однажды, неприятно вздрогнув от этой мысли, Снейп поймал себя на том, что его снова тянет к Зеркалу. Отчаянней, чем завязавшего курильщика, почуявшего запах сигаретного дыма. Отчаянней, чем вампира, увидевшего кровь. Отчаянней, чем он мог себе позволить. Ему было противно, а позже и страшно от этого чувства — Снейп не был уверен, перенесёт ли эту ломку. А чем может закончиться срыв, он уже никогда не сможет забыть… Он пытался отвлечься, он много читал, он не засыпал без зелий, он занялся заклинаниями, которыми давно уже хотел заняться… И ему удавалось, удавалось держаться, пока всё не полетело к чертям, стоило ему лишь один раз наткнуться во второй главе книги по защитным чарам на заклинание Патронуса. За крохотным окошком у самого потолка таял матовый, ледяной закат, над головой размеренно тикали часы. Снейп застыл, склонив голову над ветхими страницами фолианта, раскрытого у него на коленях. Слишком, невыносимо велик был соблазн, неодолимо велик… Снейп зажмурился, последним усилием воли пытаясь отогнать от себя воспоминания о Лили, но они уже ярко вспыхнули перед глазами — одно другого солнечней, одно другого болезненней… — Экспекто Патронум! — не открывая глаз, хрипло произнёс он. Веки изнутри мягко осветило алым сиянием. Снейп поднял взгляд. Его серебряная лань, тонкая, стройная, лунная — склонила перед ним точёную голову. У неё были большие, сияющие белые глаза. И один их ласкающий, серьёзный взор вдруг проник так глубоко в его сердце, как никогда прежде, озаряя своим светом самые тёмные углы, ослепляя залёгших там чудовищ, разрывая струны, разрушая, убивая, очищая… — Лили… — прошептал он, и голос его неожиданно дрогнул. — Прости меня, пожалуйста, за всё… И в эту минуту рухнули стены. Снейп упал перед ланью на колени, и его глаза обожгло слезами. Горячими, постыдными, забытыми с самого детства… Обняв её за гибкую, едва ощутимую шею, он заплакал, как ребёнок. Волосы полностью скрыли его лицо, беззвучно вздрагивали узкие плечи… Лань не шевелилась, только чуть изогнулась, положив невесомую красивую мордочку на его затылок. Она не могла его простить, но она прощала. И Самара простила его, хотя обеим он причинил столько зла… Почему? За что?.. …и только тогда, согреваемый слабым, прозрачным теплом Патронуса, он понял. Любовь. Лили была полна любовью. Её хватало, чтобы освещать целые жизни — его, Джеймса Поттера, их сына… Её любви хватило, чтобы нанести смертельный удар Тёмному Лорду. Она была солнцем, и Снейпу, привыкшему к темноте, было почти больно находиться рядом с ней, настоящей. Гораздо проще было любить её во снах, любить её в отражениях, любить её в прошлом — поддельное её подобие, солнечный зайчик, химеру… Извалявшись в грязи среди Пожирателей Смерти, он и её унёс собой в эту грязь, он забыл о её подлинном значении, он опустился до того, что сравнял её с ведьмой в Зеркале, не видя между ними разницы… Что же он наделал?.. Лань мерцала, не пропадая, и с каждой слезой Снейп чувствовал всё большее раскаяние. Это было больно, как вытаскивание старой, давно воспалившейся занозы. Но он уже не мог остановиться. Самара тоже любила. Её любовь не была яркой, не была обжигающей, она просто тихо сострадала ему, может, потому что сама некогда испытала что-то подобное, а может, потому что увидела что-то за его маской, за его чёрной мантией, за его скорлупой… Он ведь совсем не знал её. Отказаться от человека гораздо проще, чем пытаться узнать его. Чем начать привязываться… Эта любовь была спасительной, но он отказывался от неё. С детства ему было стыдно признаться в том, что он нуждается в помощи. Рано повзрослев, он хотел всего добиваться сам, он не верил в чудо взаимности… А теперь было уже поздно что-то менять. Оставалось лишь меняться самому. — Прости меня, прости, пожалуйста… прости… — шептал он непослушными губами. Постепенно тускнея, Патронус погас, а Снейп — не Пожиратель Смерти, не преподаватель, но человек, который любил — ещё долго стоял на коленях, закрыв лицо руками, и всё его тело сотрясалось от так долго сдерживаемых слёз. Вдали от Зеркала он вновь стал понемногу приходить в себя. Снижая дозу, он отказался от снотворных зелий, навёл относительный порядок в кабинете и наконец перестал пугать коллег своим безумным видом. Пагубная страсть к Зеркалу, впрочем, не прошла бесследно, оставив на нём свои отметины, как любая тяжёлая болезнь. И кроме грубого шрама на правом запястье, не сводимого никакими целебными чарами, как Чёрная Метка, она оставила неизгладимый, широкий шрам на его памяти. И на совести, и без того страдающей под тяжёлым грузом. С началом нового семестра всё вернулось на свои места. Вернулась и Самара — на своё место на первой парте прямо перед ним. Поначалу Снейп думал о том, чтобы хоть как-то примириться и отблагодарить её, пусть и понимая, что до конца искупить свою вину перед ней всё равно было невозможно. Но потом понял — по её взгляду — что забвение будет для них обоих лучшим подарком. Самара окончила Хогвартс с отличием и записалась на курсы колдомедиков при госпитале Святого Мунго. С тех пор он больше её не видел. Она ушла от него в Зазеркалье, туда, откуда — он точно знал — не возвращаются.

***

Теперь, десять лет спустя, будучи деканом, страшным сном и грозой первых, как, впрочем, и всех остальных курсов, Снейп всё ещё оставался верен своей первой любви, пережившей саму себя на долгие годы. Теперь он научился не допускать ни одной мысли, ни одного двусмысленного взгляда или слова по отношению к студенткам. Разумеется, за это время некоторые из них пытались выяснить, что с ним, некоторые пытались предложить помощь, некоторые пытались откровенно влезть в его жизнь… Но всех их постигала одинаковая участь — настоятельная рекомендация не вмешиваться не в свои дела, а по-хорошему ещё и десяток баллов с факультета. Эта жестокость была необходимостью. Он не мог позволить повтора. Ни себе, ни им. Ради общего блага — так, кажется, говорил Дамблдор. Нынешнего первого сентября он ждал с плохо скрываемой внутренней дрожью. С этого года вступал в силу их договор. С этого года в непосредственной близости от него на протяжении долгих учебных лет будет находиться живое напоминание о Лили — Гарри Джеймс Поттер, ребёнок, которого он обещал оберегать, чтобы хоть чем-то оправдать её смерть… Мальчишка, не имевший с ней ничего общего, кроме миндалевидных глаз того самого, лучистого зелёного цвета. Самого красивого цвета на свете. Только они помогали ему не сорваться, когда юный Поттер с первых же дней своего пребывания в замке стал нарушать правила и демонстрировать отцовский норов. Только они удерживали Снейпа от того, чтобы не придушить эту копию его злейшего врага, когда тот отвлекался на его уроках… Взгляд этих наивных зелёных глаз мгновенно вызывал в его памяти другой — сияющий, покровительственный, серьёзный, который ему не суждено было забыть. И он отступал. Не в первый раз Снейп раскаивался в данных обещаниях. Он должен был защищать того, кого он как сына своего врага должен был ненавидеть, кого он как героя пророчества, родившегося именно у Лили, должен был проклинать, кого он как Пожиратель должен был убить… Ему не нравилось то, что он был вынужден ввязываться в ту двойную игру, которую теперь вёл. Но он и не знал, к кому питал больше неприязни — к Тёмному Лорду, убившему Лили, или к Дамблдору, не сумевшему её спасти. А на мальчишке лежала печать её любви. И пожалуй, уже за одно это его стоило беречь. Неприятное покалывание в Метке с самого утра — ощущение, почти забытое за эти годы — уже не предвещало ничего хорошего. Прошёл всего месяц, но Снейпу заранее не нравился этот год, очень не нравился… Он всегда был уверен, что ни от чего, носящего фамилию Поттер, нельзя ожидать спокойствия. Отпустив первую смену, Снейп хотел было отдохнуть у себя в спальне, но этим чаяниям не суждено было сбыться. Стоило ему расстегнуть воротник мантии, как Дамблдор вызвал его по каминной связи на восьмой этаж. Хотя история с Зеркалом не всплывала все эти годы, и Снейп уже думал, что она окончательно забылась, что-то в его груди при этих словах неприятно ёкнуло. Он предпочёл не придавать этому значения. В конце концов, мало ли на восьмом этаже классов… И комнат, подсказал кто-то. Когда он прибыл, Дамблдора ещё не было. Снейп остановился у окна возле лестницы, как раз рядом с тем самым песчаниковым коридором. Время тянулось очень медленно, и к тому же ему начало казаться, будто за ним кто-то наблюдает. Он даже знал, кто. …Дамблдор появился через десять томительных минут, шурша по ступеням полами синей с серебром мантии. Снейп обернулся на его шаги и слегка поклонился. — Мне нужно, чтобы ты сделал одну вещь, Северус, — сразу к делу перешёл директор. — Я сейчас очень занят, думаю, ты и сам заметил, что я очень опаздываю… А ты, я уверен, справишься. Идём, — сделав пригласительный жест, он направился прямо в коридор. Снейп последовал за ним с очень неприятным чувством. Класс, в который они вошли, располагался напротив стены, скрывающей Комнату, чему Снейп не преминул порадоваться. Однако, как оказалось, радость его была преждевременной. Возле задних парт в пустом кабинете стояло Зеркало, накрытое тёмно-серебряной тканью. Снейп вздрогнул так, словно прикоснулся к какой-то отвратительной скользкой твари, и тут же почувствовал резкий приступ дурноты. Он даже оперся рукой об косяк, пошатнувшись от внезапной слабости. Это не укрылось от внимания директора. — В чём дело, Северус? Снейп не отвечал. Его зрачки расширились — ему казалось, он вновь слышит голоса, зовущие его по имени, доносящиеся оттуда, из прошлого десятилетней давности, из-под ниспадающих мерцающих складок… Он не хотел видеть то, что под этим покрывалом. Не хотел. — Всё… в порядке, профессор, — с трудом отрывая взгляд от шепчущей ткани, сглотнул он. Сердце его билось, как сумасшедшее, в висках пульсировала кровь… — Вы, кажется, о чём-то хотели меня попросить. Дамблдор смерил его испытующим взглядом поверх очков, тем самым, который Снейп так не любил. Но промолчал и неторопливо двинулся между рядами к задним партам. Снейп нехотя, на ватных ногах сделал несколько шагов вслед за ним, но остановился на полпути. — Я бы хотел, чтобы ты отлевитировал — или как угодно иначе отправил эту вещь в бывший кабинет арифмантики. Я бы хотел с ней немного поработать в тишине, а здесь не самое подходящее место… — А почему бы вам, — борясь с тошнотой, выговорил Снейп, — не забрать её в свой кабинет? Дамблдор склонил голову набок. — Ты ведь умный волшебник, Северус. В моём кабинете столько магии, что она будет мешать мне гораздо больше шума за дверью и любопытных учеников. О да… он знал силу поля Зеркала. Он и сейчас её чувствовал, опасную, вибрирующую, значительно возросшую с тех пор, как он последний раз находился рядом… Снейп совсем, совсем, чёрт побери, не хотел вновь связываться с ним… «Связываться»… Старый шрам на запястье издевательски заныл, отлично напоминая об их связи. Зеркало чуяло все его мысли. — Профессор Дамблдор… — Голова, как же болит голова!.. — Позвольте, это сделает кто-нибудь другой… — Что за глупости, Северус? Извини, но ты выбрал не то время, я очень опаздываю, так что поторопись, я буду очень тебе благодарен. — Я вас… очень прошу, — едва слышно произнёс Снейп, заметно бледнея. Директор остановился и посмотрел ему прямо в глаза. Хотелось потерять сознание — так отвратительно было чувствовать вторжение сразу двух сильных лучей магии в его мысли… — Вообще-то я всё знаю, Северус, — вполне ожидаемо и всё равно так пугающе тихо сказал Дамблдор. Снейп молчал. — Я до последнего момента надеялся, что ты одумаешься. Но ты ставил свою гордость выше, чем собственную, а главное, чужую, безопасность… Признаюсь, я был о тебе лучшего мнения. Когда ты в первый раз пришёл ко мне, я поверил твоему благоразумию. Этот фокус раздражал Снейпа не меньше взгляда поверх очков — разочарование в его голосе, стыдившее сильнее, чем откровенный упрёк. — Ты, наверное, думаешь, почему никто не узнал о том, что произошло между тобой и мисс Робертсон… — Профессор, я прошу вас… — Только потому, что она действительно понимала тебя. Даже после всего, что ты наделал. Снейп молчал, сжав зубы и опустив ресницы. Ему было очень плохо. — Мисс Робертсон аналогичным образом случайно наткнулась на Зеркало Еиналеж, и по некоему стечению обстоятельств, обнаружила в нём одного небезразличного ей человека. Сразу оговорюсь, это был не ты. — Я догадался, — хрипло сказал Снейп, не поднимая глаз, и даже замер на секунду от собственной дерзости. Дамблдор сделал вид, что не заметил этого. — Очарованная этими видениями, она всерьёз занялась изучением информации о Зеркале, но результаты ей не понравились. И ей удалось перебороть его зов, перебороть себя… Однако, она видела, что с тобой не всё в порядке, и возможно, женское чутьё подсказывало ей, что ваши терзания, так сказать, имеют схожую природу… — Зачем вы мне всё это говорите?! — вспылил Снейп, которого любое упоминание о «природе» его терзаний с известных пор выбивало из колеи. — Затем, — терпеливо, не поднимая голоса, ответил директор, — что в тот день она хотела предупредить тебя о губительной силе Зеркала… — он сделал паузу. — Но было поздно. Снейпу хотелось провалиться сквозь землю. Воспоминания о том утре ещё не скоро изгладятся из его памяти — если вообще изгладятся, — и совсем необязательно было вызывать их на поверхность из тех тёмных глубин, где они находились… Вот только откуда Дамблдору было известно об этом? — И что же, она рассказала всё… вам? — скривившись, как перед ударом, спросил он. Глаза директора полыхнули холодным пламенем. — Тебя что же, ничему не научила эта девушка? Ты так и не понял, что не все люди такие, как ты? Она умела держать язык за зубами, потому что понимала, что можно, а чего уже нельзя говорить. И в отличие от тебя, она видела границы. Что ж, тогда он действительно признавал лишь одну границу — тонкое холодное стекло, разделявшее его с любимой… По сравнению с ней граница между явью и сном бледнела, стиралась, исчезала, выпуская на свободу то, что имело право существовать лишь в последнем… — Тогда откуда же… — А это, — перебил его Дамблдор, — позволь мне оставить при себе. Повисло давящее молчание, которое усугублялось раздражающим, только Снейпу слышным зовом Зеркала. — Это было непростительной ошибкой с твоей стороны, Северус, — неожиданно произнёс директор. — Ты признаёшь хотя бы это? Хотя бы сейчас? Слова застревали в глотке колючей проволокой, липли к нёбу, заставляли стыть губы. Снейп собрал остатки воли и наконец вытолкнул неповоротливое, горькое: — Признаю. Воцарилась ещё одна пауза, дольше первой. Слово всё ещё звенело в его ушах, плоское, неуклюжее. И лишь когда Дамблдор, очевидно, счёл, что Снейп вполне им проникся, он заговорил снова. — Я думаю, для тебя не секрет, что благодаря тебе, а если точнее, благодаря мисс Робертсон, в Зеркале кое-что изменилось. Снейп вспыхнул. Они коснулись того, о чём он меньше всего хотел бы вспоминать, и тем более в данном обществе. — Профессор, пожалуйста… — Тебе интересно, что именно? Нет, ему не было интересно. Ему, чёрт побери, не было!.. — Оно обрело способность воплощать желание смотрящего, — сказал директор, не дождавшись ответа. Тишину можно было резать, как яблоко — до того плотной она вдруг стала. — Что? — только и смог произнести Снейп, облизнув пересохшие губы. Дамблдор не сдержал улыбки, лёгкой, прячущейся в усах. Совсем невесёлой. — Есть, впрочем, одно условие. — Какое? — вырвалось у Снейпа прежде, чем он успел сдержаться. Старый волшебник вновь окинул его оценивающим взглядом. — И почему тебя это интересует? — Нет, ничего… я не имел в виду, профессор, — словно стряхнув наваждение, медленно вдохнул и выдохнул Снейп. На какой-то миг ему вдруг очень захотелось снова посмотреть в лицо Лили… — Я ещё не уверен, и как раз хочу испытать эту его новую способность. Мне почему-то кажется, что в этом году она ещё пригодится… Именно поэтому мне нужно, чтобы Зеркало оказалось там, где я сказал, — заключил Дамблдор, давая понять, что разговор окончен. Если всё, что он сейчас услышал, было правдой, Зеркало обрело невиданную, потрясающую, грозную мощь… И Снейп тайно завидовал, тайно ревновал, тайно желал испытать «эту возможность» первым… Очнись же, неужели тебе всё ещё этого хочется?.. Убей, убей, убей… Снейпу даже захотелось дать себе пощёчину, до того отчётливо зазвучал вдруг в его голове этот голос. — Так ты сделаешь то, о чём я тебя прошу? — вкрадчиво спросил Дамблдор, заглядывая ему в глаза. — Я могу тебе доверять? Было очень трудно дышать, очень трудно бороться… Зеркало видело силу его неугасимого чувства и явно хотело воспользоваться ей. — Да, — кивнул он, желая только, чтобы всё это поскорее закончилось. — Да, профессор. Разумеется. Можете. Класс арифмантики находился в удивительно безлюдном месте, в противоположном библиотеке конце длинного коридора. Помещение было маленьким, окна выходили на теневую сторону, и когда-то здесь круглые сутки жгли факелы — возможно, это и вынудило преподавателя отказаться от кабинета в пользу более удобного. Снейп бережно опустил Зеркало на пол возле доски. Ощущение было таким, словно он не левитировал его, а нёс всю дорогу на спине, как крест для собственного распятия. Всё, он на месте. Теперь дело было за Дамблдором. Теперь надо развернуться и уйти. Немедленно развернуться и уйти. Но на тонкой ткани танцевали синие тени, и воздух дрожал от магии. Здесь никого нет, шептало Зеркало… мы одни… никто не узнает… Хватит, одёрнул себя Снейп. В прошлый раз тоже — никто не узнал. И однако же, покинуть класс он не мог… У него было странное чувство лёгкого Империуса, чуть кружившего голову и заставлявшего слабеть руки и ноги, стоило обернуться к выходу. Всего один раз… ну же… подними покрывало… я здесь… Северус задрожал — он всё ещё помнил голос Лили. Чёртов Дамблдор с его вечными загадками!.. Неужели он действительно не лгал? Почему и кому это скоро пригодится? Какое, в конце концов, условие было нужно?.. Может, надо заглянуть в Зеркало, чтобы это узнать? Может, Дамблдор сам хочет воспользоваться этим шансом, не делясь ни с кем?.. Снейпа неодолимо влекло к Зеркалу. Он протянул руку, чтобы только коснуться покрывала — только коснуться, ничего больше — и ткань сама приблизилась к самым кончикам его пальцев, как наэлектризованный шёлк. Сорви… сорви… я так скучала… Здравый смысл тонул в этом голосе, лишь изредка выныривая на поверхность, чтобы судорожно глотнуть кислорода, и вновь шёл ко дну. О, как же было тяжело не сломаться… Он ведь столько лет мечтал увидеть её снова, у него не было желания более сильного, чем это… Серебристая ткань поймала падающий из открытой двери неверный свет и замерцала лунными блёстками. И тогда Снейп вспомнил. За этой тканью нет Лили. На самом деле Лили — здесь, в его сердце, в самых светлых его воспоминаниях, и ещё — в крови отчаянного зеленоглазого мальчишки с первого курса. Мальчишки, который вскоре благодаря новой силе Зеркала спасёт от Тёмного Лорда Философский Камень, желая «лишь найти его, но не использовать», и чья кровь не позволит Лорду коснуться его. Мальчишки, чей Патронус будет копией отцовского, как Патронус Снейпа — тем же, что у его матери… Того самого мальчишки, который на шестом курсе будет называть его трусом, и это выведет его из себя, потому что кем угодно — но трусом Снейп больше не был. Ведь чтобы пронести одну любовь через всю жизнь, необходимы были бесконечная твердость и сила духа. Чтобы ради неё неизменно подставлять себя под удар и приносить во имя её всё новые жертвы, ничего не прося взамен, требовались выдающиеся благородство и бескорыстие. И чтобы жить там, где и те, и другие тебе враги, уповая лишь на её имя — нужны были смелость и мужество, достойные лучших выпускников Гриффиндора. Снейп решительно развернулся и вышел из кабинета, на ходу закрывая за собой дверь. Дышать сразу стало легче, словно кто-то разжал хватку на его горле. Он огляделся, но в коридоре не было ни души. И тогда, поддавшись минутному порыву, он вызвал её, эфемерную сияющую лань, чьё свечение не ослабевало все эти годы. Она подняла к нему свою точёную голову, и почти минуту они молча смотрели друг другу в глаза. Сердце Снейпа было полно этим взглядом. Мог ли он мечтать о большем?.. Отойдя на несколько невесомых шагов, лань медленно растаяла в воздухе, и Снейп закрыл глаза, удерживая в себе призрачное ощущение её тепла. Ни один ученик в Хогвартсе не поверил бы, что преподаватель Зелий умеет улыбаться, но сейчас он делал именно это. Он так долго её искал, а ведь дорога в Зазеркалье всё это время была здесь, с ним рядом, в самых укромных уголках его памяти. И там его всегда ждала Лили. Настоящая.