moreover

Джаред Витком не понимает, чем всё это заслужил. Ему шестнадцать, и в груди у него уже бьётся чужое сердце. Причём вовсе не метафора под рёбрами находится — там настоящий донорский орган пытается свыкнуться с новым обиталищем. Полгода уже пытается и вечно норовит в один момент прекратить любые попытки и сдаться нахрен. Но Джаред ему не даст это сделать, теперь уже точно, когда есть причина терпеть аритмию, поездки в больницу на скорой и бесконечные приёмы лекарств. Эта причина теперь каждый день после школы с ним в его комнате сидит, струны бас-гитары перебирает и осторожно улыбается на шутки, которые Джаред порой вбрасывает со знанием, что Себастьяну они могут быть непонятны. Хотелось бы отрицать свои чувства, бунтовать с самим собой и в знак протеста ломать себе пальцы на руках, но Джаред вроде как принимает всё это. Ведь после всего, что Прендергаст для него сделал — обманывал свою шизанутую бабушку, воровал, проводил с ним все часы своего свободного и не совсем времени — не чувствовать его по-особенному? Как убеждать себя в том, что желание видеть его у себя дома как можно чаще — всего-навсего благодарность? Как втолковать непослушному сердцу, что Себастьян вовсе не тот, из-за кого надо ускорять ритм и распространять боль по всей площади грудной клетки? Вот именно — совершенно никак. А Себастьяну ведь только тут и место — в его, Джареда, комнате. Среди развешанных по всем четырём стенам плакатов, среди разбросанной одежды, запутанных проводов колонок и наушников, среди жёлтых блестящих цилиндриков с длинными капсулами. Себастьян здесь, со своими торчащими плечами и только отрастающими на висках волосами смотрится вхоже, тоже немного по-бунтарски, но от его взгляда контрастом так и разит: скромный, застенчивый, верный. Такой и нужен. Как ядовито-зелёные пряди Джареда в его истинно чёрной шевелюре — другие, но далеко не лишние. Джаред ни разу не борется с желанием поцеловать Себастьяна, ведь кажется, что это разрешено сделать в любой момент, когда угодно. Будто стоит только взглянуть на него должным образом, пока они одни, пока молчат, сидя на кровати, и Себастьян поймёт. Поймёт, смутится, заелозит своей худой, как куриная лапа, рукой по покрывалу и станет дышать от волнения чаще — но не отсядет, не скажет «нет» и даже не подумает отвернуться. Он ведь не против, верно? Донорское сердце однозначно принимает всё это, не выказывая даже намёка на «непригодность». Потому что всё правильно, всё, как надо. Но реальность неожиданно бьёт прямо туда, в грудь, под неровный красный шрам на коже, когда одним обычным вечером Джаред мимоходом заглядывает в гостиную, где его сестра, сидя на диване в свете включенного телевизора, мягко целует Себастьяна в губы, по-свойски приобнимает его за шею. А тот чуть удивлённо, но всё же с тихим восторгом глядит на неё, открыто позволяя себя целовать — не впервой, видимо. Но Прендергаст очень быстро замечает Джареда, стоящего в дверях, и потому отстраняется, смотрит на разозлённого друга со страхом неизведанного. А Джаред ничего слышать и видеть не хочет — широким шагом выходит из дома, чуть ли не переходя на бег. Но он не бежит дальше по улице, а слегка притормаживает у калитки — сердце и так сейчас нагружено по самые клапаны дурной болью, а испытывать его на прочность дело совсем отбитое. Но когда позади становятся слышны лёгкие скорые шаги, Джареду хочется рвануть прямо через забор — злость кипит такая, что рёбра и сердце варятся в этом перегретом кипятке, заставляя повторять сквозь зубы шипящее «fuck». — Прости, надо было сначала сказать тебе, — снова мямлит Себастьян, стоя прямо за спиной у Виткома, — она твоя сестра, и я не должен был… Джаред резко разворачивается, пристально смотрит прямо в лицо растерянному Прендергасту, и внутри у него словно все швы расходятся — Себастьян, похоже, правда думает, что причина в этом. И глядя на него, такого непонимающего, такого потерянного и невинного, хочется врезать ему меж ног, потом притянуть к себе и грубо, со злостью целовать, чтобы с губ закапала кровь прямо на кипельно-белую футболку и пропитала её так, что не отстирать. На память. Но глаза Джареду застилает пелена слёз. Из злых ставших обидными, они горячими капельками скатываются по скулам. И остаётся только шепнуть едва слышно, на издыхании: «У меня… отторжение» и привалиться к чужой груди, в которой зашуганно бьётся настоящее сердце, уж совершенно точно не Джаредом забитое. Себастьян боязливо, но бережно обнимает Джареда, гладит по спине. Слыша, как быстро и неровно дышит друг, он обеспокоенно оглядывает поникшую разноцветную голову. — Позвать твоего отца? — неуверенно спрашивает Себастьян — на прошлые приступы похоже, но не совсем. Тут отторжение другое. — Нет, — морщится Джаред, резким непримиримым движением оттирая слёзы с лица, — не надо. Он поднимает глаза на Себастьяна, по привычке двигает лопатками, изъявляя желание, чтобы руки от него убрали. Себастьян и убирает, нервно сжимая кулаки и глядя в ответ широко раскрытыми глазами. Мир в этот момент работает как-то не так. Что-то определённо не так. Потому что у Джареда чувства, потому что он душой горит, потому что его жизнь ежедневно стремится облечься в смерть. Всё не так, как надо, у него всё не так. И в голове, в сердце бьётся одно-единственное желание: «А вот бы иначе, а вот бы по-другому!» Отчаяние захлёстывает, заставляя Джареда резко двинуться корпусом вперёд и на пару секунд прижаться к его раскрытому от тормознутости рту Себастьяна. Всё быстро, мимолётно, и Джаред хочет ломать себе пальцы — самое время. Он поджимает губы и на ошарашенного Прендергаста не смотрит, только протягивает невесело: «Да…» А потом уходит домой, поднимается к себе в комнату и, надев наушники, долбит по струнам до тех пор, пока медиатор не отлетает куда-то в угол комнаты, не удержавшись в ослабевшей хватке уставшего подростка. Непонятно, сколько времени так проходит. Может часа три, может минут двадцать, но гитара из него всю душу вытягивает, и он, невидящим взором уставившись в баночку с таблетками в своей руке, замирает в раздумьях. И все они — раздумья — мало отличаются друг от друга: одна о том, что друга у него больше нет, вторая, что надо учиться сдерживать свои тупые эмоциональные порыв, третья, что же он теперь будет делать без Себастьяна, и так далее, далее, далее в отчаяние. Но вот незапертая дверь приоткрывается со скрипом — и даже этот скрип вроде как вежливый, — и в комнате появляется Себастьян. Удивлённо и коротко взглянув на друга исподлобья, Джаред упирается взглядом в пол, не понимая, зачем же тот пришёл. А Себастьян как-то привычно цепляется пальцами за ручку двери, тихонько закрывает её и, шаркающей походкой подойдя к кровати, усаживается рядом с Джаредом, кладёт руки себе на колени и опять сжимает кулаки так, что костяшки белеют, а заметная внутренняя часть ладони краснеет. Джаред видит это и не знает, должен ли он что-то говорить. Может должен извиниться, или что-то вроде того? Хотя зачем, Себастьян ведь зачем-то пришёл. И спустя пару минут тягучего и вязкого молчания, Прендергаст таки подаёт голос. — Почему ты просто не сказал? Джаред хмуро поглядывает на него, всё так же не поднимая головы, упираясь локтями в колени, сгорбившись. — А что бы я сказал? — дёргает он плечом. — «Себастьян, слушай, я не знаю, гей ты или типа того, но давай будем вместе, чтобы я не видел, как ты сосёшься по углам с моей сестрой»? Ну, а вышло-то всё куда гаже. Себастьян ничего не отвечает. Подняв взгляд к окну, он думает над тем, какие слова нужны Джареду. Он всегда думает именно об этом, в первую очередь — что нужно Джареду. Мысль не ловит, но его сердце горит. — Я не знаю про «типа того», — говорит он, продумывая слова на ходу, оттого его голос звучит ещё взволнованнее, — но я тебя чувствую. Так говорят?.. Джаред в недоумении сводит брови вместе и, слегка выпрямившись, глядит на своего друга, как на чудака, каковым его считал в момент знакомства, и каковым считает до сих пор. Занимательные странности. — Чего? — морщит нос Витком, изображая неприязнь, а на деле пытаясь скрыть за ложной мимикой нервную улыбку. — Я… тебя чувствую, — повторяет Себастьян, пусть запнувшись, но с толикой внезапно приобретённой уверенности в своих словах. Джаред качает головой, всем своим видом показывая, каким дураком считает Прендергаста, но тот слишком привык, чтобы принимать это во внимание, — Витком так часто делает, пусть сейчас у всего этого совершенно другое настроение. Себастьян вглядывается в друга секунды две, а потом его рука соскальзывает с острых коленей, и он далеко не так уж ловко переплетает свои пальцы с пальцами Джареда. А тот смотрит на Себастьяна чуть искоса, с блестящим довольством в глазах и в приподнявшихся уголках губ. — Ты ёбнутый, ты в курсе? — усмехается Витком и думает выцепить руку, но это глупое желание испаряется так же быстро, как и появилось. Теперь лишь бы не сжать в ответ, до конца подтвердив, насколько погряз в этом. А Себастьян, замечая такую реакцию, пробует ситуацию на улыбку, пожимает плечами. И Джаред, наконец, признается себе — ему нравится в этом парне искренность, живая и чертовски исключительная. Он глядит на Себастьяна, на его тёмные веснушки по белой коже, и думает, что теперь может (правда?..) прикоснуться к абсолютно каждой. Невероятно. Джаред одной ногой забирается на матрас, подбирает её под себя, садясь ближе к Себастьяну, ладонью касаясь его шеи, забираясь пальцами в короткостриженый загривок. Прендергаст в этом время завороженно следит за его движениями, глядит в насыщенно-карие напротив и забывает выдохнуть. Джаред медленно, в этот раз словно храня это таинство волнительного ожидания, приближается к лицу Себастьяна. Сначала просто губами касается, на пробу словно, и смотрит с ухмылкой на реакцию. Но Себастьян неожиданно обретает смелость — тянется к другу, и как-то нелепо опёршись на его плечо одной рукой, оставляй призрак поцелуя в уголке его губ. А у Джареда внутри такое — сердце болит и ноет утроенно, зато какой обволакивающей и погружающей болью… Кажется, что бьётся слишком сильно, но это не от волнения или чего-то такого, нет. Ему просто до дрожи в костях нравится, что Себастьян не отстраняется. Его глаза, прозрачно-голубые кристаллы, глядят на Виткома с такого неимоверно малого расстояния, что дух захватывает. Джаред тоже дух захватить хочет — теперь целует уже более привычно для себя, мокро и горячим языком облизывая губы, от чего Себастьян с немой боязнью шарахается, но это так, рефлекторным оказывается. Джаред мирно фыркает и, толкнув друга в плечо, валит его на кровать, так, забавы ради, а потом перекидывает через него ногу и садится Прендергасту на бёдра, всего на какие-то секунды — потом сразу руками упирается в матрас по обе стороны от лежащего под ним Себастьяна и приподнимается, становясь на четвереньки. Смотрит на него чуть прищуренно, сдувая из обзора свисающие зелёные пряди, и дышит часто-часто. От напряжения донорский орган в горле ухает. А Себастьян сразу на это внимание обращает, взглядом спрашивает, что не так. Джаред, изогнув губы в очередной самоуверенной улыбке, говорит, что всё нормально и не стоит Прендергасту вечно спрашивать об этом. — Да, потому что я и так вижу, что у тебя сердцебиение учащённое, — глядя со стопроцентной серьёзностью, сообщает Себастьян, — давай ты успокоишься немного. — Трусишь? — нагло предъявляет Джаред и, опустившись обратно другу на ноги, чтобы освободить руки, лупит Себастьяна по плечам и груди. — Что я тут и сдохну? А? Трусишь, да? Тот морщит нос, щурит глаза, отбивается от шутливых смачных тычков, но по Джареду старается не попадать. Виткома забавляет такое отношение, и вместе с тем вызывает какую-то глухую благодарность, о которой он, может, скажет, но очень нескоро. Когда Джаред, выдохшись, склоняется над Себастьяном совсем низко, звуки их прерывистого дыхания прерывает въедливо звенящий от каких-то острых эмоций голос: — Я так и знала… И Мередит захлопывает за собой дверь. Себастьян вздрагивает от громкого звука, а Джаред лишь незаинтересованно поводит бровями. — Я её лак вчера взял, — произносит он, бесцельно поглядывая по сторонам, — вот, теперь обиделась, наверное. Короткой вспышкой Себастьян выдаёт должную улыбку, но тут же, по привычке, из доверия, переводит взгляд на руки Джареда, что он держит на матрасе. И, очевидно же, у Виткома по-прежнему лишь на нескольких ногтях блестят остатки чёрного лака, с остальных же он был содран больше полумесяца назад. Губы Джареда трогает искренняя улыбка от простоты и верности Прендергаста, но он не успевает растечься розовыми соплями — вспомнив кое-то, сползает с кровати на пол и, подтащив к себе гитару, что лежит недалеко, между настраиванием струн (Виткому больше не стоит вот так пар выпускать) сообщает: — Я хотел показать тебе… Вчера придумал, только интро записал, а сегодня текст вот… Себастьян тут же садится и в слух обращается весь, готовый сверять каждую строчку с правилами Фуллера. По комнате разносится электродрожь. Не разгоняясь почти, Джаред заводит песню надрывно, почти перекрывая хриплым голосом звуки гитары.

У сигарет забавный привкус Я в него по уши влюблён Я всегда курю на завтрак и на ужин Но сегодня я спалил к чертям свой блядский дом Дом, дом, дом!..

На последнем слове Джаред останавливается, и вовсе не по своему желанию; экспрессия сожрала его нормальный сердечный ритм, и теперь сердце отчаянно пульсирует в глотке. А Витком делает вид, что так и задумано — оборвать песню так резко, — ведь это черновик, как-никак. А на деле же он обдумал всё вдоль и поперёк. Но разве Прендергаста обманешь. То есть, обмануть его, такого неприспособленного к жизни, легко, но не в этом случае. — Ты принял сегодня лекарства? — дёрганно интересуется Себастьян, забирая у Джареда гитару и прислоняя её к бортику кровати. — Да, — выдыхает Джаред, с силой потирая отдающие тупой болью рёбра. — Как тебе? — Отлично, — искренне отвечает Прендергаст, продолжая беспокойно глядеть на своего друга и пытаться понять, нужна ли ему помощь. Такая забота то ли льстит, то ли привычной кажется. — И чем я тебя заслужил? — якобы снисходительно протягивает Джаред. Улыбнувшись вновь растерявшемуся Себастьяну, он чуть приподнимается и, притянув парня к себе за шею, быстро целует в щёку. А Себастьян в ответ смущённо рдеет. И Виткому становится понятно: от т а к о г о, сидящего прямо в сердце, никакое отторжение не избавит. Теперь Джаред это знает.