"Неизвестно" - III

— Ты бы поспал. Выглядишь…так себе. — Хуже, чем обычно? Час назад мы пересекли границу где-то в неподконтрольной зоне, по проселочным дорогам и откровенным выселкам. Марк в полной мере выявил свой водительский талант, врезавшись в дерево, дважды уронив машину в овраг и перепугав местного грибника до полуобморочного состояния. Когда все невзгоды остались позади, уже опустился вечер и поднимался из сумеречных теней туман. Казалось, это запотели стекла или дорожная пыль заволокла их окончательно. Или это у меня мутилось в глазах?.. — Балда, — древний провел по волосам рукой, случайно выудив из них крапчатый листик, оставшийся то ли от оврага, то ли от дерева. Крапчатый листик, похожий на жабью шкуру, еще влажный от утренней росы и полуденной мороси. — Чуть что — и сразу балда, — шевельнувшись, я случайно уронил куртку, которой кто-то меня заботливо укрыл. Видимо, я уже давно дремал, сам того не замечая. — Нам еще долго ехать… — Я не о туше твоей беспокоюсь, мальчишка. Ты напряжен. Так быть не должно. — О-о-о, господин Само Спокойствие отозвался… — …а обо мне ты вообще волноваться не должен. — Напомнить, что ты за рулем? — Нечего было права категории «а» получать. А теперь уже нечего беспокоится. Вздох. Затаилась пауза. Туман за окнами становился гуще. Порой, будто глаза, вспыхивали в этом молоке фары встречных машин и с жёлтым их светом тревога нарастала и тут же гасла. Когда привыкнешь к темноте любой свет вызывает страх: тревожное чувство, будто всё изменилось уж слишком резко.Но потом понимаешь, что там, за этим светом, прячется чья-то живая душа и некий незнакомый человек тоже дышит, и сердце его бьется, перегоняя кровь. И у того, другого человека — иная жизнь, и свои, мимолетные трагедии. И мои собственные беды никак его не коснутся. И даже если меня не станет, человек этот продолжит дышать, бороться и жить. Так почему бы и мне не побыть тем самым незнакомцем, в машине, несущейся навстречу, скрытым за желтыми глазами фар?.. Проводив взглядом очередную вспышку, я наткнулся на глаза бессмертного; из-за сумерек они тоже потемнели и свет не коснулся их: он остался у него за спиной. И в этих широких зрачках я увидел только отражение своих собственных глаз. Всматриваясь в это отражение, я заметил, что в последнее время он не смотрел на меня вот так, прямо, ни разу. Наверное, этот взгляд был совсем коротким; всё время, пока мы пересматривались, за окном у водительского кресла проезжала машина, всё та же, которую я провожал взглядом. После этого Марк снова повернулся к дороге. — Ладно. Расскажу тебе сказочку на ночь. Он сделал глубокий вдох и не меняя выражения лица говорил, с каждым словом незаметно увеличивая скорость движения. — Однажды, когда на Вечный Рим опустилась ночь и луна высветила мраморные колоны, будто ребра исполинского зверя, оборванец в буром, заношенном хитоне сидел на ступенях храма и смотрел на днём оживленную, а нынче замершую городскую площадь. По ночам никто не гнал его на окраины, и ему нравилась эта спокойная, холодная тишина форума и купол звездного неба, развернутый над его головой. Он думал о том, что, вероятно, и в смерти существует своя жизнь, и жизнь, в сущности, не заканчивается никогда, если на этих остывших камнях он свободнее, чем в толпе из дышащей плоти. Он не заметил темную фигуру в тени храма, пока та не вышла из-за колоны, и на белом камне не стала черным пятном. Фигуру скрывал длинный хитон без пояса, струящийся и столь же темный, сколь ночное небо в отражении глаз мертвеца. Гиматион было не разглядеть как следует как и то, был ли он: волосы незнакомца спускались до пят, распущенные и, кажется, еще более тёмные, блестящие, как вода на дне колодца. И только маска, скрывшая его лицо, была светла. Это была восковая маска: спокойное, спящее выражение с закрытыми глазами. Было ли это лицо — лицом незнакомца — оборванец не знал, ведь маска эта была погребальной. Не ведал он и то, принадлежит ли это лицо кому-то из родственников: из живых он знал лишь мать, из мертвых — никого. Незнакомец заговорил с ним голосом тихим и низким, и высокие стены храмов разносили слова его эхом. Они говорили о том, что таилось в тот вечер в голове оборванца: о жизни и о смерти. Точнее сказать, они спорили. Оборванец твердил, что вовсе не собирается жить долго и долго жить ему вовсе ни к чему. По молодости своей он наглел и незнакомец с насмешкой наблюдал эту дерзость. — И когда, по-твоему, ты умрешь? — Лет в двадцать, если нищета и голод не прикончат меня раньше. Губы неподвижной маски будто потянулись в подобии мягкой улыбки. Но, быть может, это была лишь игра лунного света. — Спорим? — Спорим! На том они и расстались. Лишь когда пал Рим и сквозь грудь молодого человека в буром хитоне прошел клинок, он понял, проснувшись на утро в крови и каменной пыли, что Смерть не любит проигрывать споры. На несколько мгновений воцарилось молчание. Марк только теперь заметил, что едет слишком быстро, и стал раздраженно переключать передачи и снижать скорость. — Не знаю, было ли это на самом деле. Вполне может быть, что это всего лишь очередное ложное воспоминание. — Так ты…не вампир? — Нет. Мне в принципе не нужна пища, по крайней мере, любое материальное её воплощение. Однако не смей обелять меня: крови на этих руках предостаточно, — древний нервно дернул верхней губой, обнажив острые, и всё равно какие-то слишком длинные клыки.– Да и, спустя столько лет вряд ли можно остаться человеком. — Столько лет… — отозвался я эхом, взглядом повиснув на его шее: искусанной, измятой, как никому не нужные листы дневника. — Значит, Рим? — Рим. — Не думал, что ты так стар. То есть, догадывался конечно, но, выходит…ты итальянец? — А что, не похож? — римлянин оскалился во всю ширь, тем самым утратив остатки какого-либо сходства с античными портретами. Издал смешок. — Я полукровка. Римлянином, настоящим, можно сказать, коренным, был только мой отец. А мать выловили из какого-то кочевого племени во время римской колонизации. Естественно, отцу такие дворняги, как я, были ни к чему и в жизни моей он не появлялся ни разу. Ну и поделом. Не жалко. — Почему ты раньше ничего не рассказывал? Улыбка сползла с его лица и снова оно стало мятежным, как у врубелевского демона. Он посмотрел на меня в зеркало, перекатив затемненные окна глаз вправо; в отдельности от остального лица глаза Марка казались слишком уж полными, самодостаточными. Как будто кроме этих глаз ничего и не нужно, со всей их скрытностью и глубиной в зрачках, с пепелищем старых воспоминаний там, где у других людей просто цвет. — А что бы это изменило? Сейчас, когда мы так близко подступили к границе, за которой стоит неизвестность, любая нить может удержать нас от падения в пропасть. Даже то, что всегда вызывало сомнения. — Погоди…выходит, из-за него ты… Окна закрылись; древний на мгновение прикрыл глаза, а после уже не смотрел на меня — только на дорогу: — Да. Хотя, повторюсь, в этом я не уверен. Всё как с Садом: я помню это, но это и противоречит всему, что я знаю и знал когда-либо. У нас была и другая первая встреча. «Настоящая». После этого в моменты, когда мне особенно не нравилось жить, я, бывало, звал его. Иногда он приходил сам. И я не раз его спрашивал, в мгновения, когда он всё-таки отзывался, было ли это и если было — зачем? И был ли это он или Смерть, большая, неотвратимая и далёкая?.. Но он не давал ответа. Никогда. — Марк судорожно сглотнул, то ли просто сбивая спесь, то ли призывая жгучий ком обиды и боли, подступивший ко рту, отринуть. — И ведь человек способен хотя бы умереть. Не просто заснуть. Заснуть, зная, что эта холодная пустота никогда не отступит …и никогда не настанет. Он снова замолчал. — Если ты не вампир, то почему не выходишь днём? Древний покачал головой: — Потом. Это нужно видеть. — Иначе никак? — Никак. На словах это не описать. По выражению лица было видно, что видеть и тем более показывать «это» ему совсем не хочется. Я отвернулся к окну. Надо значит надо. — …и почему на рассвете всегда так страшно? — Страшно? — Да, до ужаса страшно. Когда солнце только собирается взойти и мир становится синим, как стекло или толстый лёд. — …будто смотришь из-под воды, — он хмыкнул и слабо улыбнулся. — Да, мне тоже страшно. И даже не из-за того, кто я такой или кем не являюсь. Это всего лишь извечный человеческий страх: страх грядущего. Столь же глупый, сколь и остальные человеческие страхи… Однако, солнце снова поднимется, и снова падет к концу дня. И закат будет ал, как кровь. И день будет бел, как снег. А со временем ты и вовсе привыкнешь. — И долго ждать? — Не так долго, как тебе кажется. Открыв глаза, я увидел тот самый страшный рассвет, синий и тревожный, как из-подо льда. Это Марк толкнул меня локтём, разбудив. Крепко уснуть в ту ночь мне так и не удалось: дремал, то и дело сквозь сон замечая то машины, то взведенные, разнокалиберные огни придорожных городишек. Бессмертный опустил стекло: — Смотри. Сам он отвернулся и вытянул руку на первый за день солнечный свет, по локоть. Сначала, на ней зашипела кожа, к чему я был в общем-то готов. Но потом произошло кое-что странное: пузырясь и лопаясь, плоть, однако, не обнажила мышцы и розовую, уже знакомую мне кость. Она просто истаяла. А под ней не было ничего. Ни крови. Ни запаха. Пустота. Ровно до линии опущенного стекла. Убедившись, что я увидел всё, что нужно, Марк вернул руку в салон. Вернее, вернул то, что осталось от неё. — …отдельные части быстро восстанавливаются, но если пропасть целиком…- бессмертный осел в кресле. Машина стояла на обочине; туман истаял за ночь. Или мы его обогнали?..