Она не бросит его

      - Интересно, и почему у меня нет имени? - исключительно с любопытством и безо всякого сожаления в голосе произнес Пятый в воздух, переводя дыхание. Ответом для него стала лишь шелестящая, под напором северного ветра, листва. Близилась осень со всеми ее затяжными "прелестями" в виде мелкого, словно хомячьи слезы, дождя, грязи и ветра. Хотя погодные условия обычно мало волновали Пятого, сейчас он бы не отказался от ласкающего кожу солнца, вместо гнетущего серого неба. Он вскинул голову и отер пот со лба рукавом пиджака. Ему было жарко и холодно одновременно. - Кажется я не говорил, что у тебя есть время на передых, номер Пять - громкий голос отца звучал металлически, хотя он и был довольно далеко. Пятый отбывал наказание. А как наказать того, кто может ускользнуть из любого предполагаемого места наказания, благодаря своему дару? Правильно, заставить использовать этот дар снова и снова, пока его не начнет воротить от слова "перемещение". Вот уже три часа, стоя на огромном балконе, с которого был виден весь участок, сэр Реджинальд Харгривз, гонял Пятого по огромной загородной усадьбе, в которой прежде он никогда не бывал. А ведь он всего-то навсего завел разговор о перемещении во времени, к которым, как он думал, он уже был готов. Если бы знал, что его за это ожидает такое хождение по мукам, трижды бы подумал, прежде чем спросить. - К воротам, номер Пять, - снова продребезжал отец и указал рукой в виднеющиеся вдали ворота для въезда в усадьбу. И Пятый вновь принялся выжимать из себя последние соки, чтобы не показаться слабаком, чтобы убедить, что он уже достаточно обучен, и может совершать скачки во времени. Сконцентрировавшись на месте у ворот, в котором он должен был оказаться, он крепко сжал кулаки до бела и стиснул зубы. Он чувствовал, что он ослаб и его окутывает что-то вроде озноба, но при этом из груди рвется жар. Он никогда ещё не использовал свою способность так много раз подряд и не знал, что это так утомляет. Он силился, но энергии словно было недостаточно и воздух лишь слегка вибрировал вокруг его сжатых кулаков. Тщетно, ткань пространства не расслаивалась достаточно, чтобы дать Пятому скользнуть в ней к месту, которое указал отец. - Ну давай же, давай! Не смей подводить меня! - взмолился Пятый и через миг его сжатые кулаки уже превратились в прямые ладони. Он довольно окинул ворота взглядом и отсалютовал отцу, который видел его со своей импровизированной трибуны, словно соладт офицеру. Сияя городостью, Пятый поправил галстук, хотя он чувствовал, что если отец не остановится в ближайшие минут двадцать, он все же уронит марку и тогда придется забыть дорогу к этим беседам о его готовности. Силы были на исходе. Слегка вытянув руку, отец жестом показал, что хочет чтобы Пятый переместился к нему на балкон и это тоже далось мальчику не без труда, но он все же очутился рядом с укоризненно глядящим мистером Харгривзом. - Как я и сказал, я готов для путешествий во времени, - гордо, но не слишком смело процедил Пятый и вздернул подбородок вверх. - Это ничего не значит, номер Пять. Один скачок во времени, едва ли сравнится с сотней скачков в пространстве. Это было лишь наказание, за неподобающее поведение. Не тренировка, - мистер Харгривз убрал руки за спину, резко повернулся на пятках в сторону входа и стукнул тростью о пол, - сейчас, пора домой. Скрип зубов Пятого звучал, как самая сокрушительная мелодия зла и он было хотел сказать, что сам телепортируется домой, но что тут скажешь, в наказаниях мистер Харгривз знал толк. Пятого и впрямь замутило от мысли, что ему снова придется "скакать" до дома и он покорно поплелся за отцом, сквозь пустынные комнаты огромного, и молчаливого поместья. Он засыпал не чувствуя ни ног, ни рук, прямо в форме академии. Ему казалось, что в тот день, даже его сердцу было лень биться и оно замедлило свой темп, будто тоже желая отдохнуть после такого тяжёлого дня. Он чувствовал, как Грейс будит его лёгким щекотанием кончика носа и на редкость искренне улыбаясь, Пятый неспешно открывал глаза и... Видит перед собой тонкую крысинную морду, щарящую в поисках съестного. Сон. Всего лишь сон-воспоминание. Почему больно так, словно в сердце вогнали ржавую арматуру? Одинокая, почти никогда не уходящая дальше зелёных глаз своего хозяина, слеза, скатилась по перепачканному сажей и кровью лицу Пятого. Одиночество. Раньше он любил одиночество. Ценил уединение и личное пространство, а теперь он один занял личные пространства семи миллиардов людей и этого оказалось, как бы это сказать... Многовато. Он думает, что неплохо схватить что-нибудь и прикончить эту крысу, пока она думает чем бы поживиться. Крыса на вертеле. В его мире апокалипсиса – почти деликатес. Но он слишком разбит, слишком подавлен и впервые после того, как он похоронил братьев и сестру, ему снова хочется заплакать. Он встаёт со своего лежбища из мешков и тряпок и размазывает рукавом кофты влажную дорожку по чумазому лицу. Крыса быстро ретировалась, поняв что объект ее изучения живее всех живых и Пятый решил что, ее час ещё не пробил. - Доброе утро, Долорес, - устало проговорил юноша, не веря, что он действительно произносит это. Пара пластиковых глаз смотрела из угла. "Тебе не обязательно произносить слово "доброе". Это несколько странно, в наших-то условиях, не находишь?" - Да, ты права. Отныне, никаких добрых утр, - раскрыв рюкзак, Пятый оценил свои скудные запасы провизии: фляга воды, пропавшие твинки, к тухлому вкусу которых он уже привык; пара вздувшихся банок консерв, и его самая ценная, за последнее время, находка – таблетки из целлюлозы, которые разбухали в желудке, создавая иллюзию сытости. Неудовлетворительно покочав головой, Пятый решил, что завтрак он пожалуй пропустит. Снова. "Ты бледный и хмурый, хотя я не уверена на счёт бледности, ведь ты весь в грязи, но ты определенно хмурый". Пятый никогда не задавался вопросом сошел ли он с ума, если пластиковый манекен в самом деле разговаривает с ним. Точно так же, как он никогда не задавался вопросом, почему Долорес в его голове говорит её голосом. - Мне снился дом. Просто один день из старой жизни, - Пятый отвел взгляд в сторону, как будто Долорес и впрямь видела, как предательски заблестели его глаза. "Хватит уже этих соплей!" рявкнул он на себя внутренним голосом и громко швыркнул носом. Невозможно было понять, откуда столько сил в этом высоком и худощавом мальчишке. Никто не осудил бы его, если бы он сдался. Как тут не сдаться? В этом гнетущем одиночестве, поедая пропавшую еду и жуков, мучаясь от жажды и всюду бушующих пожаров? Но каждый раз, когда мысль об избавлении себя от этих мук настигала Пятого, в глазах вставали тела его семьи, которые он хоронил вот этими самыми худыми, и по детски вытянутыми руками. И его последний день в жизни без апокалипсиса. Его несоразмерную гордость, приведшую к этой роковой ошибке. Вспоминая эти две вещи, Пятый стискивал зубы так, что сводило челюсть и совсем не по юношески жестоко, говорил себе "ты сам виноват". Эти три слова были словно раскалённое клеймо, которым Пятый прижигал свою кровоточащую от тоски рану. Он запрещал себе даже думать о том, чтобы "избавить себя". Он будет бороться, до последнего шага на этой выжженной земле. Пока есть хотя бы призрачная надежда, что он сможет вернуться и спасти землю, спасти семью, он будет бороться. "Снова снилась она?" вопрошал в его голове голос Долорес и он прикрыл глаза, вспоминая каштановые волосы, мягкую полу-улыбку и брови, всегда выгнутые грустными дугами. - Нет, - Пятый еле сдержался, чтобы не добавить "увы", - пора в путь Долорес, нас ждёт долгая дорога. Куда более долгая, чем он мог себе представить. Нащупав под тем, что служило ему подушкой, измятую и потрепанную книгу, он измученно, но вместе с тем мягко провел ладонью по портрету, который был напечатан на обратной стороне книги. Его единственный шанс не упустить из памяти ее черты.

***

Она сидит перед ним. Такая простая и вместе с этим непонятная. Все те годы, что он смотрел на стертую и выцветающую обложку, он знал, что она не передаёт и доли ее настоящего очарования. Она такая взрослая, но для него все они теперь лишь дети, которых он должен спасти. Ее движения ловкие, аккуратные. Она держит его за руку, колдуя над его вынужденной раной. Он мечтал об этом. Господи, как же он об этом мечтал! Просто сидеть достаточно близко и украдкой поглядывать за ней. Хотя у Вани и нет детей, ее движения заботливые, почти материнские и Пятый готов сидеть вот так, забыв о конце света и обо всех его чертовых делах. Ожидая ее, он изучал ее квартиру в тусклом свете ночника. И с каждым изученным миллиметром все сильнее и сильнее убеждался, что он сошел с ума дважды — когда потерял её и когда снова увидел.

***

Ваня-апокалипсис-Харгривз. Беда и подарок в одном флаконе. Лежа на идеально-белых простынях, она кажется ещё более бледной, почти белой и от того, мысль что она уже не с ними посещает ещё чаще. Но она дышит и иногда подергивает пальцами, словно заискивая смычек. Сейчас она казалась Пятому ещё более маленькой, чем раньше. Словно все, что ей пришлось перенести, иссушило ее. Чтож, пожалуй это еще сносная плата, за пережитый апокалипсис. Порой Пятый злился на неё. Сидя возле ее кровати он молча качал головой, в немом исступлении и неосознанно сжимал ее руку так крепко, что будь она в сознании, она бы наверняка вскрикнула от боли. Но Ваня молчала, как будто по-новому оскорбившись на мир, теперь уже с тройной силой; как будто желая сделать Пятому ещё больнее. - Что если она... - но Клаус замолкал раньше, чем мог бы договорить свое "если". Казалось, что Пятый источал слово "заткнись" на молекулярном уровне, от чего никто так и не осмелился закончить эту фразу. Она не бросит его. Его Ваня не бросит его. Он ставил ей музыку на старом проигрывателе. Каждый день, как по часам. Дебюсси, Бах, Моцарт. Пятый не был уверен, но ему казалось, что в эти моменты на ее лице можно было разглядеть особое умиротворение и даже тень улыбки. Но шли недели, Ваня продолжала оставаться лишь молчаливым подобием настоящей себя. Шепот сомнений в головах братьев и сестры, начинал становится все громче, а вера в лучшее все слабее. И в скором времени даже Пятый, тот, кто создал негласный закон запрещающий любые "что если" начинал нервно сжимать пальцы Вани в такт ее пульсу. Он чувствовал, как "что если" забираются ему под кожу и отравляют его веру. Капля, за каплей. Вот только никакие "что если" не помешали Пятому дождаться этого момента, когда после очередной пластинки и извечного поцелуя куда-то в область виска, он взглянет в ее неожиданно распахнувшиеся карие глаза и с облегчением улыбнется.