Правда?

— Хэй, – ладонь осторожно устроилась между лопаток. – Спишь? Клаус плавал в какой-то вязкой жиже из слабости и полузабытья уже двое суток. Тошнота и тремор от ломки настигали волнами, как приливы и отливы. Голоса мертвецов становились то тише, то громче. Он не был уверен, подходил ли к его кровати кто-то из братьев и сестер, или же ему это казалось. То есть, то нет. Hello, goodbye. Только и сжимай-разжимай ладони. Материализация Бена в концертном зале далась нелегко. А перемещение во времени окончательно добило. Кажется, его приходила кормить мама. Кажется, приносил стакан какой-то чудодейственной химозы Пого. От нее у него тоже вырастет шерсть, как у Лютера? Эпиляция шоколадным пудингом уже не поможет. Клаус улыбнулся своим мыслям. И вообще: он разве жив еще, этот старый обезьяний партизан? Ах, да. Они же теперь моложе, в этом времени Ваня не успела взорвать Луну, и даже засранец Реджи жив. Жив. Клауса подкинуло на постели. — Бен? – в ладони на спине он признал владельца. — Я, – охотно отозвался знакомый голос. Двое суток он караулил Четвертого, переживая, как никогда. Одно дело, ломка. Это они проходили тысячи раз. Передозы с клинической смертью – тоже не новость. Другое дело, коматозное состояние после того, что он выкинул в концертном зале. Кто его знает, останутся ли у Клауса силы еще хоть на что-то после такого надрыва? А потому Бен то и дело крутился у его постели, хотя в этом не было толка. За все время Клаус ни разу не услышал его или, во всяком случае, не подал виду. Создавалось впечатление, что он вообще никого не слышал и не видел. Не только призраков. И это настораживало. Пару раз Бен осторожно прикасался к нему в надежде на контакт, но снова и снова рука проходила сквозь дрожащее тело. Не то чтобы это ощущение перестало быть обыденным – когда ты умер, привыкаешь, что через тебя проходят люди, предметы, а взгляды не находят, за что зацепиться. И нечаянная радость перед самым концом света – без малого тридцать часов, за которые ты успел обрести что-то типа физической формы благодаря братцу, в которого верил только ты, – не приучила к хорошему. Разве что, опьянила тенью надежды, что теперь, спустя долгие тринадцать лет, все изменится в лучшую сторону. И только сейчас – удалось его коснуться. Клаус пришел в себя, а вместе с ним – его новообретенные силы. "Ново-" ли? — Бен, Бен, это правда ты? – зашептал Клаус и тогда только понял, как пересохли его губы и, кажется, даже голосовые связки. Язык напоминал неповоротливого, иссохшего слизняка. Приподнять голову над подушкой оказалось очень, очень плохой идеей. Так его не мутило со времен первых попоек, когда радость от возможности заткнуть орду вечно стенающих, орущих и жаждущих его страданий мертвых перекрывала любое неудобство. А о том, что тяжелые наркотики помогают лучше, чем две бутылки текилы, пять самокруток и десять банок пива в одного, он узнал позже. Бен поспешил переместиться на край кровати перед Клаусом, видя, каких усилий стоила тому пара движений. — Как видишь, не тень отца Гамлета. — Я, знаешь ли, не всегда могу доверять своему зрению, – плохо слушающимся языком проговорил Четвертый и потянулся к Бену. Нащупал коленку. Осязаемую острую коленку. Насколько далеко в прошлое их занесло, как скачок отразился на них? Жив или не жив? Сейчас не так важно, главное – вот он. Не остался во вспышке света, за которой – абсолютное ничто. Не растворился в пространстве. Не стал жертвой этих, которых снова, впервые с момента смерти, пришлось пустить под свою кожу. Счастье-то какое. Такое счастье, что Клаус даже предпринял вторую попытку приподняться на локтях в поисках стакана с водой. — Что-то подсказывает мне, что бурная деятельность – сейчас не твое, – Бен ухмыльнулся. – Это? Проследив за взглядом Клауса, он потянулся за заботливо оставленной мамой на тумбочке водой и, только протянув ее в руки страждущего, понял. Застыл, не веря своим глазам и уж тем более не веря ощущениям. — Я, конечно, понимаю, что, прежде чем пить или есть что-либо в этом доме, нужно провести лабораторную экспертизу, но ты не Кларк Кент, чтобы просветить стакан своим рентгеновским зрением, – медленно приходящий в себя Клаус и представить не мог, что можно хотеть пить не меньше, чем ширнуться. – Бен? Да что тако... О. — Ага. — Охренеть. Теперь я смогу сутками лежать на диване или мокнуть в ванне, а ты будешь приносить мне сигареты и хавчик. – Я ведь могу поставить обратно, – Бен угрожающе покачал стаканом. – Не-не-не, водичка идет к папочке, – Клаус схватился за желанный сосуд. Пара глотков – и реальность стала проясняться. — Сколько прошло? — С момента нашей первой встречи? Или с последней таблетки? Сотворения вселенной? — Я тебя умоляю, не сейчас, – захныкал Четвертый. – Просто ответь. Он отставил пустой стакан в сторону и, недолго думая, подполз ближе к Шестому и устроил голову у того на коленях, как бы невзначай заглядывая в глаза, как заправский кот – "ну только одной лапой, и вообще этого не происходит, не обращай внимания". Ласка была настолько нежданной, а ощущения такими забытыми, что Бен на секунду застыл с нечитаемым взглядом. Слишком много впечатлений для трёх минут: брат очнулся, он снова осязаем, Бен может взаимодействовать с предметами и... вот это вот безобразие. — Два дня. — Не самое долгое мое отсутствие. А ты? — А что я? Я всего-то сейчас в шоке от происходящего. И, кажется, твои кудри с семнадцати лет, когда я последний раз к ним прикасался, ничуть не изменились. — Ты был здесь? Я не слышал тебя. — Не новость. Ты никогда меня не слышишь. Я же занудный голос разума. — Моя детка пассивно агрессивит, – Клаус сложил губы в поцелуйчике. — Если серьезно, ты действительно не слышал и не видел меня. Лежал бревном и еле дышал. И это пугало до усрачки. — Надо думать: если я лежу бревном, то я либо согласился только ради дозы, либо и правда придавило, – он хихикнул, но тут же прикусил себе язык под укоризненным взглядом. – Ты все ещё мертв, да? — Мы всего лишь в 2014. — А счастье было так возможно, – пробормотал Клаус и вздохнул. Вдруг его лицо озарилось. — То есть моя печень и нервные окончания на пять лет моложе, а значит... — Даже не думай. — Ты что-то сказал? Не слышу тебя. Не слышу-у-у. Ай! — Я тринадцать лет мечтал снова запустить пальцы в твою шевелюру, но поверь, это не значит, что при этом я не выдеру все до последнего волоска, если ты снова заведешь эту песню. Клаус притих, надув губы. — Правда? — Правда выдеру. — Правда мечтал? — Да, – пришлось отвести взгляд в сторону от этих пытливых больших глаз. Все эти годы рядом с Клаусом Бен не мог понять: сколько бы тот ни изводил себя, ни устраивал каждый день проверку на прочность своему организму, миру и невольному свидетелю всего этого – брату, сколько бы ни перегорал, выгорал, сгорал, ни погружался в пучины ненависти к себе или отцу, глухой к его нуждам семье, сколько бы грязи ни пихал в себя и ни исторгал из себя, – у него оставались все те же широко открытые в этот жестокий мир, немного наивные, с затаившимися в уголках улыбкой и надеждой глаза любознательного и доброго мальчишки. И сейчас они смотрели на него. Невозможно же. — А я мечтал, что смогу ещё хоть раз проснуться и обнять тебя. Как в детстве, помнишь? Если бы Бен дышал, он бы перестал. И ещё пожаловался бы на подскочившее давление. Но он призрак. У призраков нет реальных оснований для всей этой художественной чепухи. Пока он разбирался со своим отсутствующим давлением и сбившимся недыханием, Клаус, воспользовавшись моментом, резко притянул его к себе и уткнулся в живот, удерживая настолько крепко, насколько мог, несмотря на изнуряющую слабость. Ему теперь придется очень постараться, ведь его энергии должно хватать на двоих. — 2014, говоришь? За пять лет мы надерем задницу этому апокалипсису, Луне и заставим Ваню работать на нас. Жопой чую. Бен рассмеялся и запустил пальцы поглубже в мягкие кудри. — Я рад, что у тебя она такая чувствительная.