И горел погребальным костром закат

... Как смеялось небо, А потом прикусило язык. И дрожала рука У того, кто остался жив, И внезапно в вечность Вдруг превратился миг. И горел Погребальным костром закат. © Кино – «Легенда»

      Кладбище молчало. Тянущиеся к голове ветви деревьев чернели на мягком сером шёлке туч, роняя последнюю листву на растрескавшийся от времени асфальт. Эти деревья словно танцевали, и танцы их были наполнены печалью — болезненно искривлённые, ни одного прямого ствола, устремлённого к небу.       Здесь всё было пропитано этой тоской — затхлой и удушающей. Даже лёгкий ветер, шевеливший пряди волос и полы куртки, перегоняющий хрупкое тусклое золото листьев от ограды к ограде, казалось, не просто дул, но тихо плакал, памятуя о каждом человеке, к чьим памятникам прикасались его бесплотные ладони.       Собственных шагов почти не было слышно; самому себе Шоичи казался бестелесным призраком, неприкаянной душой, блуждающей среди потухших огоньков, горсток пепла. Раньше он мало думал о смерти. Реалист по жизни, он не признавал такого явления, как смерть. Пока мы живы, её нет. Вокруг умирали люди, но это оставалось пустотой — не допустить привязанностей на чужой стороне было одной из важнейших задач. Нет близких: родная семья далеко и почти забыта; Вонгола была и есть организация, которой Шоичи должен, но никак не семья; Миллефиоре — стан врага. Так к чему скорбеть о чужих смертях, если они не стали утратой?       Он остановился возле одной из могил, ничем не примечательной, не выделявшейся из моря прочих — многообразие памятников делало их безликими, сливающимися в одно бескрайнее море серого камня с проблесками ярких пятен-фотографий.       На этом памятнике фотографии не было. Не было вообще ничего, только высеченное имя и дата смерти.       На землю, устланную пожухшими листьями, опустился букет красных маков. Простые цветы, с удивительно нежными лепестками, увядающие так быстро, словно гаснет огонёк свечи. Цветы Бьякурана, пылавшего так же ярко, как маковое поле, потухшего столь же быстро. Ненароком вспомнилось значение этих цветов, прочитанное лишь пару часов назад.       «Ты моя утрата».       Ладонь коснулась камня памятника. Мрамор ответил холодом и сухостью осевшей на нём пыли. Пальцы неторопливо обвели каждую буковку имени и фамилии, стирая эту пыль.       ... к чему скорбеть о чужих смертях, если они не стали утратой?       Вопрос без ответа. Вернее, без того ответа, которых хотелось бы услышать. К чему приходить сюда каждый раз, принося эти бесполезные цветы, сгнивающие после первого же дождя, прикасаться к надгробной плите, впиваясь в неё взглядом? Что Шоичи хочет прочитать в этих двух коротких словах: «Бьякуран Джессо»? Чего ждёт от той земли под ногами, что укрыла собой тело сияющего бога, потушив его свет? Чего ждёт от тишины, окутавшей призрачным туманом тоскливое пространство вокруг? И когда пройдёт это кажущееся бесконечным чувство ожидания?       С губ сорвался тихий вздох; ветер подхватил его и взлохматил рыжие волосы, устраивая на голове ещё больший беспорядок, чем обычно. Шоичи задумчиво уставился на плиту поверх стёкол очков, точно так же, как пару дней назад, и ещё раз до этого, и до этого, и до этого.       Ложь уже стала неотъемлемой частью жизни. Солгал единожды, и будешь лгать всегда. Всем. Лгал одному боссу, лжёшь другому. Шоичи никогда не говорил Саваде, куда пропадает периодически из штаба Вонголы. «Ходил прогуляться», — так это звучит. А куда — не твоё дело. Так нельзя с Десятым, но не доставало сил произнести вслух: «Я был у его могилы».       И всё это время не оставляло чувство безысходности. Чувство загнанного в угол зверя, которому остаётся лишь метаться по клетке, изредка подходя к запертой на замок двери, за которой фиалковыми волнами плещется свобода. И этой дверью была могила у ног. Странное ощущение. Столько долгих лет ты рискуешь собой, семьёй, всем, добровольно укладывая голову под гильотину...и даже не чувствуешь себя победителем.       — Шо-чан.       Мягкий, как сахарная вата, голос заставил лёгкую вуаль тишины всколыхнуться, приподняться и опуститься вновь. Шоичи замер вместе с нею, не решаясь обернуться. Звать его по имени мог кто угодно, даже сам Десятый, забредший на это старое кладбище, где давным-давно не хоронят мертвецов. Да, Бьякурана должны забыть, и даже тело его достойно лишь иссохшей земли, чьи соки выпила смерть.       Наконец, Шоичи медленно повернулся, почти физически ощущая, как по телу разливается напряжение.       Прямо перед ним возвышалась светлая фигура. Снежная шапка волос, потревоженных печальным ветром, сирень глаз, бархатная улыбка на тонких губах, простая одежда, сидящая на этом белом существе так же неестественно, как на призраке.       Он и должен быть призраком.       Ноги подкосились, живот свело молнией судороги, и пальцы вцепились в ограждение, чтобы не дать телу рухнуть в ворох листвы. Взгляд чужих глаз с танцующими в них крошечными аметистовыми огоньками, скользнул с Шоичи, охваченного мелкой дрожью, к могиле.       — Меня похоронили, — проговорил он. Уголки губ чуть опустились, но улыбка с них не сошла. – Ты часто навещал меня, Шо-чан?       Шоичи молчал, не в силах отвести взгляда от возникшего перед ним миража. Плод воспалённого сознания?       — Ты скучал по мне?       И снова тишина. Ветер грустно вздохнул и прикоснулся к щекам.       Наваждение пошевелилось и сделало несколько шагов вперёд. Под ногами отчётливо зашуршали листья, слух уловил ритм чужого дыхания, когда призрак подошёл почти вплотную.       — Я из плоти и крови, Шо-чан. — Угасшая было улыбка на лице призрака расцвела вновь. — Чувствуешь? — его пальцы прикоснулись к подбородку, и от этого касания, так похожего на касание ветра, тело пронзила новая волна дрожи. Теперь Шоичи бил крупный озноб. — Я жив.       Этого просто не могло быть. Реборн объявил, что Бьякуран повержен и убит. Показал это место. Показал яму, показал опускаемый в неё гроб. Гроб пуст? Как такое возможно?       — Ты дрожишь, — заметил призрак Бьякурана с тихим смешком; его пальцы сдвинули с шеи огненно-рыжие пряди, прошлись по светлой коже и замерли на затылке, зарывшись самыми кончиками в огонь.       Призрак. Или... живой человек?       Шоичи недоумённо моргнул, словно очнувшись от транса и лишь сейчас осознав, что перед ним в самом деле стоит Бьякуран, дышит, говорит, обнимает за шею.       Говорить было страшно. Вдруг всё-таки морок, обман сознания? И вдруг от слов этот морок рассыплется и осядет туманом под ноги, разбив вспыхнувшую звёздочку надежды в окутанной холодной темнотой тоски душе?       — Ты скучал по мне?       Невозможно ответить да. Невозможно ответить нет. Можно лишь податься вперёд, не обнимая в ответ, но уткнуться лбом в плечо. Простое движение, заставляющее натянуться тяжёлые цепи и врезаться в кожу.       — Шо-тян, – Бьякуран отстранился, взял в ладони лицо Шоичи и внимательно посмотрел в его глаза, всё так же легко улыбаясь. – Я пришёл за тобой.       Шоичи отшатнулся — мозг внезапно включился, услужливо напомнив своему хозяину о клейме предателя. По чьей вине здесь стоит эта могила? По чьей вине?       Бьякуран препятствовать не стал, лишь прикрыл глаза, будто вслушиваясь в тихие шепотки ветра. — Сейчас ты уйдёшь, Шо-чан, я не ожидал увидеть тебя у своей собственной могилы. Но потом ты уйдёшь со мной, — глаза открылись вновь, пронзая лиловыми осколками душу. — Время воскреснуть.       С этими словами Бьякуран развернулся и неторопливо направился прочь, разметывая ногами листья, будто сознательно мешая кладбищенской тишине, оставив своё Солнце оседать на землю без сил, тонуть в прорвавших плотину холодной отстранённости от реальности эмоциях.       Как он добрался до особняка Савады, Шоичи уже не помнил. Всё было, словно во сне — он шёл на автомате, привычной дорогой. Подсознание цепляло из окружающего пространства редкие элементы в виде красного света светофора или гудков несущихся по дорогам автомобилей; сознание отчаянно барахталось в великом множестве мыслей. Потому, когда Десятый встретил его на лестнице, сердце ёкнуло и ушло вниз.       Короткое: «Шо-кун, нужно поговорить» резануло по венам острым лезвием, собственный пульс казался барабанной дробью перед казнью. А казнить было за что. Встретил врага живьём, ничего не сделал, отпустил. Шок был слишком силён для разумных действий, но кому, как не Шоичи уметь стремительно выкарабкиваться из внезапных ситуаций и сохранять на плаву трезвость рассудка?       Так почему же?..       Кабинет Десятого встретил теплом и ароматным запахом кофе. Машинально приняв от Савады горячую чашку, Шоичи сел напротив своего босса. Тот выглядел встревожено — сцепив пальцы в замок и спрятав за ними нижнюю часть лица, Тсуна смотрел мимо подчинённого, как будто бы совсем не интересуясь разговором. Говорил малыш Аркобалено.       — Моему бездарному ученику не хватило мужества убить Бьякурана, — без вступления начал Реборн. — Он жив и находится в изоляции на далёком острове. Находился.       Его чёрные глаза-жуки не выражали абсолютно ничего; Шоичи не выдержал взгляда и уткнулся в чашку. Не поднял глаз он и тогда, когда Реборн вслух удивился спокойной реакции на известие о бывшем боссе.       — Ты уже встречался с ним? – последовал вопрос.       На мгновение повисла тишина.       — Нет, — опустив веки, Шоичи пригубил кофе. Кипяток обжёг губы и язык до слёз. – Мне снова втираться к нему в доверие и шпионить на благо Вонголы?       Должно быть, в голосе прорезались нотки иронии — Шоичи почти физически ощутил на себе лишённый эмоций взгляд младенца. Лишённый их, но удивительно тяжёлый, как свинец.       — Нет, у тебя иная задача, Шо-кун, — Савада, наконец, решил вклиниться в разговор. Опустив правую руку на подлокотник кресла, левой он потянулся к ящикам в столе. Выдвинув верхний, он несколько безумно долгих мгновений всматривался в нечто, лежащее на дне, и только потом извлёк предмет, положив его на стол, поверх бумаг. Пистолет.       — Ты должен убить его, — будничным тоном сообщил Реборн.       — Почему я? — голос звучал очень спокойно, и только сам Шоичи понимал, что близок к истерике. Слишком всё быстро. Слишком непонятно. Слишком неправильно.       — Тсуна упустил свой шанс, — объяснил Реборн, бесцеремонно прохаживаясь прямо в ботинках по столу Десятого. — Тебе Бьякуран доверял. Придумаешь что-нибудь. Например, как ты раскаиваешься и желаешь снова служить ему, потом подберёшься поближе и выждешь момент. Импровизируй, Ирие, ты же это умеешь.       «Ты же это умеешь». Прямо как клиент, объясняющий шлюхе, как он хочет и сколько раз. Это ведь твоя работа. Тебе не привыкать, так не выпендривайся и сделай это. Сделай эту грязную работу, получи «спасибо» от Десятого, его ничего не значащую улыбку за то, что перечеркнул другую, такую фальшивую для других и такую тёплую для него.       — Бери.       Тон, не терпящий возражений. Шоичи отставил на край стола чашку с так и не выпитым кофе, коснулся рукояти пистолета. Слишком обжигал этот кофе, чтобы его пить. Слишком обжигало то, что просили сделать, чтобы это выполнить. И слишком жёг душу долг, чтобы отказаться.       — Прости, Шо-кун. — Ладонь Десятого накрыла пальцы, пробующие на ощупь пистолет. — Я снова вешаю на тебя такое тяжёлое дело. Я сам виноват, но... больше некому.       Хорошо, Савада. Ты улыбаешься, а в глазах стоит грусть. Но сегодня ночью ты будешь спать спокойно, потому что будешь знать: твой верный товарищ пойдёт и сделает за тебя чёрную работу.       Хорошо. Пальцы стиснули рукоять. Наверное, так и должно быть. Наверное, так нужно во имя... во имя многого. А во имя чего конкретно — разве должны пешки задумываться о таком?       Пистолет скрылся в кармане куртки, а Шоичи попрощался и вышел.       Ночью он не сомкнул глаз. Тикали часы, отсчитывая оставшееся время до выстрела. Даже втираться в доверие не придётся — достаточно прийти, поднять оружие, нажать на спусковой крючок и уйти с чувством выполненного долга. Да. Он должен будет гордиться собой.       Часы слились в бесконечность. Серое утро, походившее на плохую картину художника, смазавшего все краски в порыве недовольства собой, сменилось мрачным днём. Тусклое солнце совсем не грело — оно заглядывало в спальню и тоскливо трогало стены, будто пытаясь отыскать в них точку опоры, уцепиться хоть за что-нибудь и остаться, не скрываться в темноте новой ночи.       Лишь когда светило стало клониться к горизонту, Шоичи выбрался из постели, в которой пролежал весь день. Такой слабости он не ощущал в себе уже очень давно. Он знал, что в силах собраться, встряхнуться, пойти и сделать то, что должен, но в висках стучали слова: «Я пришёл за тобой», и тело расслаблялось вновь, сознание рассыпалось песком, мысли ускользали сквозь пальцы и не желали задерживаться ни на секунду. Пустота в голове, ноющая и утомительная.       Ждать пришлось очень долго — небеса успели вспыхнуть рыжим огнём, когда у ворот, наконец, показалась знакомая фигура. Бьякуран двигался неторопливо, словно прогуливался по парку, а не шёл к своей собственной могиле.       Рука сама собой выхватила из кармана пистолет. Дрожи не было — ни к чему Бьякурану перед смертью видеть слабость бывшего подчинённого. Пусть думает, что тот не сдался, что не был сломлен обстоятельствами. Не был сломлен сам собой за всё это время. Что не корил себя не единожды за предательство. Что не тосковал. Не скучал.       — А Савада, похоже, уже знает о том, что я сбежал, — Бьякуран улыбнулся, продолжая приближаться, пока дуло не уткнулось ему в грудь. — Ну, стреляй, Шо-чан. Долг — штука такая...       В голосе отчётливо слышалась издёвка, и рука дрогнула. С этим человеком медлить нельзя. Выстрел, и всё будет кончено. Но...       — Хотя, скажу честно, умирать мне совсем не хочется, — хоть голос и был лишён вчерашней мягкости, в глазах Бьякурана, всегда таких холодных, по-прежнему танцевали тёплые огоньки. Он сделал два шага назад и безмолвно протянул руку. Жест, не требующий слов.       Пришлось сжать рукоять обеими руками, чтобы скрыть возникшую из ниоткуда дрожь. Глаза в глаза и дуло пистолета между телами.       Тихий вздох; палец лёг на спусковой крючок. «Я пришёл за тобой». Что же, Шоичи готов. Готов уйти вслед за ним. Нет сил разорвать цепи, в которых он так запутался. Тяжело бежать от себя. Тяжело прикрываться долгом и ещё тяжелее забыть про него. Страх начать совершать ошибки за ошибками, чтобы потом сожалеть, хвататься за голову и спрашивать у пустоты: «Что же я наделал?». Зато ещё остались силы на то, чтобы добровольно распорядиться собственной жизнью.       Выстрел.       Выстрел в пустоту, прорезавший буйство небесного пламени. Боль в вывернутом вверх запястье, звук удара оружия о твёрдую землю. Взгляд чужих глаз в собственные, расширившиеся от непонимания и страха. Мягкая улыбка.       — Ты выстрелил, Шо-чан, — проговорил Бьякуран. — Долг выполнен?       Шоичи закрыл глаза, позволяя себе безвольно спрятать лицо в складках чужой одежды. С этим выстрелом будто выдернули ниточку, заставлявшую держаться на ногах. Откуда-то издалека до затуманенного из-за бессонной ночи и моральной усталости сознания доносились слова, но Ирие не вслушивался, выхватывая лишь куски фраз. Ожидание было не напрасным.

Смерть стоит того, чтобы жить, А любовь стоит того, чтобы ждать... © Кино – «Легенда»