«V» значит Виктория

Осень 1812 года

И когда Он снял четвёртую печать, я слышал голос четвертого животного, говорящий: иди и смотри. И я взглянул, и вот, конь бледный, и на нем всадник, которому имя «смерть»; и ад следовал за ним; и дана ему власть над четвертою частью земли — умерщвлять мечом и голодом, и мором и зверями земными.

Откровение Иоанна

Парижликовал. Ворота Москвы были открыты перед ним. Ох, хотел бы он сейчас увидеть лицо Брагинского. Как исказиться его вечно спокойное выражение, как исчезнет безразличие, когда он поймёт, что его любимица теперь во французских руках. В Ярославе не было ничего привлекательного или красивого. Парижские барышни бы неприветливо скривились или брезгливо поморщились, увидев её. Москве не доставало легкости и аристократичной утончённости. Она чеканила каждый шаг, словно забивала гвозди (в крышку его гроба). Широкий разворот плеч не подходил юной девушке, как и крепкие руки, привыкшие держать в руках штандарт или саблю, а не зонтик или маленькую сумочку. Ярослава не спрашивала, она — разила. Взгляд — вострый клинок, язык — полновесная чаша яда. Москва никогда не была с ним любезна. Не проявляла почтения, она не кланялась никому. А Парис только и мог терпеть снисходительные улыбки Ивана в ответ на все попытки добиться её внимания. Конечно, он знал! Конечно, этот ублюдок всё знал. Москва была его столицей, не было ничего, чего он не мог о ней узнать. И это медленно разрушало Париж, отравляя изнутри. Франциск только качал головой. Франция только возводил очи к небу, крутил в руках бокал с любимым вином и говорил, что любовь к этой русской погубит Париса. И что теперь Франциск?! Посмотри, твоё дитя возглавило наступление, и нынче Москва не более, чем одна из строчек в послужном списке их Императора. Париж увидит, — увидит! — как она склонится, как серые очи наполнит смирение. Он не заметил взгляд своего отца, пустой и уставший, когда перед ними возникли высокие ворота. Мрачное предчувствие наполнило душу Франции. Он не мог разделить яростной радости своего Императора. Этого оказалось даже достаточно, чтобы оттеснить Жана на второй план. Франциск воззвал к Марии, к Жанне, ко всем, кто внушал в его сердце священный трепет, потому что он знал — в отличие от всех этих юнцов! — он знал! — за спиной Брагинского стояла Смерть в алых одеждах. И чёртов русский держал её на коротком поводке, в любой момент готовый дать команду: «Фас»! И они собирались осквернить святыню этого дьявола. Франциск не ведал, что будет дальше, но рука его святой не ощущалась фантомной поддержкой на плече. В этих землях чужому богу не было места. Они были одни. Париж первый сорвался с лошади, когда впереди мелькнуло знакомое белое платье. Франциск окликнул его, но Парис даже не обратил внимания, не оглянулся. Он был захвачен азартом погони, он чувствовал, что жертва близко, что стоит её только загнать, протянуть руку и вот желанное будет в руках. Париж забыл, что зверь, загнанный в угол, непредсказуем и опасен. — Jaroslava! — рассмеялся он. В его голове не было и мысли о том, что что-то может пойти не так. Он наконец-то — наконец-то! — добился её. Пусть смотрит с презрение, пусть ненавидит яростно, пусть мирится со своей участью — да хоть что! Что угодно, лишь бы не сухое безразличие. Её прекрасные серые глаза должны метать как минимум молнии, должны разить не хуже стали, должны отражать огонь сопротивления. Парис так мечтал увидеть нечто подобное обращенное к нему. Так хотел! Ярослава встретила его холодным взором. Пустота и безразличие. Как раньше. Париж оказался не готов к этому. Его буквально оглушило, он застыл и почувствовал, как к глазам подступили злые слёзы. Эта женщина!.. Эта столица!.. Грёбанное дитя своего государства, часть воли фаталистичного народа! Она была безучастна даже в такой момент. Ярослава не покорялась. Парис был ей безразличен. — Перестань! — он закричал, срываясь в истерику. — Я победил! Ты сдалась! Ты теперь моя! Франциск попытался взять его за плечо, утешить и поддержать, но Александр только огрызнулся и стряхнул его руку. Он не проиграл, чтобы утешать его, как ребёнка! Он поставит её на колени. Он… он!.. — Ну же, скажи хоть что-нибудь, я топчу твои земли, почему ты молчишь, ma chère! — он развел руки в сторону, обводя улицу, деревянные халупы и постройки. Москва оставалась безмолвной, твердой, белокаменной. — Какие громкие слова… — раздалось чуть насмешливое, такое знакомое по этим снисходительным ноткам в голосе. Франциск громко сглотнул: из дома вышел Брагинский, но не один. Она шагала следом. В мундире лейб-гвардии, красном, ложащемся алым росчерком на окружающую реальность, одним своим видом, напоминающим Франции о реках крови. Женщина в алом. Дьявол на поводке. Женщина из огня и крови. Цепной пёс. Богиня Войны, которую так воспевала Римская Империя. — …для такого щенка, — одной только фразой Брагинский отвесил Парису пощёчину. Иван встал позади Москвы, прижимая её к себе одной рукой и утыкаясь носом в макушку, вдыхая знакомый вот уже столетия аромат яблок. — Надеюсь, ты простишь меня, моя дорогая, потому что я всё равно сделаю это, — прошептал он едва слышно, не сдерживая печальной улыбки. Иван держал в объятиях своё сердце. Своё самое дорогое сокровище, любимую столицу. Как бы Санкт-Петербург не ярился и не кичился своим официальнымстатусом, но хрустальное сердце Ивана хранила в себе Ярослава. Бережно сжимала в своих грубых и крупных ладонях. Руки его северного дитя были слишком маленькими и слабыми для этого. — Мы всё ещё здесь, — зло выплюнул Парис, складывая руки на груди. — Это не важно, — голос Ярославы был тих и глух, она даже не взглянула на соперника, доверчиво прижимаясь к груди своего государства. — Давай, Ванюш, не бойся. Москва небрежно откинула голову на крепкое мужское плечо и широко улыбнулась. Серые глаза мягко горели верностью и любовью. — Я принимаю сделку, — тихо, едва слышно выдохнул Иван, ласково целуя Ярославу в лоб. Как покойника. Победа за его спиной зло усмехнулась. Чёртовы славяне! Чёртовы фаталисты! Господи, она с ним уже столько веков, но всё ещё не может принять этой самоотверженности, этой чёртовой жертвенности. Виктория ненавидела его в эти моменты: приводить приговор в исполнение приходилось ей. Чиркнула искра. За их спина взвилось пламя. Крик Москвы слился с треском горящих деревянных построек. Наполеон входил в столицу под аккомпанемент пожаров и стонов добротных теремов. Наполеон входил в столицу разгромленного врага, как будущий Величественный Император, ставленник Бога, под грохот рушащихся церквей и храмов. Наполеон входил в столицу с аурой величия, ступая в стелющийся дым и морщась от гари. Франциск видел это, как будто сейчас был там: его Великий Император, за которым следовало само солнце, кого направляла ангельская рука, ступает на эту проклятую землю, и тьма смыкает свою скалящуюся пасть. Франция вздрогнул от этой картины, с трудом сбрасывая с себя наваждение. Колдовские глаза России безбожно сверкали алым. В них не было ничего кроме чистой, всепоглощающей ярости, приправленной отменным безумие, как bœuf bourguignon винным соусом. — Что?.. — еле слышно выдохнул Парис, не узнавая в этом алом свечение вечно спокойного и холодного Ивана. Ярослава задергалась в руках России, с невероятной силой наваливаясь на его руку и впиваясь короткими ногтями в кожу. Она кричала громко, отчаянно, срываясь на вой, и горькие, горькие слёзы катились по пухлым щекам из широко раскрытых от боли глаз. — Нет, хватит!.. Пожалуйста!.. Ваня!.. Москва содрогалась всем телом, и уродливые ожоги ползли по её коже, расцветали, как кроваво-алые маки. Ярослава дрожала и гнулась, но крепкая хваткая России не позволяла ей вырваться. — Ваня! — отчаянно возопила она. Крик пробрал Париса до самой глубины души, заставив вздрогнуть и отмереть. Он не мог отвести пораженного взгляда от горелой плоти. В нём мешалась жалость, боль и отвращение. Парис хотел остановить это, прекратить, чтобы чужие крики больше не звенели в голове подобно колоколам на Reims Cathedra во время «Angelus». Было невыносимо видеть, как красивое, пухлощекое, румяное лицо искажалось гримасой боли, как изрывали его горящие ожоги. — Прекрати! — отчаянно закричал Париж. Если забрать, если бы только как-то забрать её у этого… грёбанного русского! Тогда ей точно станет лучше. Тогда прекрасная Москва не будет так горько плакать, руша этим что-то в нём самом. Парис выхватил шпагу и кинулся вперёд: полетели искры — офицерское наградное оружие столкнулось с грубым русским тесаком, возникшим в руках Виктории. Парис даже не успел понять, когда эта странная женщина возникла перед ним. Хрупкие, тонкокостные руки красавицы даже не дрогнули, когда она приняла его удар. Она не пошелохнулась, продолжая безучастно смотреть на него. Мёртвые изумруды мерцали на фоне огненного зарева. Женщина двигалась так, будто была самим дьяволом, чёртом морским. Она легко уходила от его выпадов, парировала и не моргнув и глазом держала его удар. Женщина словно танцевала один только ей известный танец, где Парис был ведомым и им крутили, как какой-то юной девицей на бале дебютанток. Он не… успевал за ней. Женщина легко закружила его и отправила одним ударом на землю, прямо под ноги Франциску, который принял следующий удар уже на свою шпагу. — Виктория! Стой! Мы вернёмся к своим! Остановись! — Франциск выкрикивал рубленные фразы между яростными ударами. Они надоедали ей, Победа начинала уставать от этой игры в кошки-мышки и хотела уже захлопнуть мышеловку. Она не могла убить их, но вот потрепать, выпотрошить и втоптать в землю — этого ей не было запрещено. Хотелось одного — заставить страдать и кричать, как приходилось Москве. — Иван! — окрикнул его Франциск, понимая, что против Алого Дьявола даже он не выстоит достаточно долго. Разница в опыте — века, разница в силе — пропасть между страной и духом. Россия даже не взглянул на него, зачарованно наблюдая, как танцует его цепной пёс, как кружится в смертельном танце, тесня такого гордого собой и своим умением владеть шпагой Францию. Франциска пронзила ужасная догадка, и он сбился с ритма, пропуская колкий удар в плечо. Он даже не поморщился, тут же возвращая себе контроль над собой и отводя в сторону летящий в сердце тесак. — Александр! — крикнул он. Париж, готовый уже кинутся в драку по команде, был остановлен яростным взглядом Франциска. Зато Брагинский наконец-то обратил на них своё внимание. Он широко ухмыльнулся, еще плотнее прижимая к себе уже едва дергающуюся Москву. Мурашки пробежали вниз по позвоночнику Франциска, но он не позволил своему голосу дрогнуть, когда встретился с алыми глазами: — Отзови свою псину, дай нам с Парижем вернутся, это не наше сражение. — «Псину»? — Брагинский выгнул бровь, а затем рассмеялся, громко, всем телом, будто услышал нечто забавное. Парис сглотнул и отступил назад. Картина, представшая перед ним, ужасала всё его существо: хохочущий русский, с демоническим алым взглядом, прижимает к груди обгорелое и недвижимое тело его белокаменной любви, труп. Что-то внутри Парижа со стоном и криком рухнуло. Не видя и не чувствуя себя, Париж обессиленно пал на землю под это безумное глумление над телом его Москвы. Чудовище!.. Чудовище! Только настоящий монстр мог сотворить такое с собственной столицей. Отдать её, такую прекрасную и полную жизнью, на откуп пламени. Сжечь собственно дитя, чтобы оно не досталось никому. — «Не наше сражение»? — Александр резко успокоился, и убийственно серьёзно посмотрел на Франциска. Россия практически выплюнул: — Твой щенок притащился сюда сам. Франциск поморщился: он должен был остановить своё неразумное и безумное от любви дитя, ещё на подходе к Москве. А лучше и вовсе не брать его в эту страну, удержать как можно дальше от этих проклятых земель. — Москва — моя! — рявкнул Брагинский. — А он решил, что может распоряжаться ею или присваивать себе. Или вершить её судьбу. Твой щенок зарвался. Почему я не должен преподать ему урок? — Потому что я отпустил твою вторую столицу при Аустерлице! — отчаянно выкрикнул Франциск, понимая, что теряет свои позиции. Виктория наступала неминуемо и неизбежно. Она всегда была такой. Франция помнил её ещё с тех пор, когда сам был ребёнком. Тогда она, кажется, носила другое имя. А ещё он хорошо запомнил с какой ухмылкой она рубила солдат на поле. Её топор сносил головы с легкостью и скоростью достойных лучших воинов Римской Империи. С тех пор утекло не мало воды, прошли века, но она осталась прежней. Эта ярость и сила всегда жили в ней под толщей мирного спокойствия. Она — Завоеватель. Она — Раздор. Она — Голод. Она — Смерть. Виктория — всё вместе. Она ступала по этой земле дольше всех их, перед глазами её прошли века, тысячелетия, не оставив после себя ничего. Глупо было надеяться на победу в дуэли. Честь ему делало уже то, что он выдержал куда дольше Парижа и ещё держался. — Стой, — Александр поморщился и смерил Франциска полным отвращения взглядом. — Не люблю быть должным. Виктория покорно остановилась и отступила назад, продолжая сжимать тесак. С него капала его, Франции, кровь, а улыбка Виктории так и кричала, что ему просто повезло. Россия поднял обгорелое женское тело, больше похожие на мумию, на руки, и Франциск с трудом подавил в себе рвотные позывы, когда Москва чуть приоткрыла рот, словно пытаясь что-то сказать. Одежда Брагинского приобрела грязный черно-коричневый оттенок от обилия крови и сукровицы, но он продолжил бережно баюкать своё дитя. Смотреть на это было невыносимо до омерзения. Эта картина рождала внутри Франциска такой же ужас, как сожжение Жанна д’Арк, его святой девы, его любимого и избранного дитя. Вот только Жанны его лишил собственный король несмотря на все попытки Франции остановить это, а Брагинский сам продал своё дитя Дьяволу. Продал не моргнув и глазом, продал и смел потом смеяться. Брагинский просто развернулся и зашагал назад, к горящей улице. Пламя расступилось перед ним, как воды Красного моря перед Моисеем. Виктория улыбнулась, ослепительно ярко и красиво, показывая белые, ровные зубы. У Франции по спине пробежал предательский холодок. Это больше напоминало оскал хищника. Виктория помахала им на прощанье (в руке всё ещё зажат тесак) и, чуть припрыгивая, последовала за Иваном.