у ненависти выходной.

Чонгук тяжело вздыхает, отодвигая от себя стопки лежащего рядом меню. Видеть эту картину недовольства стало уже привычным делом: расположившаяся между строго нахмуренными бровями морщинка, опущенные уголки светло-розовых, сухих из-за играющего с ними весеннего ветра губ, а ещё взгляд, от которого хотелось провалиться под землю и больше никогда не появляться на этой планете. Чон уже даже с какой-то заинтересованностью наблюдает за всем этим: за тем, как парень с недовольством громко цокает языком; как всем своим видом даёт понять, что ненавидит всех этих людей, почему-то посмевших нарушить его личное пространство; как с лицом великого мученика поправляет свой черный фартук с эмблемой заведения и направляется к очередному столику. Гук пытается сдержаться, но потом всё равно весело хмыкает; этот смешок ловит приложенный ко рту кулак. Край стойки неприятно впивается в кожу предплечья, оставляя ровные красно-розовые борозды; парень даже не замечает ноющей боли, внимательно наблюдая за тем, как недовольный всем в этом мире парень нервно записывает заказ новоиспеченного клиента. Даже стоя в нескольких метров от места событий — здесь, у стойки — Чонгук может увидеть, как пальцы сотрудника со злостью впиваются в шариковую ручку в тщетной попытке разрезать ею плотную бумагу. Складывается ощущение, что Мин Юнги на самом деле ненавидит не только людей, но и все вещи, вдруг оказавшиеся рядом с ним. — Не понимаю, почему посетители всё ещё не отказываются от еды после того, как их обслужит «мистер приветливость», — Намджун в привычной ему насмешливой манере хмыкает, будучи полностью довольным собой. — И правда, — Чонгук не был настроен на саркастичную беседу в стиле «обсуди всех вокруг»; они часто занимались этим, но не сейчас — сейчас куда веселее было наблюдать за тем, как Юнги по правилам заведения пытается выдавить из себя улыбку. — Даже не знаю. — Можно организовать бизнес, раз выпала такая возможность, — Намджун надеялся услышать в ответ заинтересованное «что» или хотя бы словить удивленный, полный вопросов взгляд своего старого друга, но тот — вместо всего этого — только и делал, что зачарованно наблюдал за тем, как «сама дружелюбность» с силой поправляет свой съехавший фартук, тихо матерится, а потом опять натягивает фальшивую, только больше устрашающую улыбку. — Ты меня вообще слушаешь? — Что? Чон резко повернулся в сторону стоящего по левую от него руку Намджуна; если честно, ему понадобилось ещё несколько мгновений, чтобы сфокусировать взгляд. Выпрямившись, Чонгук наконец почувствовал тревожащую его в области предплечья боль: та неприятно саднила и ныла, оповещая о себе буквально провалившимися внутрь на сантиметр алыми полосками. — Говорю, бизнес построить можно, — устало повторил Джун, полностью теряя былой запал; начинать шутку второй раз не хотелось, но и говорить, казалось, больше не о чем: вчера вечером, сидя в обнимку с железными банками не самого хорошего алкоголя, они обсудили буквально всё. — Устроить специальное обслуживание для людей, пытающихся сесть на диету. Отправляем к ним в качестве официанта Юнги — и всё. Человек после такого зрелища ни есть, ни пить, ни жить не хочет. Чонгук расплылся в полуулыбке. На самом деле Намджун не был тем человеком, который каждый раз пытался задеть или оскорбить кого-то; просто все его шутки каким-то волшебным образом сводились именно к этой тонкой грани, по одну сторону которой были милые и добрые шутки, а по другую — ненависть, агрессия и оскорбления. И он всегда умело балансировал на этом узком, всегда готовом невовремя порваться канате. — Главное, чтобы он об этом никогда не узнал. Улыбка Чонгука становится шире, и Намджун понимает — сегодня ничья заработная плата не пострадает: когда старший менеджер Чон Чонгук был в настроении, можно было позволить себе чуточку больше обычно-привычного. Правда, Юнги умудрялся проворачивать подобное в любое время. — Почему ты до сих пор его не уволил? — как бы между делом спрашивает Нам, хотя понимает — этот вопрос уже очень давно занимает всех сотрудников данного заведения; если бы они могли услышать эти слова, то наверняка бы образовали тесный круг и внимательно вслушивались в объяснение сейчас только глупо уставившегося на него менеджера. — И почему я должен это сделать? «Действительно, почему, — саркастично подмечает официант в собственных мыслях, надеясь не заехать одной из стопок меню по голове своего старого друга; казалась, та совсем перестала исправно работать. — Он ругается почти со всем персоналом, никогда не прислушивается к советам, ходит одиночкой, на людей смотрит так, будто они без всякой причины нагло ворвались в его уборную, когда он занимался своими особо личными делами, тем самым нарушив покой… И действительно, почему же?» Закончив свою мысленную тираду, в которой буквально каждое слово насквозь пропиталось сарказмом, иронией и недовольством, Намджун только тяжело вздыхает. Он пытается собраться с мыслями и не сказать ничего, что могло бы вполне значить «ты не годишься на данную должность, если не видишь, как этот идиот буквально убивает всё в радиусе пяти метров». — Почему ты должен это сделать? — будто резко поглупев, Намджун повторил заданный ему же вопрос; он словно пробовал его на вкус, медленно прокручивал на языке в надежде, что за это короткое время ему придёт в голову хоть одна нормальная и, что самое главное, приличная мысль. — Он совершенно не приспособлен к жизни с коллективом. Вечно хамит другим сотрудникам, не принимает советы, любое внимание, обращенное на него, принимает как агрессию или оскорбление. Разве можно работать с таким человеком? — Если он просит его не трогать, то в чем проблема? Чонгук опять сидел с этим выражением лица, которое Намджун ненавидел больше всего: оно так и говорило «я делаю вид, что не понимаю в чем проблема, хотя прекрасно знаю, что не так, но лучше отвяжитесь от меня, потому что я не хочу с этим возиться». — Ну, хорошо, — Ким уже в сотый раз тяжело вздохнул, набирая в лёгкие как можно больше кислорода; видимо, ему предстояла ещё долгая изнуряющая беседа по поводу некомпетентности одного молодого сотрудника этого кафе. — Предположим, что в этом вина коллектива. А что насчет посетителей? Я уверен, что они не в восторге от такого обслуживания. — Какого такого обслуживания? — делая особый акцент на слове «такого», Чонгук даже слегка дергается. Да, он прекрасно понимает, что Юнги никак не вписывается в то самое классическое понятие «официант»; что он не ходит как робот с натянутой до ушей улыбкой всё своё рабочее время; что не пытается казаться милым пушистым зайчиком с мягким белым хвостиком; что не хочет быть «душой компании» и всё такое; что он иначе воспитан; что имеет особенный характер и свои ценности. Но он выполнял свою работу. И даже улыбался, потому что того требовали правила. Как он мог его уволить? Как бы это выглядело? «Вы уволены, потому что Ким Намджуну и ещё парочке официантов не нравится ваша вечная морщинка между бровями и злобный взгляд, который, кажется, живёт отдельной от вашего тела жизнью». Только если так. Намджун напряженно молчит, одним своим видом как бы говоря «а что, ты не видишь, какого именно обслуживания?». Он облокачивается своей широкой загорелой, сейчас прикрытой светло-розовой рубашкой, спиной на стойку и закатывает глаза, давая понять, что всё очевидно — что аргументы не должны быть озвучены, потому что всё давно ясно без слов. — Я не понимаю, — как бы отвечая на немые возмущения, Чон слабо пожимает плечами в знак протеста. — Он полностью следует правилам заведения. А то, что он вам не нравится как человек — только ваши проблемы. По крайней мере, никто не обязует вас с ним устраивать чаепития. — Он раздражает! — решив, что он ничего не добьется, Намджун просто озвучивает первую пришедшую в голову мысль. — Скажи ему как-нибудь об этом. Уверен, он обрадуется! А пока… — Чонгук насмешливо хмыкает, давая понять, что этот вопрос закрыт; и он надеется, что навсегда, — иди работай, дорогуша. Иначе увольняться придется тебе. Намджун ловко перехватывает кинутый ему Чонгуком фартук. Он цепляется взглядом за стрелку висящих на стене старинных, добавляющих определенный шарм залу, часов, и понимает, что да — он уже как пятнадцать минут обязан бегать между столиками и широко-широко улыбаться, являясь примером вежливости и дружелюбности. — Постарайся не заставить девушек только одним своим взглядом забеременеть. — Постараюсь, но ничего обещать не могу! — Намджун чувствует сменившуюся в раз атмосферу: повеяло чем-то добрым, шутливым и дружеским. Он слабо улыбается, заканчивая с фартуком, и отправляется к посетителям. Чонгук же понимает, что самое время заняться документацией.

***

Чон облокачивается на холодную стену, чувствуя, как спина наконец выпрямляется после многочасовой сидячей работы; его привычка очень близко наклоняться к столу и почти касаться носом поверхности разложенных по стопкам бумаг всегда играла с ним злую шутку и напоминала о себе наутро обострившимися в области поясницы болями. — До свидания. С ним прощается одна из девушек-студенток, которая подрабатывают здесь только по вечерам; она очень скромная и исполнительная, а ещё чертовски незаметная — настолько, что иногда, видя её, Чонгук удивляется, почему эта девушка одета в униформу их кафе. Каждый раз ему требуется несколько секунд, чтобы вспомнить столь непримечательную и скрытую особу. Чонгук вообще редко замечал привычки или пристрастия своих сотрудников. Ему не было никакого дела до того, какой цвет они любят, какой кофе предпочитают, чем занимаются в выходные дни и прочее, что никак не могло повлиять на их работу; его единственным настоящим другом был Намджун, и его Чону вполне хватало. Но с Юнги получалось всё как-то совсем иначе. Чонгук прекрасно помнил, что волосы у Юнги всегда завиваются в дождливую погоду (тогда он становится похожим на барашка; на очень злого и готового убить тебя в любой момент, но всё-таки барашка); что он бесится из-за этого потом ещё всю рабочую смену, пытаясь их выпрямить с помощью лежащего в кармане его спортивной сумки геля; что в особо хорошие дни Мин может прийти в линзах голубого цвета; что он не терпит компанию девушек, которые, несмотря на предупреждающий и уничтожающий всё буквально в радиусе метра взгляд всё равно пытаются с ним познакомиться; что он последний выходит из кафе, потому что ему так просто-напросто спокойней — нет всех тех шумных и веселящихся иногда даже без причины людей, которые так раздражают. И именно поэтому сейчас Чонгук не летел к выходу, поторапливая каждого, кто задерживал его хотя бы на секунду. Его любовь быстро расправляться с уборкой и отправляться домой уже через полчаса отступила на второй план, давая место терпению и выдержке. Он уже начал засыпать, поняв, что бороться со сном было с самого начало глупой затеей, как на горизонте наконец появился громко зевающий, всё ещё ненавидящий весь этот мир Мин, черт возьми, Юнги. Он стоял, что-то нервно ища в карманах; в одной руке покоилась пачка слегка смятых по бокам сигарет, а другая — нервно перебирала содержимое карманов, только и делая, что сбивая в них ни в чем не повинный воздух. Мин громко выругался. Видимо, он потерял только недавно купленную зажигалку; с его зарплатой он не мог себе позволить постоянно тратиться даже на подобные вещи. — Чего надо? — Юн только сейчас заметил стоящего в полумраке Чонгука; на самом деле его больше занимала пропавшая зажигалка, чем пялившийся на него менеджер. — Просто хотел с тобой поговорить. — Найди кого-нибудь другого для этого дела, — в каждом произнесенном Юнги слове слышалось повторяющееся снова и снова «отвали», — Я не нанимался. — Почему ты так разговариваешь со своим начальником? — Извини, но рабочее время кончилось, — Мин наконец бросил тщетные попытки обнаружить в своих абсолютно пустых карманах столь необходимую ему в данный момент вещь, теперь сканируя злобным взглядом вставшего перед ним собеседника. — Я не обязан быть вежливым и подчиняться. Найди дурочка, если хочешь получить подобное отношение. — Ну, тогда мои поиски закончены. Чонгук тоже умел играть в подобные игры; точнее, у него тоже была в запасе эта маленькая доля от гламурной, острой на язык сучки. И он вполне умело ей пользовался. Чон Чонгук ожидал абсолютно всего: и крика, и льющегося в его сторону бесконечного сарказма, и ненавидящего взгляда, и злобной, говорящей, что он труп, улыбки, но не получил абсолютно ничего из перечисленного. Его гордо и умело проигнорировали. Юнги выглядел так, будто не слышал сказанной несколько секунд назад фразы. Он всё ещё сканировал взглядом своего менеджера и крутил в руках потрепанную полупустую пачку сигарет; последние же перекатывались из одной стороны в другую с характерным чиркающим звуком, нарушающим сложившуюся тишину. — Так… — Чонгук понял, что разговор будет тяжелым: если это вообще можно назвать таковым, больше походило на никому ненужный монолог. — Я просто хочу сказать, что было бы неплохо, если ты нашёл общий язык с остальным персоналом. Конечно, хорошо, что ты выполняешь свои обязанности и следуешь всем правилам нашего кафе, но всё-таки было бы лучше, если ты… Ну, был более приветлив к другим ребятам, понимаешь? — Это всё? — Юнги слегка поднял брови; и Чонгук понял, что впервые видит, как эта самая морщинка, будто являющаяся постоянным украшением, наконец исчезает с чужого лица. Возможно, Мин даже выглядел слегка невинно и мило, когда не пытался настроить против себя так ненавистный ему мир; когда эта морщина исчезала с его лица, а мимические мышцы наконец расслаблялись, являя миру совсем другого человека. Чонгук понимал, что не в праве обязать Юнги стать таким, каким его хотят видеть другие: чтобы тот улыбался, был со всеми дружелюбным, милым, общительным… Но ему стоило хотя бы попытаться подтолкнуть Юна к правильному решению. — Ну… Наверное, да. Это всё. «Да, это всё, — думает Чон, понимая, что менеджер из него, и правда, откровенно хреновый. — Что я ещё могу сказать? Заткни своё «я» и будь таким, каким тебя хотят видеть? Забей на свою жизнь и думай только о том, как угодить другим? Недостаточно того, что ты выполняешь все правила и исправно работаешь? Нужно нравиться всем? Это точно не звучит как то, что стоило бы произносить вслух хоть когда-нибудь», — Гук мысленно ударяет себя по затылку и тяжело вздыхает, наблюдая за тем, как Юнги, никуда не торопясь, с видом ничем не озабоченного человека застегивает карманы куртки. Он не говорит «до свидания», на которые Чонгук уже откровенно устал отвечать и даже не бросает взгляд на прощание. Он просто уходит, закончив со своими делами: а если точнее, то с пачкой сигарет, теперь покоящейся в просторных карманах. Юнги больше не выглядит злым или несчастным; он вообще никак не выглядит в том сумраке, который опустился на его и без того бледное, а теперь казавшееся совсем белым в лунном свете лицо. Если на этом свете и был человек, к которому стоило прилагать инструкцию при рождении, то этим человеком определенно был Мин Юнги. Чонгук до знакомства с этим темноволосым парнем даже не знал, что подобные люди существуют. Да, он видел закрытых, тихих и пытающихся лишний раз не показываться на глаза девушек и парней, но таких — никогда. И самое забавное, что у Чонгука не было в словарном запасе какого-то конкретного описания к этому самому «таких», точного понятия, нужного слова. Просто «таких». И никаких больше.

Чон закрывает кафе, понимая — он так сильно проебался.

Почему-то на мгновение становится стыдно за самого себя — за то, что Юнги даже не видит в нём человека, на которого стоит тратить время и вести беседы. Миленько.

***

На следующее утро Чонгуку откровенно не хотелось выходить на работу. Боль в спине напоминала о себе при каждом неосторожном и резком движении, мышцы протяжно ныли и стенали в надежде получить отдых или хоть каплю обезболивающего геля, а голова тянулась книзу, намереваясь оторваться вовсе. Парень давно не чувствовал себя таким изнеможденным, уставшим и невыспавшимся. Чон всегда был тем самым человеком, у которого никогда не возникало проблем со сном: обычно он уже видел второе сновидение, когда его голова касалась подушки. Но вчера всё пошло как-то не так, не по плану; будто что-то мешало ему закрыть глаза, накрыться одеялом и просто-напросто заснуть. Он стеклянным и потерянным, будто поломанным надвое взглядом блуждал по укрытому сумраком потолку; искал на однотонных стенах еле заметные в свете фонарей неровности, что переплетались в абстрактные, непонятные здравому уму изображения; считал воображаемых овечек, количество которых медленно, но верно — час за часом — стремилось к бесконечности; пытался слушать успокаивающую музыку для сна из интернета, но та только подогревала желание встать с кровати и заняться чем угодно, но только не сном. А теперь Чон сидел за своим рабочим местом, смотрел на ворох лежащих на столе бумаг и думал о том, что его спине предстоит ещё долгое и, что главное, мучительное приключение в виде неудобного, промявшегося под годами компьютерного кресла с расшатанной без возможности быть починенной спинкой. Проводить так время дальше не представлялось возможным: боль только усилилась, не желая проходить просто так — по волшебному щелчку пальцев. Менеджер ещё пару раз повертелся из стороны в сторону, пока все его угловатые действия сопровождались скрипом явно недовольного таким к себе отношением кресла. Занять удобное положение не получилось, впрочем, как и всегда; такую мебель можно было использовать только для пыток — вполне могло бы сгодиться на замену электрическому стулу. Чонгук выходит из кабинета, наконец-то встречая привычные уже до боли лица сотрудников. Кафе только готовится к открытию: кто-то из персонала действительно занимается работой, кто-то только и делает, что перемывает кости другим работникам, обсуждает личную жизнь звёзд, свои недавние похождения и всё то, что не имеет никакого отношения к их профессиональным обязанностям, кто-то — а, если точнее, то Ким Намджун — о чем-то воркует с новой официанткой, что мило краснеет и буквально сгорает только от одного присутствия этого наглого, желающего заполучить ещё одну подружку на вечер, парня. Чон откровенно ненавидит делать замечания и отчитывать всех подряд, поэтому даже расслабляется, когда замечает удивленно-вытянутые лица резко принявшихся за работу сотрудников; те, кто совсем недавно только и делал, что болтал, теперь схватились за работу так, что на мгновение сложилось впечатление, будто они от неё и не отрывались. — Намджун, мне нужно с тобой поговорить, — Чонгук тяжело вздыхает, смотря на то, как девушка со смуглой кожей умудряется покраснеть ещё больше; парень пару секунд назад думал о том, что это не может быть возможным. Она быстро убегает, заправляя непослушные, недавно лежавшие на плечах темные локоны в ярко-розовую резинку; её щёки всё ещё ярко горят, когда она растворяется в толпе таких же, как и она, работников. — Что-то случилось? — как ни в чем не бывало, спокойно интересуется Намджун; его голос совершенно бесцветный, лишен хоть каких-то оттенков и эмоций. Видимо, он расстроен только что сорванной беседой, но тщательно старается это скрыть. — Нет, — Чонгук еле сдерживает себя, чтобы не высказать другу всё то, что он думает по этому поводу: что не стоит забивать молодым официанткам голову разными романтическими волшебными обещаниями, когда вся эта сказочная история закончится утром на смятых простынях; особенно, если с этим человеком тебе ещё придется видеться и даже работать в одном коллективе. — Просто хотел напомнить, что на работу ходят, чтобы работать. Ну, это так, если ты вдруг забыл. — Не беспокойся, я помню, — Намджун слабо улыбается. Он крутит в руках украшенную красными цветами зажигалку, смотря на стоявшего напротив друга; последний же пытается вспомнить, когда Ким начал курить. — И с каких пор ты решил начать убивать себя не только алкоголем, но и никотином? Намджун несколько секунд сканирует его непонимающим взглядом, закусывая нижнюю пухлую губу; он всегда делал именно так, когда нервничал или о чем-то напряженно думал — будто это могло помочь ему успокоиться, принять верное решение или прийти к нужному выводу. Возможно, так оно и было. — А, ты об этом, — кивая на находящуюся в его руках пеструю зажигалку, Намджун вновь расплывается в улыбке; правда, от неё не веет чем-то дружеским и приветливым, больше смахивает на ухмылку готовой обокрасть тебя, как только ты отвернешься, лисы. — Миленькая, правда? — Возможно. Чонгук никогда не понимал смысл слова «мило», применимого к вещам, поэтому он просто кивает; ему вообще не до обсуждения дизайна этой зажигалки или деталей, с помощью которых они выполнена. Ему не до этого. Ему, блять, до того самого парня с черными волосами и голубыми линзами, который вчера так и ушёл, не найдя свою зажигалку. — Что-то не так? — Джун знает, что не так, но ему так даже лучше — всегда становится веселее, когда в игру играют уже не два, а целых три, заинтересованных в победе игрока. — Зачем тебе зажигалка Юнги? Просто верни её. Даже вылет из университета на третьем курсе не мог характеризовать Чона как человека, имевшего какие-либо проблемы с выстраиванием логически следственных связей, психологией людей и интуицией. По крайней мере, в одном Гук был уверен — Джуну не нравился Юнги, а тому в свою очередь — не нравились абсолютно все. И если Мин Юнги для ненависти к этому миру использовал только вечно опущенные вниз уголки тонких губ и злые, направленные на всех подряд взгляды, то Ким подходил к этому более изящно — начинал, например, с кражи любимых зажигалок своих врагов. — Вернуть? — Нам посмотрел на друга вопросительно-насмешливым взглядом; это игра становилась уже какой-то жестокой, обычная раздражимость по отношению к кому-то стремительно переходила к самой настоящей ненависти. — Он раздражает всех. Абсолютно. Никто не может терпеть его в коллективе. Таких людей не любят, Чонгук. Он всем доставляет неудобства, так что малое, что я могу сделать в этой ситуации — этот лишить его этой миленькой зажигалочки. — Это детский сад, — Чон так ненавидел это словосочетание с самого детства, но, чёрт возьми, другого описания всему этому у него просто-напросто не было. — Он не делает всё это специально, как ты не понимаешь? Не трогай его. — Почему ты, блять, его так отчаянно защищаешь? Ты что, заделался его адвокатом? Или что, черт возьми, произошло, пока меня тут не было? — А ты что, решил, что можешь донимать его и прикрываться тем, что «вау, его никто не любит, поэтому теперь это официально разрешено»?! Чонгук только сейчас понял, что вспылил. Он не понимает, почему вся эта ситуация настолько трогает и волнует его; почему он продолжает думать о том, что этому парню с голубыми линзами и завивающимися кончиками волос в дождливые дни наверняка приходится тяжело жить; почему, когда дело касается других сотрудников, Чонгук даже не обращает на это внимание и просто делает то, что от него требуют его обязанности менеджера, а не человеческие качества и сострадание; почему, черт возьми, почему. Руки дрожат, и Чонгуку просто приходится впиться в ремень собственных брюк; наверное, это даже выглядит слегка жалко, потому что данное действие никак не помогает ему успокоиться. Наоборот, он начинает злиться ещё больше, когда осознает — день на заладился с самого начала. «Почему я его так отчаянно защищаю? — парень на мгновение выпадает из реальности, только сейчас поняв смысл заданного другом вопроса; последний же с недовольством щурится на него и тяжело вздыхает, будто говоря «всё с тобой ясно». — Потому что он не выглядит как человек, который просто-напросто хочет испортить всем настроение. Он… как будто он просто не знает, что можно как-то иначе, по-другому — ласково, с улыбками, дружелюбно. И это, блять, страшно». — Если тебе это так важно, — вся фраза буквально была пропитана сарказмом и выполоскана в иронии; официант протягивает другу теплую от его рук зажигалку, — то забирай. Чон на автомате хватает протянутую ему почти в руки зажигалку и на мгновение удивляется теплу, которое от неё исходит; видно, Намджун не расставался с ней с самого утра в надежде позлить усердно работающего в другом конце зала парня. Его попытка, к счастью, оказалась тщетной. Менеджер даже не мог себе представить, как бы пострадало их кафе и оказавшиеся внутри посетители, если бы Юнги действительно увидел эту нахальную улыбку готового злить его до последнего вздоха Намджуна; если бы понял, что всё это было сделано нарочно; если бы ещё раз разочаровался в людях, которые уже давно перестали быть для него хоть кем-то, кроме как объектом ненависти и раздражения. Чон осматривается по сторонам. Натыкается взглядом на старинные, но исправно работающие часы, и понимает — время открытия.

***

— Ты не видела Юнги? Чонгук обращается к одной из официанток, которую он в данный момент отпускает на перерыв. Она устало сканирует его взглядом, медленно осознавая, что её желание лечь и умереть прямо здесь, на этом полу, не изменится в течение пятнадцати минут отдыха. Последние два часа она только и делала, что бегала между столиками; в какой-то момент Чону начало казаться, что она вполне могла бы занять первое место в соревнованиях по легкой атлетике. — Юнги?.. — кажется, до неё только сейчас доходит заданный пару секунд назад вопрос; она впечатывается взглядом в грудь Чонгука и ещё пару секунд интересуется незамысловатым геометрическим узором на его галстуке. — Он, кажется, во дворе… Не знаю, он ушёл на перерыв, как обычно. Чонгук кивает и срывается с места. Он всё ещё крутит в руках эту несчастную зажигалку, будто она действительно могла что-то значить, будто была доказательством чего-то или разгадкой к тому, что происходит в голове её владельца. «Зачем она вообще ему? Он наверняка уже купил новую», — каждый раз, когда эта мысль посещала голову парня, он старательно пытался от неё избавиться, заблокировать где-нибудь в недрах разума, чтобы больше никогда к этому не возвращаться; от этого было как-то неуютно, хотелось сбежать от осознания подобных неприятных вещей. Юнги был тем единственным, кто действительно не выпрашивал перерыв каждый день в разное рабочее время; он снова и снова пропадал в определенный промежуток времени, и все считали это нормальным. Возможно, кто-то и был возмущен подобным хамством и наглостью (потому что в их коллективе подобные выходки являлись таковыми), но, по крайней мере, никто не говорил об этом открыто, вслух; все предпочитали больше не связываться с парнем, от взгляда которого на пару секунд переставала работать сердечная мышца. За исключением, разве что, Ким Намджуна. «Просто у него, блять, перестаёт в такие моменты работать мозг, а не сердце», — именно с этой мыслью Чон и покинул помещение кафе. … Его движения отличаются так органично смотревшейся в этом образе резкостью; ощущение, будто не перебирает пальцами, а играет весенний вальс, заливаясь разноцветными, пестрящими на ярком солнце аккордами и стаккато. В этом тёплом, каком-то спело-грушевым майском свете Юнги кажется на мгновение эфемерным: слишком бледным, слишком внеземным, слишком лунным для всей этой истории с щекочущими кожу порывами весеннего, пахнущего отцветшей сакурой ветра. На этом заброшенном, когда-то исправно работающем дворике всё ещё осталась парочка деревянных, но начавших подгнивать столиков и стульев; когда-то они выглядели совсем иначе и были всегда рады встретить новых посетителей. И Юнги, который сейчас сидел с принесенным из дома контейнером и что-то нервно листал в телефоне, даже не притронувшись к еде, был одновременно и чем-то чертовски странно-несуразным, и органичным до чертиков. Контрастно. Чонгук чувствовал, как солнце начинает греть черную толстую ткань его пиджака; в такие моменты ему всегда становилось не по себе — хотелось немедленно скинуть всё это, нацепить первые попавшиеся под руку шорты и футболку и отправиться на пляж. Правда, это желание всегда быстро подавлялось сложившимися обстоятельствами. Стул скрипнул, как только Гук решил его отодвинуть. Менеджер застыл на некоторое мгновение, будто боясь увидеть чужую реакцию — посмотреть в глаза человеку, который явно не будет рад такой компании; поднять глаза на такого, кто сейчас, отвлекшись от телефона, с удивлением таращился в ответ. — Чего надо? «Да, дружелюбием и не пахнет», — Чонгук с осторожностью сделал глубокий вдох; будто это могло заставить Юнги немедленно покинуть двор и вновь, забив на отдых, приступить к работе. — Я… — Чон всё-таки медленно сел за стол, чувствуя, как каждое его действие сопровождается направленным на него ненавистным взглядом. — Просто… — Если ты опять «хочешь просто поговорить», то тебе не сюда, — если до этого Юнги ещё думал, стоит ли ему перекусить или вполне можно в очередной раз оставить желудок пустым, то сейчас ответ на этот вопрос был слишком однозначным; есть с приходом данного собеседника перехотелось окончательно. — Нет, — отрезав дальнейшую тираду с привкусом сарказма, Чонгук почувствовал себя более свободно. — Я пришёл кое-что вернуть. То, что принадлежит тебе. Юнги отводит взгляд, полный вопросов; ему хочется казаться равнодушным, незаинтересованным, тем, кому откровенно плевать, но выходит с трудом. Именно поэтому он отворачивается, проходится глазами по заброшенным, когда-то идеально выстриженным зарослям и мнёт рукав своей рубашки. Чонгук же не считает нужным широко по-лисьи улыбаться и говорить что-то вроде «я же знаю, что тебе не плевать, потому что только идиот может этого не увидеть»; но он всё равно мысленно радуется, осознавая — в эмоциональном диапазоне этого парня имелось что-то, кроме презрения, злости и отчаянной, кажется, направленной абсолютно на всех ненависти. На столе оказывается разноцветная, украшенная цветами зажигалка, и Юнги на мгновение замирает, забывая состроить привычное всем его знакомым недовольное и ничем не заинтересованное лицо; но потом тень безразличия снова накрывает его, будто этого мгновения, наполненного хоть какой-то эмоцией, и не существовало вовсе. — Зачем? — казалось, это слово настолько далось Мину с трудом, что он просто-напросто прохрипел его. — Что «зачем»? — Чонгук смотрел то на зажигалку, лежащую на столе, то на контейнер, полный еды, то на Юнги, лицо которого буквально кричало «как же я от всего этого устал». — Зачем отобрал игрушку у своего дружка? Интонация Юнги была той самой вещью, которую, казалось, так легко описать — злоба, ненависть, раздражимость и усталость; всё это всегда было с этим парнем, сидевшим рядом и тупо продолжавшим мять рукав своей рубашки. Как стартовый набор — без изменений. Но сейчас происходило что-то совсем другое, несвойственное и не укладывающееся в голове привыкшего к совсем другому тону Чонгука. Менеджер смотрел на деревянный стол, в очередной (в тысячный) раз пытаясь найти незамысловатый узор или целую, освободившую его бы на несколько секунд от нагнетающих атмосферу мыслей картину; он не мог просто поднять глаза и впечататься взглядом в Юнги, и даже сам не знал, почему подобное вообще, чёрт возьми, происходит. В какой-то момент Чон понял, что Мин не спрашивает или, по крайней мере, не ожидает услышать ответ. От его слов становилось так холодно и мерзко, что казалось, будто кто-то льет на тебя остывшие и протухшие за ночь помои; нотки в его голосе оседали на кончике языка собеседника, оставляя горечь во рту. Ту самую горечь, с которой и был задан этот вопрос. Гук только сейчас, постепенно приходя в себя, понимал: этот парень, выглядевший, как бомба замедленного действия, на самом деле является воплощением самого настоящего немого кино; он так много думает и знает, что не считает нужным произносить это вслух. Юнги видел, как Намджун всё утро провёл в обнимку с его потерянной зажигалкой, как ухмылялся ему, буквально заставляя сойтись в словесной перепалке, как издевался, словно пытаясь разжечь безумие в бродячей собаке. Голова Чона занята только этими мыслями, только этими переживаниями и человеком, который сейчас тщетно пытается спрятаться в играющем на его лице бликами свете. — Просто подумал, что для тебя это важно. — Мне плевать. Юнги даже не даёт Чонгуку ответить, потому что просто-напросто не видит в этом хоть какого-то смысла. Этот человек пытается внедриться в его личную жизнь; в ту самую жизнь, в которой никто никого никогда не ждал. Лицо Юна отражает только одно — желание сбежать отсюда, скрыться, вновь зарыться в своей маленькой толстой скорлупе и не выходить оттуда до тех пор, пока не будет необходимости. И он искренне надеется, что необходимости не будет никогда. Его руки слегка дрожат; он чувствует, что начинает нервничать и злиться. Но уже на себя — за свою неспособность сдерживаться. Эти два чувства ловко переплетаются между собой, словно бесцветный эфемерный мицелий, и скручивают и без того с трудом работающие лёгкие. Дыхание сбивается, окончательно выдавая пытавшегося выглядеть как можно более безразлично парня; оно будто только и делает, что кричит «вот видите, ему не всё равно на всё то дерьмо, что здесь творится». Чон смотрит на быстро собирающегося и уходящего Юнги, будто каждое его действие происходит в замедленной, поставленной на минимальную скорость съемке: вот его пальцы плавно перебирают крышку закрывающегося контейнера, медленно рассеивается тонкий силуэт в свете майского солнца и так, почти незаметно, с глаз исчезает напряженная фигура человека, который, кажется, ненавидит его теперь ещё больше. Гук тяжело выдыхает в унисон резкой закрывшейся двери кафе; в этих действиях не было истерики или какой-то особенной злобы, исходившей от человека, для которого подобное поведение было если не нормой, то основой жизни. Чона до сих пор не покидало это чувство горечи, так сильно впитавшееся в кончик языка и, кажется, посчитавшее нужным поразить всё его тело; от этого всего было так неуютно, что просто-напросто становилось тошно. Теплый ветер обдувает чужие щеки, запутывается в волосах парня и несет подслушанные истории дальше; все слова, сказанные в этом месте, также, как и чонгуковские локоны, запутались где-то в его порывах. Чон поднимает голову, невольно жмурясь от количества ослепительного света, попавшего на сетчатку, и печально-криво ухмыляется. Горько.

***

Неделя у Чонгука прошла настолько отвратительно, что он всерьез начал задумываться об отпуске. Сначала он считал, что просто устал, что слишком много нервничает и именно поэтому так часто желает выругаться на какого-нибудь ни в чем неповинного официанта, а затем резко начать биться головой об стену, а затем — убедился в этом окончательно. Юнги гордо игнорировал его все эти семь дней. Причем этот бойкот был настолько похож на обычное, присущее Мину двадцать четыре часа в сутки поведение, что никто, кроме самого Чона, не замечал изменений во взгляде теперь особо ненавидящего его официанта. Чонгуку же приходилось только тяжело вздыхать, отводить взгляд и молчать, потому что он, если честно, понятия не имел, о чем можно говорить с человеком, несколько раз сказавшим ему идти на все четыре стороны и никогда не возвращаться обратно. Сейчас же Чонгук покидал кафе с мыслью о том, что сегодня он тот самый человек, который не просто идёт по вдруг начавшейся черной полосе, а просто-напросто вязнет в ней, утопает с каждым новым шагом всё больше: он чувствует себя неловко рядом с собственным же сотрудником, до сих пор не может перестать высказывать недовольство обидевшемуся на него Намджуну; он чувствует себя напряженным и уставшим уже который день, а ещё, черт возьми, у него так чертовски вовремя сломалась машина, что просто не описать словами, насколько Чонгук этому рад. Он уже давно отвык от общественного транспорта; настолько сильно, что желание идти, кутаясь в сумрак вечера, на остановку в столь поздний час отсутствовало от слова «совсем». Но вариант тратить деньги на такси тоже не устраивал израсходовавшего бóльшую часть своей заработной платы на починку автомобиля Чона, что лишь шумно выдыхает накопленный в легких воздух и смиряется со своей участью; с судьбой неудачника, у которого всё почему-то идёт не по плану. Полумрак окутывает его, словно обнимая за плечи и ласково шепча порывами майского ветра на ухо непонятные для человеческого разума слова. По загорелой коже пробегают мурашки, тем самым отвечая на приятную прохладу; ту самую, которая характерна для вечера жаркого, буквально пропитанного солнечными лучами, дня. Чон всерьез задумывается о том, чтобы взять отпуск и оплатить пару приемов у психолога. Ему нужно было отдохнуть и кому-то выговориться, и чтобы этот кто-то не хлопал его по плечу и не бурчал «да всё пройдёт, бро, чего ты», при этом дыша ему в лицо невыносимым перегаром. А так частенько любил делать напившийся в хлам и жалеющий себя по непонятной причине Джун. Подобная атмосфера всегда переносила парня в то самое время, когда отец-алкоголик, и часа не способный прожить без очередной бутылки пива или русской водки, пытался читать ему бесполезные, не несущие в себе ничего нужного нотации о жизни, о том, как строить свою судьбу и не ввязываться в неприятности. В такие моменты парню откровенно хотелось истерически смеяться: смешно было слышать наставления от человека, который в итоге так и не смог построить собственную жизнь, превратившись в самое настоящее растение, только и делающее, что питающееся алкоголем и спящее бóльшую часть дня; грустно и обидно было осознавать, что это самое «растение» — твой отец. Из-за застеленных, словно эфемерным флёром, слезами глаз Чонгук не мог найти источник направленного на него света: то ли это были так любезно освещающие ему дорогу фонари, то ли фары готовых сбить его прямо сейчас автомобилей; он не знал, и на несколько секунд понял, что ему на это просто-напросто всё равно. Наверное, это «всё равно» было сравнимо с тем самым «плевать», которое Юнги мог передать даже с помощью опущенных вниз уголков потрескавшихся от ветра губ и взгляда, способного заставить многих на мгновение впасть в депрессию. Медленно перебирая ногами и думая лишь о своём нерадужном прошлом, менеджер всё чаще вспоминал о времени, проведенном в университете; университете, из которого его вынуждены были отчислить из-за постоянных прогулов. И если кто-то, отсутствовав на парах, проводил время, отведенное для учебы, со своими друзьями или просто досматривая очередной интересный сериал дома, то Чонгук бегал между столиками в фартуке и вежливо улыбался, зарабатывая себе на жизнь единственным возможным тогда для него способом. Дойдя до ближайшей остановки, Чонгук быстро свалился на остывшую металлическую, выкрашенную в нежно-голубой лавочку; краска потрескалась где-то по краям, а где-то — уже впитала в себя пыль и грязь, став неприятно грязно-голубого цвета, но, впрочем, это было всё же лучше, чем стоять на уставших после продолжительного рабочего дня ногах. Только повернувшись, Чон заметил такое знакомое, обычно искаженное в гримасе недовольства и злости лицо. Юнги. Юнги, так мило и одновременно неуклюже облокотившийся на стенку остановки; Юнги, мирно сопящий и подрагивающий длинными темными ресницами в унисон собственному дыханию; Юнги, который был похож на заснувшего белого пушистого котёнка, который, проснувшись, скорее всего, вырвет Чону глаза. Гук придвинулся ещё ближе к сидевшему на самом краю лавочки парню, понимая, что это странное чувство при виде расслабленного лица своего сотрудника явно вытесняет охватившую его усталость на второй план; как, впрочем, и все другие эмоции, включая злость и обиду на своего отца, которые засели в его сердце буквально пару минут назад. Сейчас Мин выглядел удивительно домашним и уютным; он не напоминал белого призрака, которым казался каждый раз, когда Чонгук закрывал кафе и видел это лишенное эмоций лицо в свете показавшейся на небе Луны. Чон не помнил, как его рука самовольно поднялась в воздух, на несколько мгновений застыла перед чужими черными, как смоль, волосами, а затем погрязла в них, медленно и боязливо перебирая оказавшиеся очень мягкими локоны. Пальцы Чонгука тряслись, и он чувствовал, насколько опасной с каждой новой секундой становится эта ситуация; казалось, что адреналин уже впитался в каждую клеточку, захватил разум, заставляя нервно содрогаться всё, не решившееся сопротивляться порыву тело. Сухие и потрескавшиеся, как обычно, но остававшиеся нежно-розового оттенка губы Юнги дрогнули. И Чонгук застыл, нервно и быстро отдергивая свою руку обратно, но та, словно отделившись от всего тела и перестав слушать приказы разума, так и запуталась в мягких вороньих волосах парня. Но наперекор всем опасениям уже готовившего целую тираду с объяснениями Чонгука, Юн только расплылся в слабой, но явно доброй, отдающей чем-то невыносимо тёплым и приторно-сладким улыбке. Чон буквально почувствовал, как на несколько мгновений все его нервные окончания, находившиеся в мозге, а также мимические мышцы перестали исправно работать; он вообще не воспринимал или просто-напросто отказывался воспринимать происходящее — а точнее, ту самую улыбку, показавшуюся на чужом лице, которое, казалось, было способно только на угрюмость. «Главное, чтобы не замурлыкал», — наконец-то улыбнувшись в ответ, Чонгук всё ещё не мог отвести взгляд от лица человека, от которого за последние семь дней он привык видеть только ненавистный, пропитанный различными проклятьями взгляд. И, наверное, Чон мог бы просидеть так ещё долго: перебирая чужие пушистые волосы, смотря на счастливую улыбку, на эти черты лица, ставшие намного мягче в свете зажженных неподалеку фонарей и сумрака, буквально чернилами покрывшего крыши многоэтажек и закрывшихся забегаловок, и на подрагивающие аспидные ресницы; ещё очень и очень долго, если бы не резко показавшийся на дороге автобус. — Поднимайся, — уже оторвав руку от головы сидящего рядом парня, Чонгук слегка понизил голос, чтобы не напугать уснувшего человека своим неожиданным присутствием, — это твой автобус? Казалось, это совершенно не подействовало на всё так же продолжившего мирно дремать официанта. Да, рабочие дни действительно давались ему тяжело. — Эй, — на этот раз Чон слегка толкнул заснувшего парня, беспокоясь о том, что этот не заботившийся ни о чём идиот сейчас вполне может пропустить последний автобус и отравиться домой пешком. — Вставай! Чёрт, Юнги, давай ты просто… Не дав своему начальнику договорить, Мин приоткрыл будто налитые свинцом и заодно ужасной усталостью глаза. Он ещё долго пытался сфокусировать взгляд и разглядеть в полумраке сидевшего рядом с ним человека, со стороны которого был слышан чертовски знакомый голос, а затем — остановившийся именно в этот момент рядом с остановкой автобус. Реагировать на палитру света, исходившую от фар автомобиля было ещё сложнее, чем на почти не имеющий очертаний — из-за черного классического костюма — силуэт находившегося на лавочке парня. Мин щурится и старательно пытается осознать происходящее, выстроить логическую цепочку произошедших с ним событий: вот он заканчивает чёртов рабочий день, вот выскакивает первым из кафе (хотя раньше он всегда выползал последним), и искренне радуется тому, что не встретился с ебучем Чон Чонгуком, а потом медленно бредёт к остановке, присаживается на неприятно-холодную лавочку, удобно облокачивается и… темнота. «Чёрт, я реально вырубился?! Прекрасно, — не успев закончить с этой мыслью, парень резко поворачивает голову в сторону всё ещё сидящего рядом с ним Чона и с трудом сдерживает себя от того, чтобы не застонать от негодования. — И, ага, сбежал от этого идиота… Ну, конечно! Ага! Всё в этом мире обязательно должно быть против меня сегодня?» — Ваше Величество теперь предпочитает общественный транспорт? Как бы между делом, Юн всё-таки задаёт полный сарказма вопрос. Ему вообще неинтересно то, что ответит резко вставший с лавки и направившийся к автобусу Чон, скорее — Мину просто-напросто нужно сказать что-то такое, что могло бы точно дать понять — он всё ещё та самая, ненавидевшая всё в этом мире тварь. — У меня сломалась машина, — очень спокойно отвечает менеджер, совершенно не обращая внимания на тон, которым был задан ранее прозвучавший вопрос. — Теперь, пока она находится на ремонте, буду вспоминать студенческие и школьные годы, катаясь на автобусах. — Обожаю, когда богачи ностальгируют по бедной жизни. В этом всегда есть особенная частичка этого… как его… ну, долбоебизма, — Юнги усаживается на первое попавшееся свободное место; здесь таких сегодня полно, только парочка людей сидит где-то в самом конце салона и старательно борется со сном. Чонгук как-то вопросительно хмыкает, таким образом отвечая на произнесенную Юном фразу. Гук никогда не являлся богачем и не считал себя таковым; из-за накопленных за всё время работы сбережений он вполне мог быть на одной волне с людьми среднего достатка, которые не считают каждую копейку для того, чтобы к концу месяца им хватало на рис, но не более. Таким образом Чон делает вывод, что проблема финансов в жизни Юнги занимает главенствующую позицию. Видимо, это и порождает подобную агрессию, злость и даже зависть по отношению к людям, способным позволить себе что-то вроде автомобиля, о котором Мину остается только мечтать. Чонгук почему-то, блять, опять чувствует себя чертовски виноватым. — Я не богач, — занимая место с сидящим у окна официантом, Чон ощущает, как Юнги резко вздрагивает и пытается отстраниться, буквально впечатываясь в окно и сливаясь с ним в одно целое. — Это даже звучит отвратительно и странно. И ты прекрасно это знаешь, поэтому просто оставь эту свою агрессию, хорошо? — Чего, блять, тут уселся? Других мест больше не нашлось? — буквально шипит Юн, всё ещё надеясь отодвинуться от усевшегося рядом Чонгука как можно дальше; правда, впечатавшееся в его щеку окно не даёт ему этого сделать. — Так везде занято, — невинно тянет Чонгук, заставляя Юнги окинуть почти пустой автобус непонимающим взглядом. — Тем более, мы вроде как разговариваем. Странно было бы продолжать беседу, сидя в разных местах. — Ты сам с собой разговариваешь, придурок, — Юнги сминает край своей поношенной парки в руках и пытается не обращать внимание на сократившего между ними расстояние парня. — Я не намерен болтать со всякими идиотами вроде тебя. — Но всё же болтаешь, — Чонгук решает, что лучший способ заставить Юнги реагировать на себя: это вести себя с ним спокойно, не отвечая агрессией на пропитанные злобой и желанием отвязаться ото всех нападки. — Хочешь сказать, что тебе не нравится моя компания? — Пересядь. — Не хочу. — Тогда я сам пересяду! Юнги уже встал на ноги и выпрямился, но так и не смог сдвинуться с места; Чон точно не планировал его отпускать, только вытянул ноги и руки, как бы намекая на то, что Мину даже не стоит пытаться покинуть занятое им недавно кресло. — Выпусти меня, — теперь голос Юнги не был громким и высоким, оповещающим о начавшейся истерике; наоборот, веяло напускным спокойствием и холодностью, от которого по телу непроизвольно пробежались мурашки. — Вы-пус-ти ме-ня. — Лучше сядь, не советую стоять во время движения автобуса. Чонгук окинул недовольного Юнги взглядом, полным умиротворения; он смотрел на эти нахмуренные брови, на морщинку, вновь оказавшуюся между ними, на вытянутые в тонкую ровную полоску недовольства губы, а представлял ту самую сладкую, пропитанную чем-то тёплым улыбку и пушистые, тихо подрагивающие ресницы. — Не указывай мне, что делать. Я сам могу разобраться. — Я не указываю, просто советую. — И советы мне твои тоже, блять, не нужны! — всё былое фальшивое спокойствие в мгновение разбилось на тысячи мелких осколков; сейчас сказанные Мином слова были произнесены настолько громко, что сидящие в конце салона люди окинули его удивленным взглядом и начали перешептываться между собой, осуждая ненормальную, непонятно кем выращенную молодежь. Хоть парень и не слышал сказанные этими незнакомцами фразы, но он прекрасно понимал, что они точно не делают анонимные комплименты его волосам или светло-голубым линзам; он отлично осознавал то, что эти люди опять занимаются порицанием, которое каждый чертов раз заставляло его нервно поджимать и без того израненные сухие губы, закусывать их почти до крови и пытаться не ударить людей, которые так мало знают, но так, блять, чертовски много судят. Юн так устал — и морально, и физически, — что не нашёл ничего лучше, чем просто свалиться обратно — в это чертово кресло, от которого пахло непривычной новизной и незнакомым ему материалом; обратно к Чону, от которого веяло ворохом переписанных и сто раз проверенных бумаг, а также капучино, к которому он питал нездоровую, но явно неизлечимую любовь. Мину не хотелось продолжать беседу. Именно поэтому он достал наушники, подключил их к своему старенькому телефону и включил рок, который хоть иногда был способен успокоить его разбушевавшиеся нервы и неконтролируемую агрессию; его руки дрожали, в голове были только мысли о тех самых людях в конце салона, определенно всё ещё перемывающих кости уже не только ему, но и всему его поколению. Юнги так сильно ненавидел всё это. Не прошло и десяти минут, как Чонгуку стало просто-напросто скучно; он рассматривал свои руки и черные ботинки, затем проверял время на телефоне и сто раз листал сообщения в социальных сетях, в которых, словно назло, всё было тихо; пытался услышать, о чем говорят те самые люди в конце салона или что играет в наушниках сидящего рядом Юнги, но тщетно. В конце концов он решился на самый отчаянный и явно грозивший ему смертью поступок. Он вообще не понимал, как в его голове появились подобные мысли, и почему ни одна часть его сознания не сказала ему что-то вроде «чувак, если ты хочешь жить, то не стоит этого делать». Наоборот, все клеточки его уставшего мозга, до сыта наевшиеся размеренной жизни и банальности, требовали экспериментов, адреналина и всего, что выходило за рамки привычного. Именно поэтому уже через пару секунд руки Чона дернулись, и он крепко, явно не планируя проигрывать, вцепился в мобильник опешившего от такого поведения своего начальника Юна; глаза Мина расширились, он судорожно, будто утопающий и просящий помощи человек, вдохнул необходимое ему количество воздуха и нервно выдохнул, пытаясь осознать происходящее. Для этого ему не потребовалось много времени. Почувствовав, как последний наушник нагло, видимо, потеряв последнюю совесть, вырывают из его уха, Юнги не нашёл ничего лучше, как развернуться лицом к нарушителю своего покоя. Чонгук выглядел чертовски довольным: его привычно прилизанные в одну сторону волосы немного растрепались из-за играющего на улице ветра, щеки порозовели, видимо, из-за прилившего ко всем клеточкам тела адреналина, а зрачки — и без того всегда черные и бездонные, словно космос — расширились. — Жить надоело? Именно с этими словами Юнги, уставший уже от всех и не понимающий, как можно себя контролировать после всего произошедшего, накинулся на дерзко улыбающегося ему в ответ Чона. В тот момент официанту было откровенно плевать на то, что, возможно, его уволят, что, возможно, отвезут в полицейский участок, где либо выпишут штраф, либо общественные работы, либо ещё что похуже. В моменты, когда злость и ненависть уже буквально ко всему миру застилают глаза непроницаемой пеленой, когда пальцы сгибаются в будто железные кулаки, готовые снова и снова ударять по чужим лицам в попытке дать своему внутреннему зверю напиться крови и успокоиться, когда в голове нет ничего, кроме агрессии, обиды и жалости, блять, к самому к себе, то невозможно остановиться. Но Юнги не ударяет: ни через секунду, ни через две, ни через три и даже не через пять. Он просто зависает над откинувшимся назад Чонгуком, чувствуя, как пропитанное насквозь привкусом капучино дыхание Чона обдаёт его лицо; как чужие пальцы сжимают его темно-зеленую парку на плечах и не дают сдвинуться с места. «Я опять ему проиграл. Опять проебался! — только сейчас Мин понимает, что даже лежащий под ним на чертовых креслах автобуса Чонгук, только недавно ожидавший удара, всё равно смог повернуть колесо фортуны в свою сторону. — Даже в таком положении… Этот придурок… Опять…» Таком положении. В таком, черт возьми, положении. Юнги нужна «скорая». Желательно две. А лучше все «скорые» чертового Тэгу, потому что он даже толком не знает, что у него, блять сейчас болит. Может быть, ничего. Ведь у мертвых, по идее, не может болеть хоть что-то. И именно в этот момент автобус останавливается, заставляя Мина дернуться и склониться ещё ниже к лицу бесящего его до побелевших костяшек Гука. «Как вовремя! — думает Юнги, даже не понимая, что где-то глубоко внутри Чон Чонгук думает сейчас также. — Ну что за молодежь пошла! — выходящая из автобуса женщина бросает на них полный осуждения взгляд. — Хоть бы скрывались! Это же надо… Такое… И при всех! Юн чувствует, как его лицо начинает гореть, и как щеки покрываются алыми, сравнимыми по цвету с флагом СССР пятнами; руки снова дрожат, а пальцы окончательно перестают слушаться, потому что «ну, чувак, твоя нервная система на исходе, тогда почему мы должны работать». Кончики ушей полыхают, и он готов поспорить, что всё это не может происходить с ним; но почему-то, черт возьми, происходит. — Отъебись! — Мин так быстро вскакивает и убегает, пытаясь скрыть сгорающие от злости (определенно от неё) щеки и уши, что забывает и о мобильнике, и о купленных недавно за большую сумму наушниках, и даже о том, что это вовсе не его остановка. Но прекрасно помнит эту ебучую нагленькую улыбку чертового Чонгука, который даже не представляет, какой именно смертный приговор он себе только что подписал… Дерьмо.