Антидепрессант

Я снова одинок и потерян. Снова мир жесток и в нём звери. Биться в закрытые двери — лишь убедиться: Никому не верю.

Тихие размеренные гудки в трубке мгновенно развеяли по холодному апрельскому ветру все мысли, оставляя в голове лишь эхо, поставленного на громкую связь телефона и отзвуки тягучей песни, играющей где-то в глубине тёмной комнаты.

Устал смертельно, брожу без цели. Кто украл моё время? Дрожу и не смею. Тает память в этот проклятый понедельник Меня парит ночь, напевая колыбельную.

Открывавшийся с балкона вид на безлюдную, залитую дождем улицу с тусклыми пятнами огней вдоль и мутными окнами-ячейками печального панельника напротив успокаивали. Здесь он мог замереть на время, перестать двигаться и думать, стать частью мрачного окружения, освободившись от всего хотя бы на пару мгновений. Это для него было просто необходимо. Создать внутреннюю пустоту. Иначе гул мыслей, сомнений и страхов выскребет содержимое черепной коробки гнутыми когтями-кинжалами, заставляя шаткое спокойствие мутировать в вязкое чувство тревоги, вечно тянущее где-то под рёбрами. Позволить подобному случиться — значит окончательно стать приверженцем жизненного автопилота, опустить руки и сдаться. Но Антон никогда не хотел для себя подобного исхода. Доступные каждому человеку извилистые пути неизвестного будущего и свобода выбора подходящей именно тебе дороги, даны и ему. И чтобы чей-то ядовитый язык не нашёптывал на ухо свои изощрённые варианты, прописанные черт знает кем, Шастун выберет свою вариацию прохождения этого пиздецки сложного квеста под названием — жизнь. Но сейчас был другой, отличный от всего случай. Противное подвешенное состояние не давало спокойно думать и существовать без оглядки назад или слишком длинных мысленных марш-бросков на пару лет вперёд. Все вокруг смешалось и превратилось в непрерывно повторяющиеся схожие кадры, выполняемые на автомате действия путались с похожими, и отдельные временные отрезки в памяти взаимозаменялись, создавая бесконечные рефрены воспоминаний. Повседневность, охватывающая горло тугим кольцом душила. Хотелось сорваться и уехать, чтоб глотнуть воздуха вне узких границ маленького городка, ну или же просто поговорить с кем-то.

Хоть кто-нибудь — просто не давайте мне лечь и уснуть! Хоть кто-нибудь — одно знамение, чтобы увидеть свой путь. Хоть кто-нибудь; я пробил дно, и поднял всю эту муть. Вода стеснила мне грудь, и не продохнуть — кровь тягучая, вязкая ртуть!

Когда гудки наконец прекратились и в вязкой тишине прозвучало мягкое: — Привет, Тош, — в груди только от этого стало невероятно тепло и потрескавшиеся губы невольно расползлись в улыбке. — Привет, Арс, — также мягко, попутно доставая из полупустой пачки новую сигарету. — Опять куришь на балконе, да? — Ага, — лёгкий намёк усмешки в голосе, говорящий сам за себя. Щелчок зажигалки и вспыхнувший в темноте огонек. — Не сиди долго, ладно? — тихо, с плохо скрытой заботой и обеспокоенностью. — Конечно, Арс, — на выдохе, выпуская в хмурое небо белёсый дым. — Чудо, знал бы ты, как я хочу назад, — немного печально, не скрываясь. — Приедешь, — пауза, с едва слышным аккомпанементом играющей на фоне музыки: — Не отпущу. Замученный вздох куда-то в сторону и новая затяжка. Заново накатывающая волна безумной тоски и усталости, сжимающая тисками грудь, и мягкий голос в телефонной трубке, произнесший одно лишь слово: — Верю.

Знаешь, я бился и дрался, не сдался, а толку? Я ждал всех, искал успех, скитался, выл волком. Разбился — стал острым осколком надолго Один на один и терпеть это — долг мой.

За подобное Антон был ему благодарен больше всего на свете. Он никогда напрямую не говорил, что эти разговоры, для него значат, а Арсению и не требовалось это слышать, он просто знал. Понимал, что если Шастун звонит ему, поздним вечером, или же глубокой ночью, его мальчику плохо, тяжело и невыносимо одиноко. Сердцем чувствовал, что нужен. Подобное ощущение сложно, невероятно сложно описать хоть как-то. Все что мог Попов в такие моменты — говорить. Успокаивать душу, лечить сердце своим голосом, способ ведь действенный. До боли банальная и, наверно, самая скрываемая людьми потребность — потребность в том, кто сможет слушать и принимать, делить с тобой жизненный груз, комплексов, фобий и страхов, просто быть твоей стеной и опорой. Кто-то может сказать, что это слабость, но нет, Антон так не считает. Нуждаться в человеке, что будет подобен антидепрессанту от серости будней и тяжести жизни, совсем не слабость и не моральный изъян. Да, они почти все время на расстояние, и почти всегда Шастун один. Но если наступает момент, когда мир становиться невыносимой ношей, и каждый проходящий мимо давит на него тоннами издаваемых звуков, а голова взрывается от количества противно-прилипчивых мыслей, Антон знает: пусть в другом городе, через много много киллометров или же совсем рядом, в соседней комнате, есть он. Арсений. — Арс, я устал. Всего слишком много. Не могу перестать думать и бояться. До чертиков страшно уезжать и менять свою жизнь, — отчаянно правдиво, прикуривая дрожащими от холода руками. — Тош, я понимаю, и чувствовать все это нормально. Но знаешь, можно трястись от страха в этом чахлом городе, или же все-таки свернуть этот этап, как вкладку с игрой. — Боюсь, — охрипшим шёпотом в темноту ночи. — Чудо, послушай, ты сильнее всех кого я знаю, и я верю в тебя, — успокаивая, поддерживая. Говоря это, Попов больше всего хотел бы быть рядом и сказать все то, что так давно вертелось в голове лично, мягко касаясь своего мальчика, бережно беря любимое лицо в ладони. Но сейчас лишь холодный апрельский дождь за окном, полная пепельница и темнота. Сейчас, все что он может, это хоть на секунду заставить Шастуна поверить его словам.

Лишь спринт — в каждом выдохе и вдохе Вязкий дым застревает в моих лёгких. Я хотел улететь — на плечах же пуд соли

— Ты ведь останешься? — надломленно, тихо, сжимая в кулаке влажную от нескольких скатившихся по бледным щекам капель, ткань тёплой толстовки. Ощущая как сердце, окутанное тяжкими цепями-сомнениями тяжело стучит в груди. Воздух вышибает из лёгких, когда Арсений слышит слезы в его голосе. Но нужно собраться, сейчас он нужен Антону. — Обещаю. — Верю. И завывание ветра по тёмным улицам тихого спального района, эхом вторит этим словам.