Pas ami

«Человек боится смерти, но в то же время его к ней влечёт». Может, именно поэтому меня так тянет к тебе?

Скрип лифта заставляет вздрогнуть и вынырнуть из омута мыслей. Мой нетрезвый взгляд цепляется за большие настенные часы в светлой парадной, прежде чем пальцы нажмут кнопку нужного этажа.

Два ночи.

— Прости, я слишком поздно. От этой мысли становится грустно. Стрелка лифта ползёт вверх, а голова кружится: то ли от нахлынувших чувств и воспоминаний, то ли от выпитого виски. Сейчас всё равно. Я прислоняюсь к металлической дверце лифта, краем глаза замечая в до блеска надраенной поверхности своё отражение. Н-да, хреново. Похож на бродягу: взъерошенный, вымокший до нитки, помятый и совсем чуть-чуть пьяный. — Главное, чтобы тебя не сразу послали.

На улице конец октября. Суббота.

Бар сегодня закрылся намного раньше, и я был последним посетителем. Хотелось посидеть еще немного, но увидев умоляющий взгляд бармена, который что-то говорил о том, что его ждут, пришлось встать и уйти, тихо извинившись. На душе когтистой лапой скребёт… зависть? Я всё время пытаюсь отогнать от себя это дурацкое чувство, но как ни отпирайся, а сама мысль, что тебя может кто-то ждать, очень приятна. На этом можно было бы остановиться, вернуться к себе в квартиру и завалиться спать на холодный футон, однако ноги сами несут к до боли знакомому дому, и плевать, что на дворе глубокая ночь, а добираться на другой конец города пришлось пешком, так как денег на такси не осталось. Я всё ещё лелею надежду придать себе приличный вид, безуспешно пытаясь поправить ворот рубашки. Усталый вздох. К чему всё это? Рыжик видел меня всякого.

Мы слишком давно знакомы, чтобы притворяться.

Лифт останавливается на восьмом этаже. Я пытаюсь собрать последние крупицы мыслей в кучку. По привычке считаю шаги, идя к нужной двери нетвёрдой походкой. Меня слегка заносит вправо, когда лёгкие делают глубокий вдох. — Зараза! Ладонь касается шершавой на ощупь стены. Шаг, ещё шаг. Квартира семьдесят восемь. Пальцы подрагивают, нажимая кнопку звонка. Минуты тянутся слишком медленно, а плохих мыслей становится всё больше. Никто не открывает. «Слишком поздно» — эта грёбаная фраза не даёт покоя, прокручиваясь в голове, словно заевшая пластинка. Страшно бесит!

Выдох.

Внутри всё обрывается, падает и разбивается вдребезги. В такие моменты мозг соображает плохо, можно просто поддаться эмоциям, что моя персона делает крайне редко. Я запускаю пальцы в мокрые волосы, сжимая их с силой так, что в уголках глаз наворачиваются слёзы. Ненавижу себя за всё это, но продолжаю приходить сюда вновь и вновь, ища спасения.

Медленно закрываю глаза, оседая на пол у двери.

Звук проезжающих машин, доносившийся из приоткрытого окна на этаже, нарушает тишину: такую задумчивую и немного сонную, навевающую воспоминания. После прошедшего ливня воздух прохладный и свежий. От неожиданного порыва ветра бросает в дрожь, но встать и закрыть окно — лень. Закутаться посильнее в промокший плащ, конечно, куда эффективнее. Правда, это не поможет согреться. Мерзкий холод пронизывает насквозь. Прошлое выползает из тёмных уголков памяти, подбираясь всё ближе и ближе. Оно окутывает, словно паук свою жертву липкой паутиной. Манит яркими вспышками, навсегда врезающимися в память, заставляя переживать вновь и вновь уже давно минувшие дни, причиняя боль. Я, как самый настоящий мазохист, продолжаю цепляться за воспоминания. Отчаяние сжимает горло костлявыми пальцами, утягивая на дно. И я тону, захлёбываясь в собственной меланхолии.

Этот кошмар никогда не кончится.

В такие моменты я прихожу сюда, к единственному лекарству на земле. Каждый раз я пытаюсь оправдать себя, прекрасно понимая, что требую слишком многого, приходя к тебе, ничего не давая взамен. А ты, как назло, никогда ничего не требуешь.

Почему?

Шум прибывшего лифта заставляет вновь вздрогнуть, а размеренные, но уверенные шаги — улыбнуться. — Какого чёрта?! — Я тоже рад тебя видеть, — развожу руками, пытаясь принять вертикальное положение. Слышно, как гремят ключи, открывая входную дверь. Ты кидаешь усталый взгляд на мои попытки самостоятельно встать. Блин! Длинные ноги — та ещё привилегия. Я всё-таки поскользнулся. — А если я не впущу тебя? Руки в перчатках крепко держат за талию, не давая упасть. — А сможешь? — я бесцеремонно забрасываю руку на твоё плечо. — Тц! Грёбаный манипулятор.

«Дом там, где тебе хорошо»

Что ж, стоя в небольшой, но сухой и тёплой прихожей, я начинаю это понимать. Мокрый плащ вешается на крючок рядом с чёрной шляпой, как в былые времена, когда после заданий мы ночевали друг у друга. Почему-то именно твоя квартира всегда оказывалась ближе. — Ты жалок, — взгляд голубых глаз оценивающе скользит по прилипшим к телу бинтам, покрывающим запястья и шею. Мне невольно хочется съёжиться, как нашкодившему псу. — Проваливай в ванную. Пытаешься скрыть тревогу за злостью. В этом весь ты.

***

Промокшие шершавые бинты, брошенные в белоснежную раковину, казались серыми и грязными. Включить душ на полную, повернув красный вентиль. Горячая вода вызывает приятное покалывание во всём теле. Тепло медленно расползается от кончиков пальцев до кончиков волос. Тесная кабинка душа уже успела наполниться тяжёлым и влажным туманом, от которого становится сложно дышать. Я выдыхаю, подставляя лицо тёплым струям.

В голове карусель из мыслей.

Уже больше месяца я не мог спокойно сомкнуть глаз из-за одного и того же кошмара. Попытки забыться в барах не приносили облегчения. Виски не мог избавить от безысходного чувства страха и одиночества, загоняющего в угол, оставляя на утро лишь головную боль и разочарование. — Я принёс полотенце. Эй, Дазай! Не смей мне тут топиться!  — Чу-у-у-уя… Хотелось пошутить, но улыбка сползает с моих губ, стоило обернуться. Твой осторожный взгляд скользит по моему телу, задерживаясь на моих запястьях.

Я знаю, о чём ты подумал.

В памяти вновь вспыхивает тот день в гостиничном номере, будто это было вчера.

Нам, кажется, было шестнадцать.

Конец ноября. Киото. Гостиница на окраине города. Номер двадцать два. Ты пришёл ко мне в комнату после очередной бессонной ночи.

— Что с тобой не так?

— Ничего.

— Ничего? Серьёзно? Ты кричал во сне, я же слышал.

— Показалось. Это тебя не касается.

— Ещё как касается! Мы же…

— Мы не друзья, Чуя! Ты резко замолкаешь. Я не без удовольствия отмечаю, как в ярости белеют костяшки твоих пальцев, когда ты сжимаешь кулаки. Я готов принять любой твой удар. Я этого заслужил. Ну же, смелей! — Ненавижу, — шепчешь ты, смотря мне в глаза. Прости, Чуя. Я знаю, что мои слова ранят тебя. Знаю. И делаю это специально. Хлопает входная дверь. Когда эмоции зашкаливают, ты выходишь на улицу, сжимая пачку сигарет в руке, чтобы остыть. Я стою у окна, смотря тебе вслед, затаив дыхание. Когда чёрная шляпа скрывается за поворотом, наконец-то выдыхаю. Мне почему-то казалось, что ты вот-вот обернёшься и посмотришь на меня. Возможно, где-то в глубине души мне этого очень хотелось. В комнате становится слишком тихо: телевизор выключен, а бардовые шторы плотно зашторены. Только в ванной остался тусклый свет. Проходя мимо узкого зеркала, на секунду замираю, смотря на своё отражение. Сейчас можно не притворяться. Меня опять мучили кошмары, сводя с ума. Я истошно кричал по ночам. И даже проснувшись в холодном и липком поту, с бешено колотящимся сердцем, не сразу соображал, что эти раздирающие вопли принадлежали мне.

Не выдержал. Сломался.

Хотелось просто уснуть и не проснуться. Идея со снотворным, которым я закидывался в огромных дозах, не прельщала. Слишком трудно было достать. Мори, увидев с какой жадностью я запиваю транквилизаторы, теперь выдавал мне таблетки под строгим надзором. Безвыходных ситуаций не бывает. Осталось убедиться, что я достаточно потрепал тебе нервы, чтобы ты не вернулся. Ванная. Шум тёплой воды, разрезающий тишину. Лезвие, до этого момента спрятанное под подушкой и ждавшее своего часа, лежит на полке над раковиной. И никаких эмоций. Сейчас! Стоило взять в руки лезвие, как в кармане пиджака настойчиво завибрировал телефон. Вздрагиваю, чуть было не выронив лезвие из рук. Кто-то упорно пытался мне дозвониться. Очередное задание от Мори-сана? Устал, оставьте меня в покое. Лишь позже я смог узнать, от кого были те настойчивые вызовы. — Эй, Дазай! Какого чёрта ты не отвечаешь? Твой встревоженный голос заставил меня выйти из забытья, пальцы задрожали. Дверь в ванную резко открылась… Я до сих пор помню противный гул от упавшего на пол металла, капли крови на белом кафеле и твой хриплый голос. — Идиот! Чёрные перчатки полетели куда-то в сторону. Упаковку с бинтами пришлось открывать зубами, так как пальцы не слушались. Твои руки дрожали, впервые за всё то время, что мы были знакомы. Именно тогда я посмотрел на тебя, Чуя. Я ожидал увидеть что угодно: злость, презрение, обиду, в конце концов. Но вместо этого в синеве твоих глаз было отчаяние. Ты смотрел на мои израненные запястья и тихо матерился, повторяя один и тот же вопрос. — Почему, почему? Я не мог тебе ответить, только перевёл взгляд на разорванную упаковку бинтов, валяющуюся на полу. Опустошённость и полная отрешённость на какой-то короткий миг овладевают мной. — Решил уйти по-тихому, сволочь? Не выйдет! Внутри что-то перевернулось, с глухим стуком ударилось о ребра и замерло. Я смотрел на тебя и не мог понять, что со мной не так? Зачем ты вернулся? Зачем?! Обида, боль, разочарование, злость — всё смешалось в один ком. Но злился я не на тебя, а на себя. — Что меня выдало? — мой голос хрипел, а глаза жгло от подступающих слёз. Мужчины не плачут. Только не сейчас, не при тебе! В тот момент я ненавидел себя. Наверное, впервые в жизни мне стало стыдно за слабость, и даже проклятые бинты не помогали защититься. Ты всегда пытался понять меня, каким-то непостижимым образом прекрасно улавливая эмоции, которые я так старался скрыть. — Ты был слишком мудаком. Переиграл, — рычишь, обрабатывая рану.

Твои руки были такими тёплыми…

Странно, но мне безумно захотелось обнять тебя. Обнять крепко-крепко, успокоить. Хотя врать не стану. Больше всего в тот момент мне хотелось успокоить себя, почувствовать, что ты рядом. — Эй, — шепчу, поддаваясь соблазну. Длинные худые пальцы касаются щеки, осторожно проводят за ухом, заправляя непослушную рыжую прядь. — Спасибо. — Это не игра, придурок! Здесь нет возможности сохраниться. Ты хоть понимаешь, какие страдания причиняешь любящим тебя людям? — «Любящие люди»? — шепчу, облокачиваясь на бортик ванной, прикрывая глаза. — Ты сейчас себя имел в виду? Сарказм — это защитная реакция. Я так часто «защищался», что перестал замечать, как стал жалить тех, кому не всё равно на меня. Ты на секунду замер, продолжая прожигать во мне дыру, вызывая это дурацкое ощущение провинившегося щенка. — Ты чего? — Только попробуй. Ещё хотя бы раз. Сломаю руки, — в подтверждение своих слов ты сжимаешь мои запястья так сильно, что я невольно вскрикиваю от боли, подаваясь тебе на встречу. — Всё понял? В стремлении защитить мы часто переходим грань. Перед любимыми мы беззащитны и беспомощны, не зная, как можно оградить дорогого человека от боли. — Вот оно что, — на моих губах играет ядовитая усмешка, я с интересом смотрю в стремительно темнеющие глаза напротив. — В следующий раз обязательно оставлю записку, чтобы не переживал. Инстинкты самосохранения? У меня они отсутствуют напрочь. Шутка не удалась. Именно тогда я понял, насколько ты можешь быть серьёзен, Чуя. Сломанная рука ещё долго ныла. — Ты сегодня подозрительно добрый, — пьяная ухмылка расцветает на приоткрытых губах. Я тряхнул головой, отгоняя морок, выключая воду.

В ответ молчание.

Ты без стеснения продолжаешь рассматривать мои шрамы. Каждый из них ты знаешь наизусть, словно я был ходячей картой, отображающей наше прошлое. За спиной послышались шаги, я вопросительно выгибаю бровь.

Близко, непозволительно близко.

— Новый, — пальцы касаются крестовидного шрама на моём плече, почти невесомо очерчивают каждый изгиб, оставляя стайку мурашек на коже. Давно забытая ностальгия волной проносится по всему телу. Кажется, что это было совсем недавно, время, когда ты помогал перебинтовать новые раны, сидя на полу в гостиной. Запах антисептика и свежих бинтов вперемешку с кровью. Моя голова на твоих коленях. Чуя Накахара — грозный мафиози, и такие противоречивые, осторожные прикосновения, сопровождающиеся матом, потому что «бинтованный придурок» опять рисковал зря. Я любил такие моменты. Свернувшись в позу эмбриона, позволял тёплым рукам касаться шрамов, наслаждаясь мгновениями такой странной близости. — Царапина. — Ты опять подставился под пулю, идиот. Язык в полупьяном состоянии работает быстрее, чем успеваешь сообразить. Ты прав, я идиот. — Ранили меня, а злишься почему-то ты, — сердце стучит слишком быстро, стоит прикоснуться тёплым пальцам к тонкому шраму на моей груди. Я на автомате беру тебя за запястье, но убирать твою руку так и не решаюсь.

У тебя тоже есть шрамы, Чуя.

Например, на спине и рёбрах, похожий на извивающуюся змею. Он совсем тонкий, и под татуировкой его практически не видно, но я точно знаю, что твоё тату с распустившимся цветком пиона совсем не случайно.

«Зацепило тебя, а больно мне».

Именно эти слова ты сказал, когда я очнулся в лазарете Портовой Мафии. Только в фильмах герои, словив пулю, могут «скакать козликом». В реальности это адски больно, даже для опытного мафиози. Когда я первый раз умудрился словить шальную пулю, ощущение было такое, будто половину тела обожгло кипятком. Не помог даже бурлящий в крови адреналин, ведь я отключился почти сразу. Как оказалось, ты тащил меня на руках до самого медпункта. Лишь намного позже я случайно узнал, что ты тоже был ранен, когда ринулся ко мне, лежащему без сознания, пытаясь защитить от взрыва. Осколок стекла чудом не задел рёбра и прошёл по касательной. Дурак! Ты столько раз навещал меня, пока я валялся на больничной койке, но ни разу не сказал об этом. А я не заметил, ведь всё было как всегда.

Неужели я настолько привык видеть тебя сильным?

— Как был идиотом, так и остался. Переживаешь, винишь себя, что не смог защитить. Это так похоже на тебя, Чуя. Можешь отрицать, скрывать чувства, ругаться на меня, говорить, как сильно ненавидишь, но тебя выдают глаза. Твой взгляд всегда искренний. Каждый раз я не могу удержаться, чтобы не спровоцировать тебя. Наблюдать, как одна эмоция сменяется другой, — бесценно. И ты ведёшься, прекрасно зная об этом. — Я же сказал — царапина. Умирать от пулевого ранения не мой вариант. Хотел бы — уже давно застрелился. В мире существует много способов красиво уйти из жизни! Кстати, ты знал, что любовь тоже убивает? Прекрасный вариант, — глубокий вдох, затаив дыхание. — Скажи, ты меня любишь, Чуя? — Безумно, — тихо, на выдохе, смотря мне в глаза. Я уже говорил, что самосохранение — это не моё? От хорошего подзатыльника в глазах засияли звезды. — Ах, ты!.. — В следующий раз сверну шею. — Звучит не слишком романтично. Ты улыбаешься, зло поблескивая глазами. — Хочешь проверить? Правая рука рефлекторно прижимается к груди. — На этот раз поверю на слово. — Умница, — ты хрустишь костяшками пальцев, прекрасно зная, как меня передёргивает от этого. — Как страшно…

***

Из больших витражных окон открывается потрясающий вид на сонную набережную, освещённую мягким светом фонарей, которые отбрасывают причудливые узоры на стены просторной гостиной. Твой выбор пал именно на эту квартиру по двум причинам: из-за вида на твою любимую набережную, где ты обычно бегаешь по утрам, и большой гостиной. Мои вполне рациональные доводы о том, что добираться до штаба Мафии придётся целый час, тебя не вразумили. Что и следовало ожидать. Ты не любишь тесные пространства, занавешенные шторы и тишину. Обожаешь музыку, фильмы Тарантино и свою шляпу. Скорость, спортивные машины и рёв мотора. Дорогие сигареты, книги на французском. И, конечно же, коллекцию вин, куда ж без неё? Этот напиток словно отражение тебя. Каждая мелочь в доме говорит о тебе. Будто ты заявляешь всем и всему: «Хей! Я здесь! Это принадлежит мне».

И так было всегда.

Что до меня, то я абсолютно безликий в этом плане. Можно сказать, что в моей квартире пусто, за исключением небольшого «творческого беспорядка». Интересно, а фигурки из фантиков, валяющихся под кроватью, можно назвать коллекцией? Я никогда не был ценителем вина. Мне по душе виски, на крайний случай шампанское. Я люблю быть среди людей, и при этом оставаясь одиноким. Мне нравятся красивые девушки, звон металлических наручников и игра в покер. Ощущение адреналина, смешанное со страхом, медленно проникающее под кожу. Мечты о двойном суициде и крепкий кофе по утрам после бессонной ночи. Яркая осень и запах только что прошедшего дождя. Старый добрый джаз, играющий фоном в баре «Люпин», ночной город и плейлист, где на повторе стоит «Escala Palladio». Но больше всего мне нравится наблюдать за людьми. В такие моменты я ощущаю себя художником, который пишет картину. Человеческие эмоции стоят того, чтобы их запечатлеть. Что я больше всего ненавижу? Ненавижу рутину, собак и отчёты. Вид крови на своих руках, ненавижу боль, ведь она — главное доказательство того, что я всё ещё жив. Мафию и Огая, несмотря на то, что уважаю его. Чаще всего ненавидишь тех, на кого ты похож. Со мной именно так. Но больше всего я ненавижу себя, потому что понимаю поступки Мори-сана, потому что поступил бы так же, как сенсей. Из задумчивости меня выводит твой голос. — Что ещё? — ты устало трёшь переносицу, пытаясь подавить раздражение. — Ты время видел? Да мне плевать, что там у тебя происходит. Документы должны лежать на моём столе уже завтра. На том конце провода на долю секунды повисла тишина. Человек нервно пискнул что-то неразборчивое, видимо, понимая, что с ним будет, если он посмеет тебе возразить. — Не слышу ответа, — устало произносишь ты, беря в руки пачку сигарет. — Я-я всё понял. Простите, босс! — выпаливает подчинённый, тут же вешая трубку от греха подальше. «Босс». А тебе идёт, крошка Чу. Затылок ноет, а звёзды в глазах ещё не успели погаснуть, поэтому я оставляю усмешку при себе, присаживаясь рядом с тобой на диван. На улице снова барабанит дождь. Большие холодные капли лениво скользят по стеклу, размывая очертания спящего города за окном. В комнате царит почти интимный полумрак, нарушаемый неяркой полоской света из прихожей. Тихо, спокойно и легко.

В такие моменты слова совсем ни к чему.

Хотя молчать - это не совсем про меня. Порой меня бывает не заткнуть, таким образом я пытаюсь заполнить пропасть из пустоты, что бывает между мной и людьми.

С тобой можно молчать, Чу.

Понимать друг друга без слов? До встречи с тобой мне казалось это невозможным. Обычно весь наш диалог состоит из взаимных препираний и провокаций с моей стороны, и тем не менее я точно знаю: как бы далеко, глубоко я ни был послан, сдохнуть ты мне не дашь. — Жестоко ты с ним, — киваю в сторону мобильника. — Кто бы говорил, — ты вытаскиваешь из пачки сигарету, грустно усмехаясь. — Тебя это не касается. Сигарета зажата между тонких пальцев, но ты не спешишь прикуривать, продолжая гипнотизировать серебряную зажигалку, лежащую на столе рядом с ключами от машины. Твои пальцы нервно зарываются в рыжие непослушные волосы, взъерошивая их. Будто заворожённый, я смотрю на твой острый, задумчивый профиль, озаряемый пламенем зажигалки, пытаясь понять, о чём ты сейчас думаешь? Прикуриваешь. Глубокий вдох. Лёгкие наполняются дымом. Задерживаешь дыхание на долю секунды, прикрывая глаза. Медленно выдыхаешь, выпуская куда-то в пустоту тонкое кольцо дыма. Твой кадык слегка подрагивает, а губ касается почти блаженная улыбка. Если курить — то красиво. Накахара, чёртов эстет!

Ты молча протягиваешь мне сигарету.

Это была наша маленькая, негласная традиция. Если мы курили, то я всегда прикуривал от твоей сигареты. Это было что-то вроде благодарности за то, что мы прикрывали друг другу спины. Никто не говорил об этом, но этот жест был слишком личным. — Сантименты? — И не мечтай. — А врать ты так и не научился. — Либо ты умолкаешь, либо выходишь отсюда в окно. Объяснять оппоненту предельно доходчиво свою позицию — одна из твоих сильных сторон. Прямолинейный и честный — ты всегда был таким. А вот для меня это было чуждым. Лицемерие — оно как-то ближе. Нет, не так. Это проще.

Намного проще улыбнуться и замаскировать правду под маской фальши, чем кому-то открыться.

— Не пробовал обратиться к психологу? — Зачем? — Действительно, — выдыхая дым. — Зачем? — У меня есть ты. Ты не задаешь дурацких вопросов, не требуешь объяснений. А ещё у тебя есть мини-бар. Согласись, это намного лучше унылых лекций мозгоправа. Дым сигарет успокаивает, расслабляет. А после тёплого душа и выпитого алкоголя меня немного разморило. Так легко. Я облокачиваюсь на спинку старенького дивана, запрокидываю голову, прикрыв глаза. — А ещё у тебя есть диван, на котором хорошо спится. — Так дело в диване? — такой знакомый смех с хрипотцой нарушает доверительную тишину. Я не могу не улыбнуться в ответ, глупо пялясь в белый потолок. Практически вся мебель в квартире была новой, кроме этого, слегка потрёпанного временем дивана. Он был страшно неудобным, но почему-то именно на нём спалось всегда так сладко.

Особенно после заданий. Особенно рядом с тобой.

Каким макаром нам удавалось засыпать на нём вдвоём? Однушка на окраине города, в одном из спальных районов. Выжатые, словно лимон, мы заваливались к тебе в квартиру глубокой ночью, без сил падая на несчастный диван. Кровати не было, поэтому выбирать не приходилось. Обычно я ворочаюсь во сне, но здесь спал как убитый, стоило обнять тебя, зарывшись носом в рыжую макушку, пропахшую сигаретным дымом вперемешку с цитрусовым шампунем. Я спал совсем без снов, чувствуя тёплое дыхание на шее и железную хватку твоих рук, что держали меня за воротник рубашки. Ты говорил, чтобы я не смел распускать свои грязные лапы, однако почему-то именно твоя царская персона забрасывала на меня руки и ноги так, что становилось жарко. А утром меня обязательно спихивали с дивана, послав при этом в пешее эротическое. И как бы я ни доказывал, что не пытался приставать к тебе, и это ты обнимал меня, словно плюшевого зайку — всё без толку. — Ты напоминаешь мне бродячего пса, Осаму. Пропадаешь неизвестно где, шастаешь по каким-то помойкам, а потом как ни в чём не бывало заявляешься на порог моей квартиры. Что мне с тобой делать? Ты смотришь на меня выжидающе, совсем не замечая, как догорает фильтр. Я бы рад тебе ответить, Чуя, но сам не знаю ответа на твой вопрос. Поэтому, вздохнув, молча забираю несчастную сигарету из твоих рук и с остервенением тушу её в пепельнице. — Ода? Я отрицательно мотаю головой. — Расскажешь? Хотя, — горькая усмешка, — глупый вопрос. Конечно же, нет. Я слышу в твоём голосе нотки разочарования. Знаю, что хочешь помочь, ведь ты не можешь иначе. Ты даже не догадываешься, что уже сделал это, ещё тогда, семь лет назад, когда нам было пятнадцать.

«Нам».

Я замираю, смотря на тебя. Ты же ведь это тоже заметил, чиби? Как же странно это звучит: нас, нам, мы.

«Мы с тобой…»

Да. Всё верно. Именно так. Не ты и я, а мы. Словно это «Мы» синоним неделимости. Прости, Чу. Я не могу рассказать тебе, что я вижу во снах. Не хочу. — Еда в холодильнике. Твои вещи в сушилке. Подушка и одеяло ты знаешь где. Попробуешь стащить, уходя, мои сигареты — прибью! И не облизывайся на бар, животное. Вот ещё что, — ты достаешь из кармана брюк связку ключей. — Хватит ходить по квартире голым. Это бесит! — Не голым, а в полотенце. Я не виноват, что мои вещи промокли. — Тебя никто не заставлял тащить ко мне свою задницу. — Только не говори, что я тебя смущаю, — я хитро прищуриваюсь, отмечая, как стремительно розовеют твои щёки. — Клоун, — ты окидываешь меня быстрым взглядом, поджимаешь губы. — До сих пор злишься? Да. Глупый вопрос. Конечно злишься. — Пошёл на хрен! Это должен был быть романтический вечер, пока на пороге не появился ты, козлина. Ты хоть представляешь, что подумала девушка? Твою мать, Осаму! Ты же был совершенно пьян, лез обниматься. Пытался снять рубашку: «Я устал. Идём спать, Чу!» Да, неловко получилось. — Кто ж знал. Надеюсь, я не успел раздеться и смутить девушку. — Совсем охренел?! Ты с меня пытался снять рубашку, придурок! Вот же!.. Я чуть не подавился, закашлявшись сигаретным дымом. Упс, если честно, то я плохо помню этот момент. Пью я на самом деле редко. Редко, но, как оказалось, метко. Обычно стараюсь не надираться до беспамятства, но в тот раз сорвался. Решение прийти к тебе впервые за столько лет было спонтанным, а, может, не очень. Думал, что ты спустишь меня с лестницы, однако на утро я проснулся укрытый одеялом, моя рубашка висела на стуле, а подо мной скрипел до боли знакомый старый диван. Я нервно сглатываю, пытаясь скрыть улыбку. — Что сказать? Я умею произвести неизгладимое впечатление, — страдальчески откидываю голову назад, закрывая глаза. — Хочешь, я позвоню и скажу, что между нами ничего не было? — Завязывай шляться по барам. — Чуя, но ведь ты меня не выгнал. Мог спокойно захлопнуть передо мной дверь, но не сделал этого. Насколько я помню, вызванное девушке такси приехало очень быстро, — ухмыляюсь, видя, как ты сжимаешь кулаки. Резко встаешь, с глухим звоном кидая на стол связку ключей от квартиры. — Зачем? — Заебался, — на выдохе говоришь ты, направляясь в спальню. — Это многое объясняет, — задумчиво говорю я, смотря тебе вслед. — Да почти всё. Свет в прихожей резко гаснет, погружая комнату в темноту. — Спасибо, дружище, — шепчу, думая, что ты не услышишь. — Мы не друзья. Помнишь?

Помню ли я?

Конечно помню. Ведь ты сейчас цитируешь мои слова, сказанные когда-то. Нет, мне не стыдно за них. Наверное, потому, что это правда, Чуя. Мы не друзья, и никогда не были ими. У меня был друг, настоящий. Дружба с этим человеком для меня бесценна. Я не знаю, вернее, не могу подобрать слов для того, чтобы описать наш с тобой симбиоз, но это явно не дружба в привычном понимании этого слова. — Прости, забылся. — Те времена прошли, Осаму. Нам больше не пятнадцать. Но, — ты оборачиваешься, делаешь паузу, на короткий миг задумавшись о чём-то. — Если что, я рядом. В соседней комнате.

Меня вновь окутывает тишина, нарушаемая звуком разыгравшегося дождя за окном.

Я всё ещё смотрю на закрытую дверь, пытаясь собраться с мыслями. Ты прав, пора завязывать.

Мои демоны однажды утащат меня в бездну.

За всё, что я совершил, за все мои пороки меня уже давно заждались в Аду.

Нет, я не боюсь.

Наоборот, желаю этого.

Желаю, чтобы ты однажды спустил курок и дал мне то, чего я так хочу, чтобы прекратил этот ядовитый сон. Но ты ведь никогда не осуществишь мою мечту, не так ли, Чуя? Я прихожу сюда, к тебе, пытаясь отыскать ответы. Мори-сан любил повторять: «Убери эмоции, Дазай-кун, и останется просто ситуация, которую ты обязательно сможешь решить». Но я не могу. Я не могу игнорировать эмоции. Не могу не реагировать на тебя. Я всё время задаюсь вопросом, что с нами не так? Что мы такое? И почему, почему я продолжаю приходить к тебе, а ты каждый раз позволяешь оставаться у тебя до утра? Ведь так не должно быть. Это похоже на игру «Кто кого». Будучи профессиональным дознавателем, я часто «играл» в такие игры с пленниками Мафии. Дикий азарт. Выбить информацию из человека, не отступать, пока не получишь ответы. И я всегда получал то, что хотел. Наигравшись, мне становилось скучно. Скука — что может быть отвратнее? Когда ты не видишь смысла в жизни, не видишь её красок. Стоит ли жизнь того, чтобы я её желал? Я задавался этим вопросом не раз, но ответа не находил. Так было, пока я не встретил тебя. Яркий, напористый, сильный, всегда бьющий в полную силу, вызывающий неподдельный интерес и давно забытый детский трепет. Ты оказался тем, кто смог противостоять мне. Задевая и задевая за живое, в то время, когда я уже давно похоронил себя. Сколько бы масок я не менял, ты видишь меня, Чуя. Это чертовски раздражает! Ты видел меня всякого: пьяного, под наркотой, сломленного. Видел мои руки по локоть в крови. Ты вынимал меня из петли, знаешь все мои шрамы, знаешь, как никто другой, каким уродом я могу быть. Только ты знаешь, какую марку оружия я люблю, какой кофе предпочитаю.

Глубокий вдох.

Надо остановить этот проклятый поток мыслей и просто выдохнуть. Иначе можно сойти с ума. Встаю, прохожу мимо окна, решительно направляясь к мини-бару, но на полпути останавливаюсь. Нет. На сегодня с меня хватит, ты прав. Мой взгляд цепляется за этикетку текилы. Точно такую я подарил тебе когда-то на день рождения, вместе с… Осматриваюсь, пытаясь её найти. Неужели… Сердце радостно отстукивает ритм, когда я замечаю старую гитару рядом с барной стойкой. О том, что ты хочешь научиться играть на гитаре, знал только я. Гитара и правда старая, но ты её до сих пор хранишь. И судя по всему, играешь, иначе убрал бы её в чехол. Я ещё помню, как ты учился играть, с каким азартом перебирал струны, действуя мне на нервы. На обороте даже остался мой рисунок — два скрещенных пистолета и надпись: «Чибику от Бродяги. Не сдохни без меня! 29.04. Двойной Чёрный». За окном всё сильнее хлещет, шумит дождь, и мне кажется, смотря на эти пистолеты, что я слышу выстрелы.

Выстрелы…

А ведь именно ты был тем, кто видел, как я впервые расстреливаю человека, Чуя. В тот момент я был на грани эйфории, чувствуя почти безграничную власть. Тяжесть оружия в руке была такой привычной. Именно тогда я впервые сорвался. Даже не так, заигрался. Меня остановил твой удар: «Он уже мёртв. Не трать патроны зря». Я ожидал чего угодно, но не этого. Я был растерян, только виду не подал. Что с тобой не так, Накахара?! Ни отвращения, ни страха. Ты спокойно пошёл вперед, оставляя меня в недоумении. Каждый раз, когда я думаю, что знаю о тебе всё, ты заставляешь меня усомниться в моих же мыслях. Ты безрассудно доверился мне в бою, несмотря ни на что. Млять, да мы с тобой даже толком знакомы не были, но я почему-то знал, что ты будешь рядом, знал, что сможешь, а ты поверил мне. Без слов, без клятв. Я машинально сжимаю в руках ключи, что ты мне отдал. Вновь оборачиваюсь к двери, ведущей в твою спальню.

Что же мы такое?

Мы ненормально-аномальные соперники, которые прикрывают спины друг другу, невзирая ни на что? Смесь жестокости и ненависти, вечного стёба и адреналина, что сметает всё на своем пути? Дуэт одарённых? Или что-то большее? Мы слишком хорошо знаем друг друга, Чуя. Признаться честно, я втихаря восхищался тобой: твой мощью, тем, какая сила заключена в тебе. Конечно, я никогда не скажу об этом и не признаюсь даже под страхом смертной казни. Хотя страх ли это будет? И всё же… Вопреки всей хрени, что мы с тобой перенесли, я так и не смог назвать тебя другом.

Почему?

Это «почему» выбивает меня из колеи. Осторожно, чтобы не разбудить, открываю дверь в твою комнату. На цыпочках, крадучись, подхожу к шкафу. Первая полка сверху. Тёплый плед и подушка как всегда были на своих местах. Однако ходить полуголым и правда было не совсем удобно. Я уже хотел было стащить твой халат, когда взгляд зацепился за спортивные штаны и футболку, аккуратно лежащих рядом с моим «спальным набором». Почему-то эти вещи показалась мне до боли знакомыми. Серьёзно? — И не благодари. Оборачиваюсь, с нескрываемым интересом смотря на твою спину. Из-под одеяла виднелась рыжая макушка. Я не смог сдержать улыбки. — Я думал, что ты сожжёшь их. — Как видишь, не сжёг. А теперь свалил на хрен отсюда. Ты с головой накрываешься одеялом, но я всё равно успел заметить, как покраснели кончики твоих ушей. — Не спится? — закрывая шкаф. — Уснёшь тут, когда по квартире шастает бинтованная мумия. — Я сейчас без бинтов, — вкрадчиво говорю я, ожидая твой реакции. — Зараза! Ты резко садишься на постели, бросая на меня враждебно-выжидающий взгляд. — Почему нельзя молча одеться и свалить из моей комнаты? Я пожимаю плечами. — Тогда это буду уже не я. Да что такого-то? Ты же меня и раньше голого видел. Без футболки-то точно. — Нам уже не пятнадцать. И это было раньше, сейчас всё иначе, придурок! До меня дошло. Неужели после стольких лет ты чувствуешь себя уязвлённым? — Чу… — Ни слова, — ты предостерегающе замахиваешься подушкой. — Я ещё ничего не успел сказать, — удивленно вскидываю брови, видя, как ты прицеливаешься. — И даже не пытайся. Иначе будешь ночевать на лестнице. Вовремя заткнуться и замолчать, когда ты злишься? Конечно же нет! Если я рядом с тобой — это априори невозможно.  — Так значит, всё же любишь, — выпаливаю я на одном дыхании, стараясь открыть дверь раньше, чем получу по заслугам. Не судьба! Ты резко вскакиваешь, швыряя в меня подушкой. Я не успел увернуться. Теряя равновесие, хорошенько долбанулся о дверной косяк. — Ты живой? — К сожалению, да. Ты подходишь ко мне, помогая встать. В голову приходит шальная мысль. — Чуя, можно мне лечь с тобой, как раньше? — А?! Совсем сбрендил? Нет, конечно. Повисла неловкая тишина. Ты резко останавливаешься, машинально сжимая край подушки с такой силой, что побелели костяшки пальцев. Твои плечи и спина напряжены, это видно даже под чёрной футболкой. Ты опускаешь голову, собираясь что-то сказать. — Осаму, мне… — Жаль? Мне тоже, — тихо говорю я, перебивая тебя. Ты оборачиваешься, испытующе смотря мне вслед. — Да что с тобой не так? Слышу твой шёпот, закрывая за собой дверь.

Прости меня, Чуя. Мне действительно жаль.

В комнате тихо. Барабанящий доселе дождь наконец-то утихомирился, и из-за тёмных туч вышла Луна. Её мягкий свет проникает в огромные окна, разгоняя темень. Если бы и в моей душе так же можно было разогнать весь этот мрак, который пожирает меня изнутри. Телефон, лежащий на столе, протяжно пищит, посылая меня «в далёкое пешее» — батарея разрядилась, а зарядки под рукой нет. Чёрт с ним! Будить тебя, когда на часах три сорок пять, равносильно самоубийству. Я, конечно, не против, но сомневаюсь, что моя смерть от твоей руки будет безболезненной. Я переворачиваюсь на спину, устремляя свой взгляд к потолку. Ненавижу белый цвет. Он всегда казался мне слишком чистым, простым, слишком…одиноким? Когда я смотрю на него, то вспоминаю слова: «Можно ли вынести жизнь, если никто не говорит тебе: «Хорошо, что ты есть на этом свете!». Я начал понимать это, только уйдя из Мафии. Никого не жалеть: ни себя, ни других. Это правило, которое я усвоил, будучи Исполнителем. Я следовал ему сколько помню себя в организации. Пока в моей жизни не появились дорогие мне люди. Кажется, кто-то из великих как-то сказал: «Мир твоего прошлого никак не связан с тем, кем ты являешься сейчас». Это не совсем так. Сейчас я как раз таки пожимаю плоды своего жестокого, тёмного прошлого. В то время весь мир казался мне чёрно-белым. Именно так. Я не видел разницы между светом и тьмой, и это правда. Привык терять то, что мне дорого… Нет. Я лгу. Не привыкну. Никогда. Терять больно, а я ненавижу боль.

***

— Если я не успею помочь, ты умрёшь. Я позволю тебе выбрать. — Ты позволишь? Когда ты так говоришь, значит у меня нет выбора. Выбора и правда нет, кроме как вновь довериться мне. Ведь ты не привык отступать. Оборачиваешься, снимая перчатки. — Я буду тебя ждать, Дазай. Взгляд прямой, без страха. Я молча киваю, смотря в твои глаза: доверчивые, полные уверенности, что я приду.

«О, дарители тёмной немилости, не тревожьте меня вновь»

Каждый раз, когда ты произносишь эти строки, моё сердце пропускает удар. Кровавые узоры, подобно цепям, оковывают твоё тело, расползаясь от рук к шее. Они медленно просачиваются под кожу, сплетаясь с тобой воедино. Глаза заволакивает белая непроницаемая пелена.

Ты горбишься, опуская руки, и делаешь шаг навстречу смерти.

Земля содрогается под тобой, огромные каменные глыбы взмывают в воздух. И я слышу, слышу твой смех: дикий, нечеловеческий, от которого кровь стынет в жилах.

Гравитация поглощает тебя, Чуя.

Вокруг хаос из трупов, рек крови и чёрного пепла. А под ногами выжженная дотла земля. Запах гари, смешиваясь с кровью, мешает дышать, оставляя на языке горький, металлический привкус страха. Я пытаюсь сделать вдох, но не могу. Задыхаясь, падаю куда-то во тьму.

Ничего и никого не осталось. Только мы с тобой.

Ты стоишь на руинах, продолжая дико смеяться. Красивые рыжие волосы испачканы спёкшейся кровью. Твои руки содраны в кровь, а на губах играет безумный оскал. Губы окровавлены, и я вижу, как из уголков рта бежит тонкими струйками кровь, как она медленно стекает по подбородку, капает на белую рубашку, оставляя огромное багряное пятно. — Чуя! Но ты уже не слышишь. Прикоснуться к тебе — это всё, что важно. Я бегу, не чувствуя собственных ног. Спотыкаюсь, падаю. Пытаюсь встать, но не могу. Что-то не пускает меня к тебе. Оборачиваюсь. Руки! Чёрные, костлявые руки, выползающие из мрака! Они держат меня за ноги. Не получается идти, значит надо ползти к тебе! Страх накрывает с головой, моё сердце сейчас разорвёт грудную клетку. Я ползу изо всех сил по выжженной земле, сдирая руки в кровь, ощущая, как под ногти врезается вся эта гарь. Я должен, должен взять тебя за руку! Я смотрю тебе в спину, тянусь к тебе всем телом. — Чуя! Ты оборачиваешься, рыча, точно дикий зверь. Всё твоё тело сотрясается от ярости и боли, ты сжимаешь кулаки, из последних сил пытаясь не потерять человечность. Без толку! И ты кричишь, кричишь в предсмертной агонии. Моё сердце остановилось. Я слышу только твой вопль, переходящий в хрип, и бьющуюся набатом кровь в висках. Ты падаешь на колени передо мной, захлёбываясь собственной кровью. По моим щекам бегут горячие слёзы. Ты лежишь на земле, повернув в мою сторону голову, протягиваешь ко мне руку. Я пытаюсь дотянуться до тебя, ещё, ещё немного… Всего лишь мгновения, мне не хватило всего лишь пары сантиметров, чтобы коснуться тебя.

— Я жду тебя, Дазай! — ЧУЯ!

***

— Осаму, Осаму! Очнись, Осаму! Резкий вдох. Воздуха не хватает, в горле пересохло. Что произошло? Облизываю губы, нервно сглатывая. Где я? Тело то и дело прошибает холодный пот, руки дрожат, а в глазах застыл ужас. Я всё ещё пытаюсь осознать, что со мной? Сердце бьётся где-то в глотке, кажется, я слышал чьи-то крики. Эти крики были моими? — Эй, всё хорошо. Я с тобой. Знакомый до боли голос возвращает в реальность, а тёплые руки, касающиеся скул, помогают выдохнуть. — Чуя!

Ты рядом. Живой!

Это всего лишь кошмар, очередной кошмар. Ничего не соображая, я рывком притягиваю ошарашенного тебя к себе, заключая в объятия. Чувствую, как бойко бьётся твоё сердце, тепло твоего тела, как ты несмело обнимаешь меня в ответ, гладишь по спине, волосам. — Ты живой, живой, — шепчу, зарываясь носом в рыжую макушку, ощущая такой родной запах твоих сигарет. — Задушишь, — шепчешь ты. Но я лишь сильнее стискиваю хватку. В голове пульсом бьётся: «Жду тебя, Дазай!» — Если ты и сейчас скажешь, что это меня не касается, я тебя ударю, — ты немного отстраняешься, выпутываясь из моих объятий, но продолжаешь сидеть так близко. Кладёшь руку мне на грудь, сжимая футболку. Пытаешься поймать мой взгляд, но я опускаю глаза, не смея посмотреть на тебя. — Ты кричал моё имя во сне, звал меня. Что тебя так мучает, Осаму?! — с волнением в голосе спрашиваешь ты, грубо встряхивая меня, чтобы привести в чувства.

Глубокий вдох. Медленный выдох.

— Мне снится, — пауза. — Как ты умираешь, — тихо говорю я, ощущая, как по телу вновь пробегает дрожь. Каждое слово отдаётся болью в сердце. Не хочу, не хочу это произносить вслух. Я машинально беру тебя за запястье, сжимая его. Мне физически необходимо чувствовать, что ты рядом, Чуя, чтобы сковывающий страх наконец отступил. — Что? Я лишь киваю в ответ на твой вопрос, оставляя на твоём запястье синяки, но ты даже не поморщился. — Всего лишь мгновения, мне не хватило всего лишь мгновения, чтобы прикоснуться к тебе. — Смотри на меня, Осаму! — ты сильнее сжимаешь ткань футболки, не давая мне возможности уйти от ответа. И я чувствую, как моя маска трескается по швам. Натянутые до предела нервы рвутся, словно струны, с протяжным звуком. — Что ты хочешь знать, Чуя? Ты же сам всё видишь. Мне страшно. Осаму Дазаю, которому ты так слепо доверяешь свою жизнь, — страшно! — я поднимаю голову и теперь смотрю тебе прямо в глаза. — Я не хочу больше терять родных мне людей, не хочу видеть твою смерть, потому что ты мне дорог! Ты — единственный близкий человек, который у меня остался, Чуя. Я пытаюсь встать, но ты резко хватаешь меня за шею, заставляя столкнуться с тобой лбами.

— Не смей сбегать! — шипишь ты, с вызовом смотря мне в глаза.

Так близко, что я чувствую твоё дыхание на своих губах, вижу, как расширяются зрачки твоих глаз. — Зачем? — у самых губ, затаив дыхание. — Затем, что это моё дело, кому доверять. Я верю в тебя, придурок! А ты — в меня. Ты же знал, что я смогу найти тебя и захочу врезать. Ты верил, что я могу справиться с этим чудовищем. И я точно знаю, что ты не дашь мне умереть. А если я и умру, то вместе с тобой. Мы умрём вместе! И не смей говорить, что это не так! Ты резко замолчал. Мои глаза распахнулись. Сказанные тобой, полные решимости слова заставили замереть, а сердце — биться чаще. — Не одному тебе страшно. Не ты один боишься потерять, ошибиться. И это нормально. Ты человек, а не бездушный монстр. Мне тоже бывает страшно, Осаму. Пока я рядом, не вздумай бояться! Чуя… — Не буду, — шепчу, улыбаясь тебе в ответ. Осторожно, почти невесомо касаюсь твоей щеки, провожу за ухом, заправляя непослушную рыжую прядь. Ты вздрагиваешь, но так и продолжаешь держать меня за шею, притягивая к себе. — Спасибо, — шепот у самых губ, чувствуя, как участилось твоё дыхание. — Не-не за что, — сбивчиво в ответ. Железная хватка ослабевает, ты отпускаешь меня, вставая с дивана. — Двигайся давай. Сегодня я буду охранять твой сон, принцесса, — спокойно говоришь, бросая на диван подушку. И снова ты заставляешь меня улыбнуться, устраиваясь поудобнее с тобой рядом на нашем старом диване, как раньше. Ты по-хозяйски забрасываешь на меня ноги, обнимая, держа крепко за воротник футболки. Как же мне этого не хватало! За окном начало светать. Сквозь ночной сумрак стали пробиваться розоватые отголоски приближающегося рассвета. — Чуя? — М-м-м? — сонно бормочешь в полудрёме. — Почему ты тогда вернулся? Ты на секунду оторвался от подушки, посмотрел куда-то сквозь меня, будто вспоминая о чём-то. — Почувствовал что-то. Ты в тот раз впервые сказал правду. — В чём? — В том, что мы с тобой не друзья, — ты ложишься обратно, устало прикрывая глаза. Повисла недолгая тишина. Не та, от которой становится неловко, а другая. Та, которую не хочется нарушать. Рядом с тобой тепло, и я будто оттаиваю, решаясь спросить ещё раз. — Чуя? — Млять, что ещё? — Ты меня любишь? — спрашиваю я полушутливым тоном, хотя в душе у меня сейчас бушевал ураган. — До смерти! А теперь заткнись и спи уже. — И я тебя. До смерти, — шепчу, оставляя невесомый поцелуй у виска, вновь ощущая твоё дыхание на своей шее и стальные объятия, которые не дадут мне упасть. Мори был прав. Я прихожу к тебе, ища ответы, но вся проблема в том, что ты — её решение, Чуя. Одасаку смог увидеть во мне свет, а ты, ты смог принять мою тьму, всего меня целиком. Таким, какой я есть. Рядом с тобой я «полноценный». Но несмотря на всё это, мы не друзья.

Знаешь, а ведь я, кажется, знаю ответ…

***

Осаму так и не смог сомкнуть глаз. Он лежал рядом с рыжиком, прислушиваясь к его тихому сопению, и впервые за долгое время ощущал себя хоть немного счастливым. А утром следующего дня Чуя обнаружит на столе записку, написанную быстрым и резким почерком.

«Ты прав. Мы не друзья. Мы — напарники, а это намного больше. P.S. Спасибо за ключи и за сигареты! :)» О. Д Бродяга

— Чёртов Дазай!