Очки-очков-очкам-...

Что душа все так же счастью(с)

Ваня сидел в темноте, потому что... Ладушки, никакой реальной причины сычевать над ноутом до привязчивого мелкого песка в глазах у него не было, просто у Мирона — просто Ваня сидел у Мирона. Ваня сидел у Мирона, вот совсем у — аж на кровати Мирона, и под жопой у Вани примостилась толстовка, с утра забытая Мироном, и где-то в животе у Вани с самого утра (сумбурно-суетливого, «бля, Вань, съёмка же…», дохуя полезный завтрак сигаретой в окно, нервячок рабочий, привычный, а все равно — утра с Мироном) вязко шугалось по углам и всяким кишкам «бля-бля-бля». Ваня на это дело успешно забивал, но только потому, что свет не озарял его больную (большую) душу, в смысле свет не разливался по комнате, в которой все было — Мирона. Про Мирона, про Мирона была кривоватая книжная стопка в углу, забытая на кровати темная толстовка и кровать, и старый зарядник под этой самой кроватью, и раствор для линз на подоконнике, и то, как Мирон собирался утром на съёмку: конечно, идея-то охуенная, и для ребят… для ребят, за которых Мирон проел плешь не только ему, Ване, в этот год, но и дофига кому ещё, а сам… А сам Мирон сегодня утром скатился с кровати энергичным колобком, и пока Ваня вполголоса матерился на ебейшую темь за окном и на всяких дохуя инициативных «менторов, бля», он вернулся в комнату — бритый, остро пахнущий всякими мазилками для ебала (и после). Вернулся и мимоходом дёрнул с Вани одеяло — и Ваня заматерился активнее и громче, но Мирон продекламировал что-то навроде: — Я пришёл к тебе с приветом, рассказать, что солнце встало, — и чего-то там ещё «горячим светом», и про «затрепетало» ещё было, но Ваня спрятал под подушку голову (а спрятать под подушку детское какое-то своё, жаднючее и ублюдочно-обидчивое «не ходи никуда, нахуй все съемки на свете, и работу, и ответственность, и коман…» у него не сильно получилось, и поэтому потом Ваня курил рядом с Мироном в кухонное окно и молчал). Мирон вызвал машину и свалил затемно, а теперь тоже было темно, и Ваня не вдуплял — куда он проебал день. Вообще Ваня периодически не вдуплял, почему ночевать у Мирона «ближе» и «удобнее», а в окно на Мироновской кухне вкуснее курится. Почему Мирон может стоять к Ване спиной — обычной самой, сутуловатой спиной: чёрная футболка, под затылком резкая складка, лопатки, шея, уши круглятся кверху и немного торчат — а Ваня в спине этой видит пьяную, необидную-незлую усмешку прозрачных чужих глаз: «попал ты, Вано». Почему Мирон засыпает на левой половине кровати, когда на правой Ваня лежит вообще-то, вообще спокойно засыпает, влет, поворачивается голой спиной, затылком, шеей — можно, типа, Вань. Можно смотреть (все музеи мира нахуй идут, пожалуй), можно трогать — губами, ртом — Мирон тогда начинает дышать размеренно, глубже, Мирон подставляется под чужие губы и рот (под его, под Ванькины губы и рот), даже когда засыпает на левой половине кровати, Ваня чувствует себя гребаным Индианой Джонсом в такие моменты и старается не… Не усердствовать, вот. Потому что Мирон спит, бля, рядом, и это оказывается вдруг важным — важнее, чем то, как у Мирона заполошно и пьяно трясутся ресницы, если целовать его разъехавшиеся колени, колени, живот, дугу рёбер, всё-всё-всё… Всё, нахуй. Ваня сидел в темноте и про это всё почти успешно почти не думал. Глаза ныли привычную и доставучую песню: Рудбой, тупая псина, дай нам отдохнуть, выключи ноутбук, пиздуй умойся, пройдись, огля… Оглянись по сторонам и упрись близоруко во все про Мирона, в Мирона, в Ми… нахуй. Когда входная дверь щёлкнула очень негромко и знакомо, Ваня не захлопнул крышку ноута сразу. А Мирон сразу — от входной двери и ебучей за ней ночи — пошёл в комнату с Ваней. Комната-с-Ваней — аттракцион нечеловеческой глупости, кто-то просидел на блядской кровати весь блядский день (пару раз сгонял отлить и один — завернул на кухню, не потому что проголодался, а потому что «надо», вроде как, но вся наличествующая у Мирона на кухне жрачка не возбуждала даже фактом своего наличия), спешите видеть! Комната-с-Ваней осталась в темноте — Мирон перевалился через порог и рухнул на кровать — рядом. — Бля, как же я заебался, — сказал Мирон в кровать отчаянно и глухо, а потом перевернулся на спину. — Но как же охуенно выйдет, Вань, они через голову не то чтобы перепрыгнули, они перелетели нахуй, а Виталя вообще придумал фишку такую, чтобы, — Мирона понесло. Ваня, в принципе, знал, как это у него — разгорается, разгоняется, дальше и больше, но каждый раз охуевал как в первый. Вот Мирон Янович изволили умирать телом и духом — и голосом, а вот у него дергаются в воздухе руки, и Ване очень стыдно, что он кажется потерял нить повествования на первом ещё «голубе» из шести… пяти, этот, который уебан, отказался, вроде, но Ваня потерял нить сюжета и линию — тонкую красную черту, которая всегда говорила: «Евстигнеев, а сейчас начинается с твоей стороны какая-то хуйня» — че, в первый раз, что ли, потерял? Так — в первый. На Мироне очки. На Мироне явно съемочная рубашечка, у них там стиль, ага, рубашечка, а поверх неё самая обыкновенная джинсовка, и штаны Мирон переодел явно, а вот очки… Таких очков у Мирона нет — не было, и Ваня остро-остро осознал, почему — не было, не надо бы, вот такое запретить бы на законодательном высшем уровне, пожалуйста — эти очки чересчур простые: тонкая оправа, круглые, большие. Обычные. Нихуя они не обычные, в темноте комнаты хватает света — из коридора, где Мирон разувался и звенел ключами, из-за неплотно задвинутой шторины, света хватает, чтобы Ваня разглядел. Каждую ресницу в отдельности, очки делают и без того охуенно лупастые еврейские очи ещё — больше, и Ване бы вывезти конечно — конечно, вывезти такое нельзя. — Ты чет отлетел, а, Вань? — Ваня Мирона услышал-то еле-еле. Через шум морского, бля, прибоя в башке и ладонях: глаза-очки-глаза-хочу-хо-чу-хо… Ваня Мирона услышал, но лучше бы, конечно, не, потому что Мирон легонько толкнул его рукой в бедро, и от этого движения блядские невозможные очки у него чуть-чуть съехали по блядскому невозможному носу, и Ваня издал какой-то странный и неприличный звук, просто потому что не смог — не, и Мирон… Мирон понял. Мирон обладал нечеловеческой способностью на этот — на Ванин — счёт, Мирон подобрался и спросил ещё раз: — Вань?.. — с внешней ебанутой ленцой, но его рука вернулась на Ванино бедро и устроилась там хозяйским самым образом, и Ваня бы умер весь, но кусочком домашних штанов остался бы навечно вот там, весь там, под чужой горячей ладонью. Ваня открыл рот и закрыл его сильно, резко — аж зубы клацнули. Потому что, что — «Вань», не скажешь же… «Я хочу тебе на очки эти блядские кончить, Мирон. На лицо. Тебе на лицо, на очки, в смысле — в рот хочу выебать, тебя, твой рот — большой, в уголках сухой и тресканый, а изнутри мокрый, скользкий, тёплый-тёплый, бля, хочу, Мирон — знаешь как, ты весь день с пиздюками своими, пиздел не затыкаясь, я знаю, как ты работаешь, они тебе в рот заглядывали, а я хочу в твой рот, в горло тебя — глубоко, сильно, чтобы давился, текло, капало. Бляяя, Мирон, бля…» Ваня про это не сказал, а Мирон все равно понял. — Я грязный, Вань, — сказал Мирон и медленно — напоказ, сука — лизнул нижнюю губу. Как будто Ваня не слышал, как он заперся домой пару минут назад. Заперся со съёмки, а не из душа, с площадки, там свет горячий, плотный всегда, а здесь — с Ваней — темно и кровать, и… — Я так заебался, — сказал Мирон, — что меня не хватит на… Как будто Ваня уебок полный. Как будто не сечет фишку, не видит, не шарит. Гондон озабоченный, извращенец, мудак, утырок… — Только если сам, Вань, — сказал Мирон и сполз с кровати — смешно, неудобно, задом. Он сполз коленями на пол, а его острое уставшее лицо с мультяшно большими глазами и длинным ворсом ресниц смотрело на Ваню с края кровати через ломающую Ванин мир оправу круглых простых очков. Ваня подумал, что озабоченным гондоном, мудаком и утырком-извращенцем он назовёт себя потом. Мирон отодвинулся чуть-чуть, чтобы Ваня смог спустить с кровати враз ослабевшие ноги. Мирон цепко взял Ваню за колени и склонил голову набок. — Очки, — начал Мирон… — Оставь, бля! — перебил его Ваня на полуслове, горячо и громко, аж сам прихуел от того, насколько нелепым это вышло. — Пожалуйста, Мир, я… Мирон посмотрел снизу вверх — колюче, внимательно. Рентгеном просветил Ванино тупое нутро, и Ваня уже приготовился согласно кивать: «ну да, так-то прихуел», потому что всё это невыносимое и ебанутое — с кончить на лицо, на круглые прозрачные стекла, чтобы текло, бля, капало, это всё порнушное и уебищное, ну, было реально так себе, и… — Можно, Вань, — сказал Мирон и моргнул ресницами медленно-медленно, задумчиво, — только… «Только я для тебя всё сделаю, глупый-глупый Мирон Янович». — Свои надень, — сказал Мирон, — в равных условиях… будем, слепошарые. Я, например, землеройка, а ты, Вань, крот — из мультика того наркоманского, где… Ванины валялись на подоконнике, но оказались у него в руках образом самым магическим — «акцио, очки» типа. Ваня своих не стремался, просто зрение у него было получше, чем у того же Мирона, да, и вообще — были линзы, если чего, а очки… В очках Ваня чувствовал себя инородным телом, а сейчас Ваня чувствовал только то, как Мирон лез горячими пальцами ему в трусы, и очки совсем — никому — не мешали. Ваня отстранил Мирона острожно, но жестом до пизды понятным и говорящим. Ваня хотел сам. Все — сам. Мирон выдохнул через нос — медленно, сильно — и согласился. Молча. Молча опустился на пятки, молча сложил на коленях руки — пристойно и аккуратно, молча приоткрыл рот — не широко, но у Вани все равно дёрнулся сильно и немножко больно в трусах хуй, а сильнее и больней (и привычней) у Вани дернулось в животе что-то жалкое и мягонькое — нежное. Ваня это мягонькое и сопливое внутрь поглубже прогнал, потому что Мирон перед ним был на коленях и приоткрыл большой тресканый в углах рот, и очки у него в темноте поблескивали заметно, ярко, и… Хуём Ваня толкнулся сразу глубоко и плотно — по языку, с усилием прижимая скользкий и мокрый чужой рот изнутри. Ваня сразу положил на чужую колючую башку обе ладони — и насадил Мирона на свой хуй: сначала до половины, а потом Ваня не выдержал и полез гладить пальцами — прямо под покосившиеся очки, по растянутым Ваниным хуем щекам, глаза у Мирона заслезились, но он не дёрнулся назад, не замычал протестующе, а сделал губами хорошо и тесно, жарко, и заглотил сильнее. Сам. Ваня укоризненно покачал головой и в ответ на это вот инициативное проявление выдернул хуй у него изо рта. — Давай без самодеятельности, а, — сказал Ваня и несильно шлёпнул Мирона по мокрой щеке головкой. Мирон блеснул зрачками, но промолчал, и Ваня — в благодарность какую-то ебанутую и сильную — наклонился к нему поцеловать. В кончик носа, летуче, быстро, а потом Ваня взял Мирона за затылок крепко и жестко, всеми пальцами и сказал: — Не дергайся, блядь. Ебать Мирона в рот так, чтобы с него не слетели очки, оказалось филигранной почти задачей — в Ванином состоянии. Когда яйца тяжело шлепались Мирону под подбородок, когда по спине Ваню продирало горячими длинными спазмами, когда Мирон сглатывал мелко-мелко и часто — и разрешал. Разрешал ебать себя в рот, он не пытался сосать, использовать язык, поражать техникой горлового минета — неа. Мирон держал большой тресканый в углах рот широко открытым, Мирон не закрывал слезящихся глаз и не стремался бегущих слюней, капающих на съемочную реквизиту рубашечку. Вот и всё. Ваня толкался сдержанно, очень старался, по крайней мере, потому что очки тряслись у Мирона на переносице и сползали всё ниже и ниже. А потом — чувствуя, как растёт в животе ком горячего снега — Ваня достал мокрый и пульсирующий с отдачей до самой черепушки хуй из Мирона и его прорвало. Сначала Ваню, не хуй: — Блядь, какой ты, Миро, подожди, подожди, хороший, мой, очки эти твои блядские, какой, — Ваня дрочил себе неаккуратно, рвано, подольше, подольше, поскорее, скорей, — как я тебя, можно, а… Ваня не успел понять, закрыл ли Мирон глаза — там, за круглым прозрачным стеклом очков. Сперма попала не только на них, а ещё на мокрые вспухшие губы, на выдающееся еврейское наследие носа, на острый кадык и немного на реквизитную рубашечку. Ваню ебнуло с такой силой, выкрутило, выгнуло оргазмом, что хуй его знает — не остановилось ли у Вани на секунду сердце, наверное, нет. Ваня не умер, Ваня протянул трясущиеся самым сильным отходником пальцы к тому, что текло, жгло, капало, и снял с Мирона заляпанные очки. Сам. Это было самое ебанутое чувство блядской какой-то гордости, что ли, потому что после этого Мирон только проморгался осторожно — на ресницы все-таки попали отдельные капли. Проморгался и посмотрел на Ваню снизу вверх, и спросил: — Вань?.. Как будто это он должен был волноваться. Голос у Мирона был выебанный, сорванный, и заслуга в этом была не одного Вани сегодня, но все равно… Голос у Мирона был выебанный, хриплый, лицо у Мирона было в сперме, а руки до сих пор на коленях — пальцы белые-белые, стиснутые вместе. Ваня его умываться одного не пустил — за ручку, бля, отвёл. В ванной Мирон морщился от света, а Ваня не мог отлипнуть от его мокрой шеи — языком, губами, близко, тесно, «ну грязный же, Вань, погоди». Ваня залез Мирону под ремень, пока Мирон отфыркивался водой. У Мирона стояло — хорошо так, крепко, и Ваня заскулил от непонятного довольного восторга — внутри, а снаружи — в ванной — Ваня навалился на Мирона со спины, несильно навалился, конечно, и отдрочил ему — умытому, лупастому, с бритой его и тяжелой и горячей башкой, запрокинутой Ване на плечо, и с мокрым изломом вытраханного рта, и с лопатками под реквизитной рубашечкой, и… Грязные реквизитные очки Ваня положил на подоконник — рядом со своими. Мирон уже посапывал фигуристым носом в подушку, он отрубился ещё на полпути от ванной, походу, и Ване пришлось сгружать его сонную горячую тушку под одеяло, и накрывать, и вообще. Ваня сидел в темноте, но теперь в темноте вместе с ним были заляпанные спермой очки с круглыми стёклами и тоненькой блескучей оправой, было чужое размеренное и громкое дыхание, чужой запах, был Мирон. Был Мирон, и это делало темноту нихуя не темнотой. Вот.